Царство Флоры Степанова Татьяна

Глава 24 ВЗГЛЯД НА КАРТИНУ

Аля покинула стены розыска с такой поспешностью и таким лицом, что дежурный на КПП, которому она сунула под нос отмеченный Колосовым пропуск — знак свободы («пока что идите гражданка Ойцева, но скоро мы вас снова вызовем»), проводил ее суровым многозначительным взглядом.

Почти бегом она ринулась в направлении Тверской. Возле телеграфа ее окликнул по имени знакомый голос:

— Радость моя! Наконец-то!

На стоянке у телеграфа стоял «Вольво». Стекла были опущены, за рулем сидела Фаина.

Аля ускорила шаг.

— Радость моя, ты что? — Фаина выскочила на тротуар. Зацепилась высоким каблуком за выбоину в асфальте, едва не упала, неловко схватилась за дверь, сломала ноготь. Аля уносилась прочь, не чувствуя под собой ног. — Подожди, ты куда? Я здесь, я два часа тебя жду, там менты припарковаться не дали! Радость моя! — Фаина бросилась за ней, кое-как закрыв машину, забыв про опущенные стекла, забыв про свой пиджак на заднем сиденье и сумку.

«Радость моя!» — эхом аукнулось в проходном дворе, ударилось о закрытые железные ворота почтового отделения. Аля, не оборачиваясь, завернула за угол, убегая все дальше вверх по Тверской. Они с Фаиной на какое-то мгновение словно поменялись местами, и теперь она повторяла, словно эхо, словно заигранная шарманка: «Радость, радость».

Фаина догнала Алю, схватила ее за руку, развернула к себе.

— Ты что? Ты куда?

— Тварь ты, — сказала Аля. — Тварь, предательница!

— Ты с ума сошла?

— Заложила меня им, патрон тот, что со стрельб я хранила, им притащила. Наплела на меня.

— Я наплела?

— Они меня в убийствах обвинили, сказали, что это ты… ты их надоумила, заложила меня. Пусти. — Аля стряхнула с себя руки Фаины.

— Куда ты собралась?

— Это не твое дело. Больше ты меня не увидишь, предательница!

— Я не предательница, просто… Это они во всем виноваты, менты, сволочи, — прекрасное лицо Фаины исказилось. — Что я могла там одна? Они меня вынудили. Они это умеют. Они и отцу моему всю жизнь изгадили, а теперь и до меня… и до нас с тобой добрались!

— Я не хочу тебя больше видеть. — Аля повернулась, чтобы уйти.

— Нет, радость моя, а как же я? Как я буду жить без тебя?!

В этот момент их точно накрыло волной — внезапно, точно по мановению волшебной палочки, они оказались внутри людского водоворота, внутри небольшой, но ужасно шумной толпы, расцвеченной аляповатыми флагами, розовыми и голубыми воздушными шарами. Толпа, а точнее демонстрация, двигалась по Тверской мимо мэрии к Пушкинской площади. Впереди плыли лозунги «Даешь парад любви!». Фаина увидела парней в голубых футболках, шагавших в обнимку, узрела своих приятельниц по клубу «Сто сорок по Фаренгейту». Розовый шарик лопнул над самым ее ухом.

— Аличка, радость моя, не уходи, прости меня. — Она бросилась на шею Але, как невеста бросается на шею жениху. — Я предательница, сволочь, тварь, ну если хочешь, ударь меня. Ударь прямо здесь, только не бросай!

— Я ж, по-твоему, убийца, — сказала Аля.

— Наплевать, пусть, — шептала Фаина (видел бы ее сейчас кто-нибудь из прежних ее мужиков!).

— А может, и правда я их замочила, а? — Аля засмеялась, запрокидывая голову, а потом, враз оборвав смех, с неожиданной, почти мужской силой оттолкнула напиравших на них геев с голубыми шарами. — Куда прете, пацаны? В обход, в обход, тротуар занят!

Тверской улицы не было видно из окон кабинета, где остались Катя и Колосов.

— И что же ты хотела мне поведать? — спросил он.

Катя открыла было рот и… не нашла подходящих слов!

— Что же ты молчишь?

— Никита, я не готова. Не знаю… дай мне, пожалуйста, еще время. — Катя не узнавала себя: как же так, давай объясняй, ты же добивалась этого разговора. — Дай мне время, я должна посмотреть, проверить.

Колосов пожал плечами.

— Если ты свободен сегодня вечером, то… Я тебе позвоню, и мы встретимся.

— В том же баре на Покровке? Катя, на чем это записать? А мне что, прямо так, в форме, являться?

Катя не расслышала, что он там бормочет. Вылетела из кабинета, подобно гражданке Ойцевой, — как пробка из бутылки шампанского.

Парадной формы Колосов так и не снял. Приехал следователь прокуратуры, и они вместе отправились в Химки, где в местном УВД стояла на приколе извлеченная со дна канала милицейская «Волга». Наличие следов крови в багажнике подтвердилось, следователь вызвал группу экспертов с тем, чтобы были взяты образцы ДНК для исследования и сравнения. Колосов доложил ему данные проверки машины: «Волга» действительно принадлежала Каляевскому поселковому отделению милиции — «Город Александров Владимирской области».

— Как же она была похищена? — строго спросил следователь.

— Мы связались с отделением. Машина закреплена за сотрудником. Тот на ночь обычно оставлял ее возле своего дома. «Волгу» оттуда и угнали. Они искали машину своими силами всю эту неделю. В розыск не объявляли. Думали, что это местная шантрапа.

— Угонять милицейскую машину под Александровом, чтобы затем использовать ее в транспортировке трупа из центра Москвы к охраняемому железнодорожному мосту, — следователь покачал головой. — Сто раз можно было бы засветиться, погореть. Ну, Никита Михайлович, либо этот наш деятель, что цветы оставляет, до такой степени дерзкий, безбашенный, либо… больной. Псих ненормальный.

Псих ненормальный… Это прозвучало как бы рефреном. Засело в мозгу гвоздем.

Колосов вернулся в главк. Рабочий день давно закончился. Он хотел было сам позвонить Кате и не стал. Мало ли… Ну, пообещала, а потом забыла, планы изменились. Расстегнул ворот форменной рубашки. Ослабил галстук. А неудобная все же штука — форма. И как это вояки-строевики всю жизнь в ней?

Звонок.

— Да, я слушаю! — На какое-то мгновение показалось… Нет, нет, ничего. За окном вечер, не ночь. Никитский переулок, а не темная набережная. И голос в трубке родной.

— Никита, это я, — Катя вздохнула. — Я жду тебя на том же месте. Теперь я готова к разговору. Кажется, готова…

На Маросейке стояла чудовищная пробка. Колосов кое-как приткнул машину и почти два квартала пер пешком — в парадной форме, чувствуя на себе взгляды прохожих. Или это только мнилось ему? Кому какое дело до милиционера, спешащего на свидание?

Катю он увидел за тем же столиком в том же баре. Правда, сегодня вечером здесь не танцевали, и посетителей было кот наплакал. Бармен и официантки воззрились на милиционера и как-то сразу подобрались. Тут только Колосов сообразил, что в таком виде на людях ничего крепче кофе и молочного коктейля пить не может. Перед Катей тоже стояла чашка кофе, на столе лежали исписанный блокнот и большой художественный альбом — явно новенький. «Никола Пуссен», — прочел Колосов на обложке.

— Ты выслушай меня внимательно, пожалуйста. — Катя была похожа на студентку, сдающую экзамен. — Все это может быть полный бред, но я… он у меня из головы не идет.

— Альбом-то откуда? — спросил он.

— Это я купила специально, он нам еще пригодится. Но сначала я начну с предметов, которые мы находили на местах убийств. — Катя перевернула листок в блокноте. — Итак, в случае с Бойко и Сусловым это был искусственный цветок крокус и фрагмент лианы смилакс. В случае с Голиковым — билет охотничьего клуба и искусственный цветок анемон, — она посмотрела на Колосова. — Мы с тобой пришли к выводу, что налицо некая демонстрация, которую убийца специально строит, иллюстрируя какой-то свой замысел, сценарий. Труп Голикова, фактически выставленный напоказ, привязанный к дереву возле моста, лишнее тому подтверждение. Это та же самая демонстрация, эпатаж. Убийца хочет привлечь максимальное внимание, хочет напугать, устрашить. Как мы выяснили, адвокат Голиков был заядлым охотником, причем — это очень важная деталь — как раз накануне охотился на кабана.

— Ну да, он сам им об этом говорил там, в Воронцове. Тихомиров его слегка подначил. А Балмашов удивился, вообще мне показалось, его это как-то задело, что ли…

Катя снова взглянула на Колосова.

— Зачем было оставлять мертвецу охотничий билет и забирать все остальные документы? — спросила она. — Может быть, убийца особо хотел подчеркнуть тот факт, что эта его жертва — охотник? Ты знаешь, Никита, цветок анемон еще называют адонисом.

— Да? Ну и что?

— А Фаина Пегова действительно грешит себялюбием, нарциссизмом. Она нарцисс, понимаешь?

— Нет, Катя, я не понимаю. Подожди, подожди, объясняй дальше.

— Посмотри на эту картину. — Катя открыла альбом Пуссена. — Она ведь тебе знакома.

— Такая дома у Балмашова и в конторе у них, там, в Воронцове. «Царство Флоры», что ли, называется, так же как и их фирма. Только там гобелен. — Колосов рассматривал иллюстрацию. — И он вроде поярче будет.

— Точно, гобелен, который я видела у них в магазине в Афанасьевском, выткан в несколько другой гамме. Там особо ярко выткана кровь, — Катя показала на иллюстрацию. — Здесь все так же, но кровь не так бросается в глаза, а там… там, словно специально…

— К чему ты клонишь?

— То, что было найдено на трупах, — цветы, охотничий билет, — все это связано с «Царством Флоры», — тихо сказала Катя.

— С их фирмой?

— С картиной, с гобеленами, которые так нравятся Балмашову. Они же все здесь, здесь они, понимаешь? — Катя постучала пальцем по репродукции. — Тут изображено десять фигур, десять персонажей античных мифов. Кроме этого, тут еще дети в виде амуров и садовая античная скульптура, символ плодородия. Их мы пока не рассматриваем, рассматриваем только фигуры. Итак, вот эта пара внизу — Крокус и Смилакс.

Колосов смотрел на двух юнцов в венках, обнимавшихся в траве в нижнем углу картины.

— Они были дружны и никогда не разлучались и умерли, согласно мифу, в один день, обратившись в цветы. Вот здесь в центре Нарцисс и Эхо.

— Тут парень и девчонка.

— Мифологические персонажи, Никита. Пол роли не играет. Нарциссом может быть и женщина.

— Ладно, дальше.

— В центре богиня Флора. Над ней, вот тут вверху в небесах, в квадриге с конями, — солнечное божество Гелиос — Аполлон, бог света, податель жизни. От него все зависит здесь, в этом царстве флоры, день и ночь, жизнь и смерть. Он дарит жизнь, но он ее и отнимает. Он властелин, понимаешь? Хозяин их судьбы. Справа Гиацинт. Знаешь его миф?

— Нет, — Колосов вглядывался в изображение юноши в венке, держащего в руках цветок.

— Он был другом Аполлона. Близким, преданным. А тот убил его. — Катя коснулась лица Гиацинта. — Убил. А это Кифия — Подсолнух, та, что смотрит из-под ладони на солнечного возницу. Она тоже умерла. Согласно мифу, она любила Аполлона, своего владыку, своего хозяина. А тот не замечал ее. Знаешь… в тот день, когда я была там, у них в магазине я видела подсолнухи… Это в июне-то. А потом совершено случайно подслушала один разговор… Одним словом, Марина Петровых любит своего хозяина Балмашова, а он…

— Эта рыжая?

— Рыжая? Когда я ее видела, она была шатенкой.

— А теперь стала рыжей. Покрасилась и… черт… вот черт… Правда, голова, как подсолнух, у нее.

— Она влюблена в Балмашова и сама об этом говорила. А он ее игнорирует. Пока что, до поры.

— Катя, ты изъясняешься какими-то загадками, запутала меня. Ну что значит это твое «игнорирует до поры»?

— Это значит… Подожди, остались еще два персонажа. Вот тут рядом с Гиацинтом — охотник Адонис. Видишь, он ранен, опирается на копье. Там, на их гобелене, рана утрирована, она так и бросается в глаза. Охотника Адониса, согласно мифу, убил на охоте кабан. И из его крови выросли цветы анемоны.

Колосов развернул к себе альбом. Картина… Все точно, один в один, только там, на ихних гобеленах, кровь — алыми брызгами…

— А кто вот этот? — спросил он, указав на воина в шлеме, готового пронзить себя мечом.

— Это Аякс. Знаменитый воин, герой. Он стал жертвой обмана и покончил с собой. Из его крови выросла гвоздика. Самый мужской цветок, — сказала Катя тихо. — И теперь вот еще что… Жену Балмашова зовут Флоранс, ты говорил? Это то же самое, что Флора. А эти дети, троица…

— У Тихомирова трое — близнецы и девчонка, — Колосов накрыл изображение ладонью. — Ну а все же, Катя. Что, по-твоему, все это означает?

— Это серийные убийства, Никита. И они напрямую связаны с «Царством Флоры» — и с картиной, и с фирмой. И знаешь, я, конечно, могу ошибаться, ты можешь воспринимать мои слова как фантазию, небылицу, но… Мне кажется, я догадываюсь, кто убийца. И я знаю, как и почему он выбирает свои жертвы. Крокус, Смилакс и Адонис уже мертвы. На очереди следующие.

Глава 25 ХОЗЯИН

Андрей Балмашов припарковал свой «Мерседес» на стоянке возле здания Госдумы на Охотном Ряду. Охране показал гостевой спецпропуск. В просторном вестибюле увидел заказчика — тот тоже увидел Балмашова и поспешил навстречу. Заказчиком на поставку цветов и декоративной флоры для украшения кабинетов и холлов выступало Управление делами. Балмашов вел переговоры со старшим менеджером Владленом Морозовым. Думский контракт был столь же престижным и крупным, как и до этого банковский, юбилейный. И чтобы заполучить его, «Царству Флоры» пришлось участвовать в конкурсе и победить конкурентов.

Морозов, холеный, энергичный управленец, встретил его как старого знакомого, крепко пожал руку.

— Что ж, Владлен Петрович, показывайте, где будем размещать. Я захватил образцы флористических композиций. — Балмашов держал в руках портфель с ноутбуком.

Морозов оглядел его. На фоне думско-депутатского дресс-кода белый костюм Балмашова и его пестрый кашемировый шарф от Кензо резко выделялись.

— Оцените наше здешнее хозяйство. — Морозов жестом пригласил его к лифту. — У нас тут хозяйство, а вы в оранжереях своих — хозяин. Сколькими гектарами ворочаете. И какой земли — золотой, подмосковной. Латифундист вы, Андрей Владимирович. Помещик.

— Я садовник. Но, честно говоря, слово «хозяин» мне нравится больше, — усмехнулся Балмашов.

На лифте они сначала поднялись на второй этаж. Морозов повел его по холлам, на ходу объясняя, где именно хотелось бы разместить флору.

— Глаз должно радовать, умиротворять, успокаивать, — объяснял он. — Здесь ведь нервы сплошные. Нервы и амбиции. Поэтому нужна эмоциональная разрядка мгновенного действия. Выскочит какой-нибудь из наших партийцев после жаркой дискуссии взмокший весь, злющий, а тут — зимний сад райский. Солнышко, листочки зеленые, росточки проклевываются. Ну и давление у него сразу же в норму придет. Сердчишко екнет. И голосовать станет по-умному, не по-дурацки. Понимаете, о чем я?

Поднялись несколькими этажами выше, прошлись по кабинетам фракций.

— Эти умники цветы не любят, этих мы пропускаем. Этих тоже, — Морозов сверялся со списком. — А вот тут у нас женщины-депутаты сидят с помощниками, секретарями. Тут уж, Андрей Владимирович, надо постараться, выдумку проявить с цветочным декором. Чтобы одновременно строго, по-деловому, без сусальности и вместе с тем нежно, трепетно.

Потом они устроились в кабинете Морозова, и Балмашов на ноутбуке начал демонстрировать образцы композиций и предлагать варианты декора. Заставкой на экране ноутбука была все та же картина Пуссена «Царство Флоры». И Морозов обратил на нее внимание:

— Картинка какая у вас в компьютере стильная. Классика. Хорошо смотрится. Только вот…

— Вас что-то смущает? — спросил Балмашов.

— Чудная она. — Морозов вглядывался в экран. — Что же это она… эта вот дамочка с цветами, танцует, веселая, а этот вот слева, который воин в шлеме с перьями, убивать себя, что ли, собрался у всех на глазах?

— Это аллегория жизни и смерти. Точнее — просто смерти. Перехода из одного состояния в другое. Они все уже мертвые, только не все еще об этом догадываются.

— Рановато вы о смерти задумались, Андрей Владимирович, — сказал Морозов. — Хотя как сказать… Вот был у нас тут такой Григорий Палыч, и мужик-то хороший, свойский, и депутат дельный, комитет по энергополитике на себе вез сколько лет. Полтинник ему стукнуло, отметили как полагается, поздравляли его все. А наутро после банкета — представляете — звонит мне его помощник. Готовьте некролог, говорит. Ночью сердечный приступ, и «Скорая» не помогла. Вот так и оставил все, бросил — и дела, и депутатство, и партию, и жену новую, молодую, и капиталы, а сам где теперь? В каких таких местах?

— Вот здесь. — Балмашов указал на землю, по которой ступали все нарисованные Пуссеном персонажи. — Вот это самое место, Владлен Петрович.

Демонстрация цветочных образцов потекла неспешно дальше. Морозов сравнивал красочные файлы, иногда восхищенно восклицал, выбирал.

— Слухи идут тут у нас в кулуарах, вы парк Гурнову обустраивать будете вроде как даже во французском вкусе? — спросил он, чуть погодя.

— Я пока что дом его декорирую, зимний сад, — ответил Балмашов.

— Ну, где дом, там и парк, у Гурнова денег немерено. Как это он вас-то заполучил? Наверное, не поскупился.

— Там работа предстоит большая, соответственно и затраты.

— Да, вы художник известный, большой. Дорого берете, — Морозов хмыкнул. — Я к тому это, что Ефимов меня просил поговорить с вами… Ну, Ефимов наш из комитета по внешним сношениям. Понимаете, дочь у него вышла замуж, и они приобрели дом на море. Это в Сочи. Так вот, Ефимов просил поговорить с вами приватно — не согласились бы вы обустроить под хороший парк и тот приморский участок?

— Некоторое время я буду очень занят, — ответил Балмашов. — Дочерью Ефимова я займусь позже.

— Что-что? Что вы сказали?

— Это предложение насчет Сочи я рассмотрю обязательно, но позже.

— А-а, а мне послышалось…

Окончив просмотр файлов с образцами, они беседовали еще примерно час о делах. Затем Морозов вызвал секретаря и распорядился подготовить договор.

Балмашов направился в думский буфет выпить кофе. За столом он достал ноутбук, включил. Но дальше заставки не двинулся. Задумчиво, отрешенно скользил взглядом по картине, в какой уже раз — наверное, в миллионный, — изучая ее героев. Остановился на Флоре — беззаботной, светлой, щедро рассыпающей свои дары. Посмотрел на Кифию-Подсолнух, на небесного возницу. Достал телефон и позвонил жене Флоранс.

С той ночи это был их первый разговор. Но как же он был похож на все предыдущие!

— Это я, малыш, как дела?

— Андре, ты где? Я так скучаю по тебе.

— Я занят, много работы.

— Я скучаю.

— Я приеду, и мы с тобой вечером поедем в какой-нибудь хороший летний ресторан. Ты наденешь красивое платье.

— Как тогда в Париже?

— Как тогда в Париже, Флоранс.

— А когда ты приедешь?

— Скоро.

— Мне надеть то платье?

— Нет, другое. — Балмашов вспомнил ее в том платье — создании фантазии Александра Мак-Куина. — На том слишком много цветов для нашего нищенского северного лета.

Завсегдатаи думского буфета и официантки с любопытством приглядывались к этому высокому темноволосому красавцу в белом костюме и ярком шарфе, беседовавшему с кем-то по телефону по-французски. «Артист, наверное, — шепнула буфетчица. — Только я не помню, с кем я его видела в сериале — с Домогаровым или Дюжевым».

— Au revoir, Florance, — закончил Балмашов мягко. Он всегда говорил с женой мягко, как с больным ребенком.

Он еще не допил свой кофе, как ему позвонила Марина Петровых.

— Андрей Владимирович. — Голос ее тревожно звенел.

— Что случилось? Марина, вы откуда?

— Я из магазина. Только что сюда приехали двое из уголовного розыска, привезли вам повестку на завтра в прокуратуру. Вот я адрес записала, прокуратура Московской области.

— Значит, пора собирать вещи и покупать билет на самолет.

— Что? Андрей Владимирович, Андрей, я не…

— Диктуйте адрес. Во сколько там надо быть завтра?

Он записал адрес прокуратуры на салфетке. С монитора ноутбука наблюдали за ним Крокус и Смилакс, Флора, Адонис и все остальные.

Глава 26 БЕЗ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ

— Это серийные убийства, — упрямо повторяла Катя, и наутро Колосов сразу же после оперативки пригласил ее в розыск.

С восьми часов в Троицкой Горе работали сотрудники отдела убийств. Проводили повторный обход поселка, опрашивали дачников, обслуживающий персонал, охрану особняков.

— Он классический серийник и очень опасен, потому что одержим некой навязчивой идеей. А ядром этой идеи является «Царство Флоры». — Катя все больше входила во вкус объяснений. Все, что еще вчера казалось смутным и непонятным, каждый факт — все вставало на свои места. — «Царство Флоры» с ним повсюду — дома, в магазине, там, в Воронцове. Я не удивлюсь, Никита, если и в компьютере у него на рабочем столе тоже эта картинка. Но для него это не просто картина, это некая модель мира. Его собственного мира, который он одновременно и пытается воссоздать в реальности. Окружающие его люди имеют в этом мире двойников, по сути, они одно и то же — так он себе все это представляет. Он в этом мире — творец и одновременно божество, полный хозяин. Это все скрытый комплекс жажды власти. И он эту власть проявляет, убивая, отнимая жизни, причем делает это, как бы иллюстрируя картину и мифы. Я же говорю — классический маньяк, сколько таких случаев было. Он человек неординарный, творческий, прекрасно образованный, но от этого он более опасен. Для него цветы — не что иное, как символы смерти, гибели. Цветы, вырастающие из крови жертв, разве это не страшно?

Колосов молча слушал, разглядывая в альбоме Никола Пуссена картину. Вспоминал Аркашу Козырного — снимки с места убийства и оперативные фото, присланные из банка данных, — вспоминал бычью шею и сломанный боксерский нос Арнольда, его пудовые кулаки, золотую цепь, татуировки. Потом вглядывался в изображение Крокуса и Смилакса на картине, хмыкал, качал головой.

— Пойми, ему важно было не внешнее сходство, — с жаром продолжала Катя. — Эти двое братков стали жертвами потому, что привлекли его внимание только одной деталью — они всюду появлялись вместе, Арнольд всегда сопровождал Козырного в качестве охранника и вышибалы. Они никогда не расставались, поэтому он и выбрал их на роль этих мифологических персонажей. И, согласно мифу, они умерли в один день, в один и тот же час, чем еще более усилили сходство. А Марат Голиков был для него Адонисом, потому что увлекался охотой. И убил он его только после того, как тот встретился на охоте с кабаном. Все люди, кто его окружает, ассоциируются для него с персонажами картины. Фаина — это Нарцисс, ее подружка Ойцева — Эхо.

— Хорошо, а дружок его и компаньон Тихомиров тогда кто? — спросил Колосов.

— Гиацинт, несомненно, Гиацинт. Близкий друг, который позже тоже может стать жертвой. Влюбленная в него Марина Петровых — это Кифия-Подсолнух.

— А тогда это кто такой? С кем он его отождествляет? — Колосов показал на Аякса.

— Про него пока ничего не могу сказать. Может быть, это кто-то из его окружения, человек, которого мы еще с тобой не знаем, не вычислили, — Катя помолчала. — Или же… нет, гадать только хуже. Одно можно сказать, раз Аякс воин, герой, то и его реальный двойник должен быть как-то связан с армией, военной службой. Или же… быть героем.

— Ну да, Советского Союза. А космонавтом этот Аякс быть не может? — Колосов снова хмыкнул. — Вообще, Катя, это фрейдизм какой-то.

— Ничего не фрейдизм, почему сразу фрейдизм? И если даже фрейдизм, там тоже масса полезных идей, догадок, — Катя склонилась над альбомом. — От материальных улик не отмахнешься. Цветок крокус, лиана смилакс и цветок анемон-адонис, которые он намеренно оставляет на трупах, более того — в рану засовывает. Разве это не подтверждает мою версию?

— Хорошо, почему в обоих случаях цветы искусственные?

— Да потому что объясняли же — живые отцвели давно, их уже нет. Возможно, это и еще одна мотивация для него. Цветы отцвели, умерли, значит, пора умирать и их реальным двойникам.

— Все равно связать напрямую с Балмашовым все эти цветы с места происшествия и наши с тобой фантазии мы не можем. Не доказано ведь, что цветы, которые мы находили на трупах, приобретены им или его фирмой. Пистолеты, из которых были застрелены потерпевшие, не найдены. Этот самый нож с коротким кривым лезвием тоже. Из головы оно у меня не идет — это лезвие чертово. Такое ощущение, словно я что-то подобное видел, причем совсем недавно.

— Вспоминай, Никита.

— Да не вспоминается никак.

— Прямых доказательств его вины в убийствах у нас пока нет, — Катя вздохнула, — но есть другое — знание, понимание того, как и почему совершаются убийства. В чем их движущая пружина.

— Ты думаешь, мы нащупали эту самую пружину?

— Нащупали. И это картина Пуссена, точнее, те гобелены, на которых так ярко выткана кровь. Хорошо бы как-то проверить, где, на какой французской фабрике сделаны эти вещи, и если выяснится, что изменения в цветовую палитру были внесены по желанию заказчика Балмашова, то… То это пусть не прямая улика, а еще одно лишнее косвенное подтверждение. Он и Пуссена подгонял под свои параноидальные грезы.

— Запрос надо посылать через Интерпол. Пошлем, сделаем, но…

— Никита, это редкий случай, когда мы понимаем, как и почему серийник выбирает свои жертвы, по каким признакам. Это реальный шанс предотвратить следующие убийства. А в том, что они последуют, я не сомневаюсь. Ты не хуже меня знаешь: такие типы остановиться сами не могут. Хотя…

— Что?