Мироздание по Петрову Прашкевич Геннадий
– Я корову купил.
– Корову? – Сказать ей было нечего. – Конечно… Есть какие-то деньги…
– Сколько?
– Не знаю… На корову хватит…
– Вываливай все на ковер. – Мысль о вонючем рюкзаке, сунутом за диван, вернула мне равновесие. – Вываливай все, что у тебя есть. Все до последней копейки. Закатим пир на весь мир. И подружку твою найдем.
Она ласково лизнула мне щеку:
– Ты дурачок, Кручинин. Я с собой все привезла. Всякой вкуснятины. Алиночка любит форель, там есть чудесный кусочек. Я думала, вы здесь от меня прячетесь. – И вспомнила. – У тебя же была двадцатка. Куда ты ее дел?
Моя рука скользнула с ее плеча – ниже… на бедро… еще ниже…
– Почему ты в плаще?
– Ну… Шел дождь…
– Ты же в машине…
– А вы тут с Алиночкой…
– Но зачем надевать плащ?!
– Я хотела войти и гордо сбросить его с плеч!
– Черт меня возьми! – удивился я. – Да на тебе под плащом ничего нет! – И невольно вспомнил Шекспира: – „Да это платье лучше всех…“
Она ответила заученно:
– „Мой друг, где целоваться вы учились?…“
И застонала, впиваясь мне в губы:
– Торопись, торопись. Может, я никогда больше твоей не буду.
Потом я принес свертки.
В камине потрескивали сосновые шишки.
Алиса, ничего не стесняясь, закинула распущенные волосы за округлые, необыкновенно женственные плечи и занялась столом. Я все-таки заставил ее нацепить какой-то крошечный передничек, а сам вышел за последней сумкой, судя по всему, набитой бутылками. Когда я ее поднимал, пришлось наклониться: тень мелькнула на полированной крышке багажника.
Человек?
Я осторожно скосил глаза.
Скосил, не поворачиваясь, не подавая вида, продолжая поднимать сумку.
И, к сожалению, не ошибся. Незнакомый человек осторожно скользнул к спрятанной за березами машине. Он не хотел, чтобы его видели. Я перевел взгляд в сторону реки и там на узком проселке, продавленном колесами, тоже увидел раскачивающийся куст рябины и пригнутый бампером куст.
– Жалеешь, что нет Алины? – спросила Мерцанова, когда я вернулся.
В ее голосе звучала фальшь. Это она жалела, что с нами нет нежной подружки. Какой дорогой ты ехала? – хотел я ее спросить. Нижней, по берегу? Или через Поле дураков? Но понял, что спрашивать не надо. Такое у нее было настроение. Она могла только врать.
– Хочешь водки?
– Хочу.
Я вдруг удивил ее:
– А тогда, у Спонсора, вы тоже пили водку?
Она вздрогнула. Тогда. Она не любила воспоминаний трехлетней давности.
Но я не собирался ее жалеть. Если неизвестных привела на дачу она, мне ее жалеть не надо. Бампер. Примятый куст.
Тогда.
Алиса подперла голову кулачком…
Ну да… В коттедже Спонсора… Вон там… Совсем рядом…
Ох, как им не повезло… Но водка, конечно, водка, почему нет?… Асфальтово-черные глаза мерцали… Было весело… Много танцевали… Алиса вдруг присмирела. Даже накинула на себя пестрый халатик, вытянув его из стенного шкафа. Халатик привычно подчеркнул каждый изгиб, я просто тащился от нее, но Алиса оттолкнула мою руку. „Видишь веранду? – указала чуть согнутым пальчиком. – Там стоял столик“. Такая ночь, задохнулась Алиса, что ни одного комара не было. И Луна светила, не знаю как! Мы пили настоящий фурминт. „Он меня смешит“, – сказала Алиса.
– Как это смешит?
– Ну, я начинаю смеяться. Так настоящий фурминт на меня действует. Да еще Сухроб смешил. В Штатах ему вылечили руку. А то раньше он на рояле бренькал одной рукой. До поездки в Штаты рука у него вроде как сохла, никакие операции не помогали. Он здорово хвастался вылеченной рукой. Выложил американским врачам кругленькую сумму. Специально подкидывал рюмочку, ловил ее, чтобы все видели. А Режиссер…
– Что Режиссер?
– Он что-то предчувствовал…
– Что предчувствовал? Разве он не смеялся вместе с вами?
– Конечно, смеялся, – произнесла Алиса убежденно. – Но он что-то предчувствовал. У него было такое загнанное выражение в глазах. Он будто чего-то ждал. Потом Васса появилась, совсем невинная голубка. Спонсор отодрал ее прямо в библиотеке. Все равно она держалась здорово. Я ее сразу полюбила. – Воспоминания не радовали Алису, но она разговорилась. – Я ей сказала, что она смешная, и Васса тоже стала смеяться. А Режиссер разозлился. Он заявил, что хочет в клуб. Хочет видеть умных людей. Да еще приехал дядя Коля. Он поднялся со Спонсором наверх и через две минуты Спонсор был уже внизу и что-то шепнул Режиссеру. Тот сразу изменился. Кручинин, он изменился прямо в одну секунду! Но зря мы поехали в клуб.
Ее передернуло.
– Мы там пили, – мрачно сказала она.
Еще бы! Клуб. Одно название чего стоит. „Муму“.
Режиссер совсем спрыгнул с ума. Пытался ударить какого-то придурка, пригласившего Вассу на танец. И Спонсор был такой поддатый, что и человеком не надо было притворяться. Двинулись к выходу, а человекообразный вырубил свет. Для смягчения нравов.
Я слушал Алису и следил за окном.
Раньше Алиса о драке в „Муму“ никогда не рассказывала. А теперь заявила, что махался даже академик.
– Какой еще академик?
– Да этот твой! Петров! Который с сучкой живет.
Сучкой она называла Асю. Оказывается, Петров-Беккер тоже оказался в „Муму“, правда, вне компании. „Он там сидел в углу, – злобно сказала Алиса. – Отвернулся и сопел, когда мы вошли. Не хотел, чтобы его увидели. Но я сразу поняла, зачем он там“.
Алиса вдохновилась.
Она так ненавидела жену Режиссера, что ненависть автоматически переносилась на всех, кто имел хоть какое-то отношение к Асе. „Этот твой академик не первый год бьет под нее клинья. В квартире Режиссера у него отдельный кабинет. Режиссер умирает, а они прыгают на топчане, как два пожилых зайца“.
…Мы лежали на простыне мокрые, как мыши, и я пытался понять, в безопасности ли мы? Звезд в окне было столько, будто перед нами явились все полковники мира в своих сияющих орденах. Вот я и решился:
– Смотри…
– Ой, какой! – выдохнула Алиса.
– Ты не сюда, ты не на меня смотри, – хмыкнул я.
– А что ты хочешь показать?
Она приподнялась. И заткнула нос:
– Может, не надо?
Распутывая шнур рюкзака, я поглядывал на Мерцанову.
Она красиво зажала ноздри. Запри ее в конюшне, она и перед лошадями будет играть. Я по-настоящему мучился: приехала она сюда ради своей нежной подружки или специально привела тех, кто сейчас прячется в кустах?
– Что это?
– Дом с колоннами, – бросил я на пол несколько толстых зеленых пачек.
– Редкостная библиотека, – бросил я на пол еще несколько толстых пачек.
– А это Салон Красоты с многочисленными отделениями в Варшаве и в Париже.
Теперь уже Алиса спрыгнула с ума. Она аплодировала. Если она действительно привела на дачу хвост, я бы уже знал об этом. Значит, волновалась за подружку. „Салон Красоты с многочисленными отделениями в Варшаве и в Париже!“ Асфальтово-черные, бездонные, как ночь, глаза. Доллары Алису ошеломили. Она легко скользнула с дивана и, голая, бесстыдно присела на полу на корточки. „Никаких шлюх! Только приличные дамы!“ Она вдруг разволновалась:
– Ой, Кручинин, давай полетим в Майами.
– Так сразу? Нам даже надеть нечего.
– Завернемся в мой плащ. И позвоним Алине.
– А ей зачем?
– Ну как… – замялась она.
– Может, лучше Асе? Ей надо помочь.
– Этой немецкой сучке? – в гневе Алиса выглядела еще невероятнее.
– Без нас Асю упекут в тюрьму.
– С нами она точно сядет.
– Ты что, не понимаешь, что она не при чем? Она никого не могла убить?
– Ну да! Трудно подать мужу отравленное лекарство? Он и оттолкнуть-то руку не мог. Правда, Рябов говорит, что это ты отравил Режиссера.
– С какой стати? – обалдел я.
– Откуда мне знать?
Злая она была прелесть, но я все время помнил о чужих людях, которые могли быть за домом, и о здоровенном охраннике Спонсора, сидящем на крылечке соседнего коттеджа.
– Кручинин, почему доллары пахнут мочой?
– Догадайся с трех раз.
– Ты их пометил?
Я захохотал:
– Ты скажи, зачем это академик к тебе приходил?
– Когда? – удивилась Алиса.
– Ночью. Вчера.
– Ты же был со мною.
– Ты спала. Я ходил на кухню и услышал стук в дверь. Это был Петров-Беккер.
– „Об этой чести я не помышляла“.
– Но я сам видел!
– Этот макака? Старикашка этот? Почему ты меня не разбудил? Я бы спустила его с лестницы! Ой, это он, это он отравил Режиссера медленно действующим ядом, его сучка научила! – внезапно догадалась она. – Теперь академик замажет следователю очки, скажет, что это мы с тобой все придумали! – ее понесло. – Мне Рябов говорил, что по составу яд, которым отравили режиссера, действует не сразу. Понимаешь? Он очень медленно действует, через несколько часов после приема. У Рябова есть знакомый следователь, он все знает про такие яды. Наверное, академик подсыпал в мензурку яд, а ты, дурачок, подал лекарство. Ну? – захлопала она в ладоши. – Кто теперь сядет? Догадайся с трех раз!
Я обнял Алису и она неправильно меня поняла: задышала часто и быстро. Нежно вырезанные крылья носа влажно и часто затрепетали.
– Перестань дышать, дура! Почему этот яд действует не сразу?
– Ага, дошло! – торжествующе запричитала Мерцанова. – Я чувствовала! Я знала!
– Что ты знала?
– Это ты, это ты убил!
– Дура! Что ты такое говоришь?
– Ты! Ты!
Она с восторгом уставилась на меня:
– Неужели из ревности? Ты так меня ревнуешь, да?
Она счастливо захлопала в ладошки:
– Так сильно?
Глава десятая
КЛУБ „МУМУ“
Устав, мы сели на ковер считать доллары.
Шторы сдвинуты, горел ночник на тумбочке.
„А ну повернись, – осматривает доктор мальчика. – Дыши… Не дыши… Еще дыши… Вот так, хорошо… Это сколько же нам годиков?…“ – „Да осенью пять стукнет“. – „Ух, какие мы оптимисты!“
Мы хохотали как дурные.
Миллион он и есть миллион.
Я считал, что этого нам достаточно, а Мерцановой казалось, что хорошо бы уже заняться поисками второго. Уи! Уи! Уи! – согласно вопила сигнализация на территории Спонсора.
– Знаешь, как мы познакомились с Режиссером?
Мы вдруг незаметно оказались на диване. „Где мой супруг? Я сознаю отлично, где быть должна…“ Алиса опять цитировала Шекспира. „Где мой Ромео? Что он в руке сжимает? Это склянка. Он, значит, отравился? Ах, злодей, все выпил сам, а мне и не оставил! Но, верно, яд есть на его губах…“
– Знаешь, как я познакомилась с Режиссером?
Оказывается, было время, когда Мерцанова умела краснеть.
А Режиссер болтал черт те что и смотрел цинично. Такие никогда не умирают, а если умирают, то последними. Так Алиса думала. Уже в то время Режиссер носился с мыслью поставить „Аудиторскую проверку“, придумывал необычные декорации, а человекообразный писал специальную „провинциальную“ музыку. Изо дня в день Режиссер заставлял актеров пересекать сцену только в каких-то определенных направлениях, подавать реплики только в каких-то специальных точках. В мизансценах хаотическое, на внешний взгляд, движение персонажей вдруг обретало особый ритм, механистичность начинала отдавать скрытой силой. Постепенно у молоденькой актрисы прорезались зубки. „Ой, вы так красиво рассказываете, что каждый день раздеваете меня и укладываете в постель!“ – заявила она на каком-то фуршете. Режиссер выпучил глаза. Он никак не думал, что Алиса посмеет.
– Тогда мы и подружились.
Алиса поцеловала меня в плечо:
– У меня в голове сотни идей!
– Давай первую.
– Изысканный массаж. Чтобы не в Таиланд, а к нам летали. Сеть дорогих салонов для тружеников бизнеса. Алину на дочернее отделение, – она облизнула пересохшие губы. Она уже уверенно считала миллион нашим. – Поставим дело и уедем.
– Куда?
– В свадебное путешествие.
Я засмеялся. Архиповна ошпарит нас прямо у алтаря.
– А как ты относишься к тому, чтобы навсегда остаться в деревне?
– С огромным неодобрением.
– А я корову купил.
– Это ее шаги?
Я прислушался.
Во дворе было тихо.
Зато длинный телефонный звонок буквально потряс нас.
Мы долго смотрели друг на друга.
– Возьми трубку!
– Но это же твоя дача.
– Неважно! Возьми!
Я протянул руку. Детский голос грустно сказал:
– А мы дохлых раков бросаем на пол.
– Кто это? – шепнула Алиса.
– Да просто ошиблись номером.
В ту ночь (три года назад) компания Спонсора оттягивалась на славу.
Алиса рассказывала отрывисто. Неожиданный звонок ее напугал. Прижималась ко мне, будто боялась собственных воспоминаний. Спонсор таскал Вассу то в библиотеку, то в ванную, будто в огромном коттедже не было других более удобных мест. Алиса отчетливо запомнила затылок Спонсора, покрытый редкими волосками. Что-то должно было случиться. „Матерь Божья! Пусть все получится, как нужно!“ Предполагалось, видимо, что Матерь Божья в курсе проблем Режиссера. „Матерь Божья, ты же знаешь, как нам это нужно!“ Предполагалось, видимо, что Матерь Божья должна принять какое-то важное решение. Режиссер отталкивал Алису, впивался в губы Вассы, в самый жар, пытался сорвать с нее что-то вроде самодельного сари, сооруженного из упавшей шторы. Никто никого не слушал. Руки и губы определяли происходящее. Спонсор жадно целовал руки Алисе. „Русь – ты вся поцелуй на морозе!“ Рослые охранники следили за подходами к коттеджу. Бросаясь в открытый бассейн, Алиса раскидывалась на поверхности, будто плыла сквозь дымные облака. „Перед тобой вал мраморный кипит!“ Появившись в коттедже, дядя Коля, Тараканыч, торопливо поднялся на второй этаж. Связалось что-то. Видно было: связалось! Исходила от Режиссера такая энергия, что Алиса плавилась, горела в прохладном бассейне. Перевернувшись на спину, остужала кровь под жадным взглядом охранника. Сыграть все женские роли! Хоть Офелию, хоть проститутку! Все могу! Улыбка Алисы вгоняла охранника в ступор. Съемки на Алтае. Съемки в Швейцарии. Надо вставить в будущий фильм сцены в открытом бассейне. Огромное количество звезд. Плыть сквозь звездное сияние. Когда Спонсор влез на сиденье „мерса“, машина просела под его тяжестью. Режиссер свистнул. Полуодетые, смешные – толкались, вопили. Все стоили в ту ночь друг друга. „Пишем протокол или?…“ – выдохнул на повороте незнакомый гаишник. – „Или! – хохотнул Спонсор. – Вот тебе стольник. – И потребовал: – Где сдача?“ – „Так вы же обратно поедете“.
„Не та форма одежды? – глумился Спонсор в клубе, разворачивая перед охранниками полуобнаженную Вассу. – На сари ушла целая штора!“ Замечательные волосы рассыпались по плечам девушки. Вышел сам хозяин клуба. „Эпиляцию! Срочно!“ – хохотал Спонсор, указывая на человекообразного композитора. За ближним к выходу столиком кто-то заводил Ладу. Без французского шампанского Лада не заводилась, но время тут никто не считал. Знаменитым гостям выкатили огромные клубные кресла с вензелями на спинках. „Врач советует мне заняться спортом, – ржал Спонсор, не мог остановиться, обнимал Режиссера. – Может, купить футбольный клуб?“ Ухватил хозяина за кремовый галстук:
„Это для кого?“
„Это для вас. Тут все для вас“.
„Для Васс? – восхитился Спонсор. – А особенные услуги?“
Он хотел показать Режиссеру мир, в котором нет ничего невозможного.
Академик Петров-Беккер сидел в углу. Он низко опустил голову, согнул спину. Перед ним стояло блюдо с закусками. Конечно, он сразу увидел Режиссера и развеселую компанию, но не захотел к ним присоединиться. Может, его и не заметили бы, но рядом появился подлый некрасивый человек. Вот так надо одеваться, кричала его одежда. Вот так надо напиваться, кричали его глаза. „Пива мне! И гадюку к пиву!“ Сладкий табачный дым стлался над стойкой, смягчал блеск хрусталя, бесчисленных бутылок, зеркал, стекла, счастья. Нежные акварели тянулись по обитой цветным штофом стене. Невидимые кондиционеры работали превосходно. Мягкая кожа, приглушенный свет. Красивые женщины. Страшные женщины. Были такие страшные женщины, прижалась ко мне Алиса, что их просто не могли не пустить в столь изысканный клуб. У стойки – вольера с собачками и небольшой, облицованный розовым мрамором бассейн. Кудрявые Муму, никогда не слышавшие про Герасима. „Я за жестокое обращение с животными“, – сразу заявил Режиссер, увидев собачек. Наверное, обдумывал какую-то деталь будущего фильма. Наверное, увидел что-то такое, о чем уже никогда не суждено было узнать ни Алисе, ни Спонсору. Васса к этому времени размотала часть сари. „Знаешь, Кручинин, у нее были груди, каких ни у одной мисс Вселенной никогда не было!“ – ревниво прижалась ко мне Алиса. – „Какие противные собачки!“ – капризно протянула волшебная Васса. Она смотрела то на Спонсора, то на Режиссера. Похоже, собачки не вписывались в построенный ею мир. „Так утопи их!“ – заорал Спонсор. Затылок его налился розовым, глаза стали совсем спиртовые. Алиса даже испугалась. А Васса красиво откидывала голову и капризно надувала губки, настоящая Свобода на баррикадах.
„Как тебя звать?“
„Федор-с“, – наклонился хозяин.
„С этой минуты ты не Федор. Говнюк! Так тебя нарекаем!“
Хозяин поклонился. Он не находил новое имя худшим, чем прежнее.
„Готовы твои собачки?“ – Режиссер, как хирург, вытянул перед собой руки и два вышколенных сотрудника ловко натянули на них резиновые перчатки. Маленькие раскормленные твари в вольерах что-то почуяли, отпрянули в дальний угол. Но разве отпрянешь от судьбы? „Матерь Божья! – рычал Режиссер. Глаза его налились кровью. Он правил миром. – Матерь Божья, – рычал он, – теперь все у нас будет по другому!“ И шарил в вольере, глаза горели. Человекообразный композитор, багровый, мохнатый, впился толстыми пальцами в стол. Режиссер выхватил, наконец, одну из собачек, и поволок из вольеры. Зал смолк. Академик из своего угла изумленно уставился. Впрочем, собачки тут же завыли на разные голоса. „Вот настоящая партитура! – заорал Режиссер Сухробу. – Запомни!“ Алиса все сильней прижималась ко мне. Она дрожала. Никому с той ночи она ни слова не говорила о том, что действительно произошло в клубе. „Кудрявая сучка! – рычал Режиссер, пуская слюни и выволакивая из вольеры упирающуюся собачку. – Иди же сюда!“ – „Кручинин, – стонала Алиса. Ее била крупная дрожь. – Он топил собачку в бассейне и пускал пузыри. У него пена капала с губ. Он всаживал собачку в клубящуюся воду, она кипела от пузырей. У него были выпученные глаза, он, по-моему, кончил. А эти падлы, Кручинин, устроили ему аплодисменты“.
Наконец с Режиссера сорвали перчатки.
Трупик собачки безвольно плавал на поверхности бассейна.
Под звон бокалов и восторженный визг Режиссер вернулся к столику.
„Я тебя боюсь“, – сказала ему Алиса. А он засмеялся и позвал: „Говнюк!“
„Тут мы-с“, – мгновенно оказался рядом хозяин.
„Бутылочку коньяка на тот столик“, – не глядя указал Режиссер.
„Армянский? Грузинский? Камю? Есть испанский коллекционный“.
„Гран Шампань Премьер Крю, – Режиссер прекрасно знал вкусы академика. – Не найдешь, всажу в бассейн, как собачку! – И запоздало возмутился, будто у него открылись глаза: – Матерь Божья, что за рожи! Будто Нюрнберга не было“.
И Спонсор спрыгнул с ума. „Кручинин, – дрожа шептала Алиса, – он выволок меня на веранду. Как самец гориллы. А Режиссер в это время лапал Вассу. На террасе никого не было. Спонсор хрипел. Он нагнул меня и сорвал трусики. Я никогда так никого не хотела, Кручинин, как этого ревущего гориллу. Тебе не понять. – Она нежно прижалась ко мне. – Мне было так сладко, так сладко. Я повелась. В открытые двери кто-то смотрел, но потом свет вырубили. Может, случайно, потому что тут же включили. Но дрались все. Понимаешь? Били Говнюка, членов клуба, собачки выли в вольере. Режиссер тащил упирающуюся Вассу. Она потеряла сари, бежала голенькая и подвывала, как собачка. Я начала хохотать, Кручинин. Понимаешь, я решила, что Режиссер и ее хочет утопить. Наверное, и Спонсор так подумал, потому что мы оба заржали. А потом спрыгнули с террасы во двор, потому что на камни с террасы сбросили человекообразного. Он держался за руку, подремонтированную в Америке, но пока что ему прилетело только по левому глазу. На полной скорости мы вылетели на шоссе. Понимаешь? Мы орали, свистели, вопили, как обезьяны. Не знаю, какую скорость выжал Спонсор, но правая дверца вдруг отвалилась и колесо покатилось куда-то. Капот задрался, пар белыми струями бил из радиатора. Сухроб рвал на себя заднюю дверцу, меня через люк выбросило на бетон. „Солдатики, я уже умерла?“ Почему-то вокруг было много солдатиков. „Ты чё, тетка!“ Хорошенькие такие солдатики“.
Алиса заплакала.
Глава одиннадцатая
ЗВОНОК БАНКИРУ
В дверь постучали.
Деликатно постучали, но Алиса схватила меня за руку:
– Не открывай!
– Я же говорил, что он к тебе ходит…
– Кто? – чуть не завизжала она.
Академик Петров-Беккер стоял перед дверью один.
В дверной глазок я рассмотрел надпись на его футболке. „Игра сделана“. Отглаженные серые брюки. Наверняка приехал в машине, не пылил пешком, как я, по полям.
– Можно войти?
– А зачем? – спросил я.
– Роальд вам все объяснит.
– Роальд? Он тоже здесь? А если я вам не открою?
– Лучше открыть, – сказал академик без улыбки. – Иначе вам придется говорить не со мной.
Он не нажимал ни на одно слово. Даже ужасное не со мной произнес ровно. Как бы сообщил некий факт, ничуть не выпячивая его. Седой воспитанный человек. Правда, за ним сразу возник Роальд. Этот спрашивать ни о чем не стал – длинный, в джинсах, уверенно отодвинул академика в сторону. Ледяной взгляд загнал Алису под простыню. Совсем не к месту я вспомнил, как Роальд помогал одному стеснительному клиенту. У того был друг. Вместе росли, учились, закончили вуз. „Потом втюрились в одну бабу?“ – догадался Роальд. – „Ну да. Но выбор делала девушка. Мы по-настоящему счастливы в браке, – признался клиент. – Вот только наш друг. Он будто заболел“.
Впрочем, речь все равно шла о дружбе. Просто после свадьбы друг стал бывать у молодоженов гораздо чаще, чем прежде. Приносил особенные подарки. Например, сигареты, взрывающиеся у самых губ, розовый сахар, в чае распускающийся в длинных отвратительных червячков. „Наверное, ваш друг чувствует себя обделенным?“ – догадался Роальд. „Ну да. Иначе не дарил бы жвачку, которую можно вырвать только с зубами. И не приносил бы искусственных лягушек. На вид самые обыкновенные, но в неподходящий момент прыгают и испускают зловоние“. А недавно, поделился клиент своим горем, друг подарил его жене французскую губную помаду. Вообще не смывается, светится в темноте и постоянно меняет цвет – от фиолетового до пурпурного. Морская соль (подарок друга), которую жена засыпала в воду, решив полежать в теплой ванне, превратила ее в негритянку. В постели взрываются хлопушки, забрасывая спальню цветными конфетти. Презервативы дымят, как броненосцы времен русско-японской войны. После каждого такого визита жена плачет. У нее кожа портится. „А вчера она заявила, что если я не откажу моему другу в доме, она ему отдастся“ – „На какую помощь вы рассчитываете?“ – задумчиво спросил Роальд. И клиент ответил: „Есть у вас сотрудники, не знакомые с основами гуманизма? Разрешено им пользоваться электрошоковыми дубинками?“
– Зачем ты их впустил? – крикнула Алиса.
– Я все объясню, – негромко повторил академик.
– Что вы хотите объяснить? – я специально не присаживался, давая гостям понять, что их присутствие в дачном домике неуместно. Академик замялся, но с Роальдом такие номера не проходят. Он сразу ухватил стул и удобно поставил его у окна. Так он видел весь двор, сам оставаясь незамеченным.
– Я частный детектив, – грубо объяснил он, холодно поглядывая на Алису, прятавшуюся под покрывалом. – Работаю на тех, кто мне платит. Дело простое. Нужно вернуть деньги.
– Деньги? – мой голос прозвучал так фальшиво, что даже Алиса спрятала лицо в подушку.
– Вот именно.
– И сколько денег?
– Миллион долларов.
– И вы, Иван Ильич, того же хотите?
– Нет, – отозвался академик. – Мне нужна платиновая пластинка. Думаю, что она у вас. Конечно, ее можно использовать как брелок для ключей, но это слишком дорогое удовольствие. Пластинка пропала из спальни Режиссера. А вы там были, Кручинин. И ваша дама забегала сразу после возвращения из Варшавы.
Я молча посмотрел на Алису.
– Я только хотела сучке волосы подергать!
Роальд вдруг ухмыльнулся:
– Это коньяк?
– Налить?
– Полстакана, – скромно кивнул Роальд, поглядывая в окно. И несколько смягчился: – Тебе большая опасность грозит, Кручинин. Выкладывай денежки и выметайся. Не сиди на краю обрыва.
– А как же закон о кладах?
– Ты это о чем?
– Ну… Нашедшему деньги или драгоценности всегда что-то вроде полагается…
Читать бесплатно другие книги:
