Мироздание по Петрову Прашкевич Геннадий

Глава двенадцатая

ЗАПАХ ПАЛЕНЫХ КУПЮР

– …началось с покупки фальшивок, а закончилось катастрофой на шоссе, так? – не мог я остановиться. – Ты сама говорила, – кивнул я Алисе, – что Спонсор и Режиссер вели себя в последний вечер необычно. Будто ждали чего-то. И дождались. Наверное, в каком-то заранее условленном месте в машину дяди Коли, Тараканыча, сунули кейс. Машину Тараканыч бросил у крыльца и поднялся наверх. Спонсор пришел в восторг, узнав об удачной операции. Миллион фальшивок можно продать за полмиллиона настоящих долларов. Черный рынок работает всегда. Можно закрыть глаза на некоторые вещи. Полмиллиона хватило бы. Спонсор уже видел свое имя в титрах будущего фильма. Он знал, что искусство спасают только богатые люди. Нет гениальных художников, есть гениальные заказчики. Это известно с давних времен. Вот и погнал в „Муму“. В машине Тараканыча. О том, что кейс с валютой находился в багажнике, Спонсор узнал только на другой день. Но машина уже сгорела… Иван Ильич…

– Да? – откликнулся Петров-Беккер.

– Прошло три года. Целых три года. Почему вдруг Спонсор начал искать эти деньги?

– Слухи. На слухах мир стоит. Он был уверен, что фальшивки сгорели в машине. Но вдруг нет? Вдруг какая-то случайность? Что если они всплывут на рынке? О фальшивках знали только сам Спонсор, его помощник и Режиссер. Больше никто. Помощника Спонсор упрятал на некоторое время в тюрьму, для надежности, и подать знак теперь мог только Режиссер. Не дай Бог, если бы он очнулся…

Никто со мной не спорил. Может потому, что Петров-Беккер и Роальд знали что-то еще такое, о чем я даже не догадывался. Поглядывая в окно, Роальд прижимал локоть к боку. Под мышкой у него висел пистолет. Встав, прижимаясь к стене, Роальд осторожно шагнул к двери, ведущей из гостиной прямо в сад. Наверное, этим путем приходил к Алисе Режиссер, ревниво представил я. Приезжал к Спонсору, пил у него, потом задами шел через колючий малинник. „О, не клянись луною, в месяц раз меняющейся, – это путь к изменам…“

Не хлопнув дверью, даже не скрипнув, Роальд исчез.

– Кручинин!

Я не обернулся.

Алиса сделала выбор, я не хотел ей мешать.

У Алисы чудесная кожа. У нее невероятные глаза. И еще она деловая женщина. С Алиной они наживут не один миллион. В этом я был уверен. Я желал им удачи, но своим миллионом делиться не собирался. Три часа назад мы с Алисой весело считали доллары и прыгали от восторга, пытаясь понять, как их лучше потратить, но сейчас общего будущего у нас не было.

– Кручинин!

– Не останавливайте его, Алиса Тихоновна.

Голос академика прозвучал виновато, будто это он сам все затеял.

Ухватив рюкзак, а заодно тяжелую металлическую клюку, стоявшую у камина, я осторожно приоткрыл дверь. На крылечке никого не было. В небе висела Луна и тысячи звезд. Много тысяч звезд. Или раньше я не обращал внимания на их количество? Куда мы все деваемся после смерти? Полковник заразил меня своим вопросом. Даже не припомню, когда в последний раз я видел столько сияющих огней. В этом было что-то ужасное. Пока Роальд рыщет по задам участка, решил я, спущусь к речке…

Но холодный ствол прижался к моему затылку. Будто из морозильника.

– Осторожненько осторожненько рюкзак на землю…

– Уже кладу…

У меня был приятель в институте теплофизики. Робкое домашнее животное. Боялся мышей. Не пил водку. Осторожничал в спортивном бассейне. А утонул посреди Атлантики, стряслась какая-то беда с плавающей лабораторией. Я это к чему? В трех метрах от меня стояла машина Алисы с приоткрытой дверцей, прыгай и мчись! – но холодный ствол был гораздо ближе.

Я осторожно опустил рюкзак на траву.

– Уважаю обязательных людей, – ободрил меня Тараканыч.

Странно, подумал я. До появления Алисы в Городке все шло прекрасно. Ну немного горячего кофе на колени, это в пределах. Света испекла пирог. У Юля предки укатили куда-то. Маринка собиралась выбраться с дачи. А с появлением Алисы все пошло к черту. Как в нехорошем сне я увидел на крылечке академика Петрова-Беккера. Он не закрыл за собой дверь и стоял в освещенном изнутри прямоугольнике. Увидев Тараканыча, зябко спрятал руки в карманы плаща. Думаю, он знал все, что должно случиться. И когда Тараканыч охнул и повалился на траву, моя догадка перешла в уверенность.

– Ну ты прушник, Кручинин, – подул Роальд на кулак.

Это он не знал, что такое настоящий прушник. Володька Колосков из Института ядерной физики ловко увернулся от несущейся на него машины. Ревущий гигантский КРАЗ почти наехал на него. Спасая идущую рядом женщину, Володька оттолкнул ее в кювет и сам туда свалился. Женщина здорово поломалась, хотя не оттолкни ее Володька, там и ломаться было бы нечему: от раздавленных остатков отказался бы и Харон. А самого Володьку тот же КРАЗ (местная автоколонна) сбил только через неделю, причем на том же самом месте. Нашлись свидетели, показавшие, что Володька уже второй раз бросается под одну и ту же машину. Заподозрили личную неприязнь, тем более, что водила, которого Володька видел впервые, оказался троюродным братом бывшей Володькиной любовницы. Кстати, эта сучка явилась в суд и заявила, что Володька всегда относился к ней с неприязнью. Таких, как Володька, сказала она, судить надо особенно строго. Они, как кобели, мечутся по дорогам.

– Зачем вы его так? – спросил Перов-Беккер.

– Когда трупы начинают всплывать напротив рыбного ресторана, – загадочно ухмыльнулся Роальд, – посетителям это не нравится. – И, связав руки Тараканычу, приволок паяльную лампу.

– Вы будете его пытать? – заломила руки Алиса.

– Помолчите, – грубо попросил Роальд. – Вашу подругу сейчас привезут.

Алиса сразу расцвела. „Вы ему рот замотайте скотчем, чтобы не кричал, а то Алиночка испугается“. Тоненький, повторяющий изгибы фигуры плащ. Придется вернуть двадцатку. И делать ремонт на свои деньги. С судьбой не поспоришь. На том же перекрестке, напротив Ядерной физики, где Володьку Колоскова судьба дважды так страшно подловила, я сам видел козу, на которую, ревя, газуя, весь в сизом угарном облаке, вывалил из-за поворота все тот же огромный, как мамонт, КРАЗ. Водиле дураку не ездить бы там больше, так нет, вывалил в третий раз и только в самый последний момент сумел круто вывернуть руль. А коза сволочь уже перебежала дорогу в самом что ни на есть опасном месте, остановилась и стала блеять. Дескать, она от бабушки ушла, она от дедушки ушла, она от внучка ушла, а теперь и от вонючего КРАЗА уйдет. В этот момент ревущая, стреляющая сизыми выхлопами махина с грохотом врубилась в бетонный столб. От удара столб переломился у основания и верхушкой из кованного железа убил козу.

– Я могу идти?

Никто мне не ответил.

Мавр сделал свое дело, мавр может идти.

Присутствовать при пытках не хотелось, Роальд скучно предупредил:

– Иди верхней дорогой.

– Почему верхней?

– Мало ли…

Он хмуро зажег паяльную лампу и поиграл шипящим синеватым язычком огня. Связанный Тараканыч в траве сразу пришел в себя и засопел. „Зачем тебе уходить, Кручинин? Потом вместе уйдем“. – „Да ну. Потом тебя тащить придется“. Но Тараканыч настаивал: „Как ты потом без свидетелей? Тебе свидетели понадобятся“ Роальд угрюмо смотрел на нас. Потом небрежно вывернул вонючий рюкзак. Зеленые купюры потекли на траву. Алиса вскрикнула и молитвенно прижала руки к груди. Только Тараканыч не спускал глаз с белого язычка, бьющего из паяльной лампы.

– Дергаться не будешь? – пожалел его Роальд.

– Вот те крест! Я сам пришел сжечь это дерьмо.

Роальд кивнул и развязал ему руки. Тараканыч сразу отсел, схватившись за голову, а Роальд беспощадно повел шипящим белым язычком по сворачивающимся, скукоживающимся купюрам. Они корчились, как живые. Противный пепел понесло по двору. Фальшивые деньги – больные деньги. Их пепел тоже казался больным. На крылечке соседнего коттеджа появился здоровенный охранник, закурил, сквозь тьму берез посмотрел в нашу сторону. Бесчисленные звезды светились на фоне страшного бесконечного бархата. Запах паленого… Куда мы все деваемся?…

Молчание…

Глава тринадцатая

„Я БЫ ТОЖЕ ПОМОГ СВОЕМУ ДРУГУ…“

Все утро субботы я отсыпался.

Девчонкам по телефону бормотал: „Никакого дня рождения“.

Они злились и ничего не могли понять. Юля плакала. Оказывается, родители еще не вернулись и квартира бездарно пропадает, простыни шелковые, прохладные. Поломанную мебель я выкинул на лоджию, в квартире стало пусто и грустно. Маринке заявил: „К одиночеству клонит“. А Света сама бросила трубку, когда я начал объяснять, что слушать „Пиковую даму“ в некотором смысле даже приятней, чем заниматься любовью в противогазах.

„Таганка! Все ночи, полные огня…“

Насвистывая, валялся на надувном матрасе. Листал сценарий.

Деревня Лыковка… Пронизывающая метель… На обороте третьей страницы рукой режиссера было начертано – молчание… Может, как вариант подзаголовка. Меня передернуло. Я даже позвонил полковнику Якимову, но он только что запузырил „глубинную бомбу“ и в нем явно всплыли все рыбы. Охотно издавал некоторые животные звуки, но дельного ничего.

Молчание…

Неужели все в жизни уходит, рассеивается?

Звонок отвлек меня от размышлений. Поднял трубку.

Вот новости. Юлю чуть не изнасиловали. Она всхлипывала. Думала, наверное, что я сразу брошу все и примчусь целовать ее прекрасное молодое тело. В Институт генетики (через квартал от Юлиного дома) недавно привезли орангутанга Гошу. С характером парень. В служебные командировки выезжал с телогрейкой ватной, с ремнем солдатским, кружкой жестяной. Прибыв на место назначения, бросал в угол телогрейку и от полноты чувств так вмазывал ремнем по стене, что в лабораториях гибли мухи дрозофилы. Директор института, завлаб, два сотрудника, юная аспирантка и красномордый служитель сошли к орангутангу в подвал. Гоша как раз подоткнул телогрейку под плоскую потертую задницу. В отведенной руке держал солдатский ремень, в другой – кружка. „Неужели закладывает?“ – удивился директор. Орангутангу намек не понравился. Все содержимое кружки (он в нее перед этим опрятно помочился) выплеснул в лицо директору. Одновременно со страшной силой врезал железной пряжкой по стене. Завлаб долго потом оправдывался, что Гоша любит арбузы.

Поднялись в кабинет, умылись.

Потом всем составом снова спустились к вольере.

Орангутанг, увидев таких упорных, впал в оторопь. „Вы осторожнее, – предупредил директора завлаб, – как бы снова не обдал“. Но Гоша надул щеки и показал людям кружку: вот, мол, совсем пустая! А потом выплюнул в лицо директора весь огромный запас мочи, которую, оказывается, набрал в рот. Аспирантка сама чуть не уписалась. А директор рассердился: „Сколько Гоша должен нам крови?“ – „Оплачено два литра“. – „Выкачайте из него все пять!“ Красномордый служитель тут же напихал сонных таблеток в большой банан, но Гоша эти гнусные таблетки выцарапал. Пришлось стрелять сонными ампулами. Несчастный Гоша задрожал и припал грузным торсом к любимой телогрейке. Ремень намотан на кулак, в головах – жестяная кружечка. Красномордый наивно вошел в вольеру, вот тут Гриша и показал, на что способен. „Сволочь ты, Кручинин, – плакала Юля по телефону. – У меня пятый этаж, балкона со стороны леса нет, а ты вдруг заглядываешь в окно. Я еще думаю, чего это Кручинин такой небритый, с ремнем и с кружкой? Как. думаю, влез по отвесной стене? Лапка, говорю, сладенький, иди скорее! А ты в меня мочой, мочой! Наверное, Архиповна научила?…“

Сниму со сберкнижки несколько сотен, соображу легкий обед.

Телефон отключу, дверь запру. С меня хватит. Так я решил. А на месте Гоши я бы сначала надругался над Юлей, а уж потом сдался милиционерам. Вот какое было у меня настроение. Шел по улице мимо бабулек, торгующих морковкой, садовой ягодой, луком, домашним молоком, жирным творогом. Назойливые призывы, все надоело. Возле почты кто-то взял меня за руку. „Да иди ты! Не нужна мне морковка“, – отмахнулся я, но остановила меня не бабулька. Я посмотрел на плоское, ничего не выражающее лицо человека в штатском и возражать не стал. Лучше, наверное, провести день рождения в камере, чем валяться на полу в пустой квартире.

Повинуясь молчаливому человеку, свернул с улицы.

Глухой уголок, за которым начинался элитный спальный район.

Я так и подумал: идем к дому, в котором жил Режиссер. Но человек в штатском еще раз повернул и мы оказались на заброшенной тропе. Кусты тут были совсем заморенные, попадались вялые осинки, рябина. Алела костяника в траве, тоже, впрочем, вялая, и листья темнели пятнами – больной тихий лес, в глубине которого пряталось кирпичное здание, в котором я никогда не был. Просто не приходилось тут гулять. Даже экстремалка меня сюда не затаскивала.

Странное равнодушие охватило меня. За что ни возьмусь, все выходит боком. Подал не то лекарство Режиссеру. Украл фальшивый миллион. Ограбил несчастную Алину. Что еще выкину? Это потому, что Архиповна меня бросила, подумал я. Осинник мне не нравился. Глухая стена кирпичного здания тоже. Огромная тарелка на крыше, наклоненная под большим углом, не нравилась еще больше. Куда меня ведут?

Проходная.

Охранник с пистолетом.

Еще проходная. Охрана. Темные тамбура.

Щелкнул магнитный замок. Открылась дверь. Я замер.

Такого не бывает. Такого не должно быть. Кожаный диван. Не то чтобы старомодный, но какой-то не сегодняшний. Решетка на стене. Просто на голой стене металлическая решетка, даже во сне меня это поражало. Вот я вдруг и вошел в свой сон. Только голос был уж очень знаком:

– Здравствуйте, Кручинин.

– Вы что, преследуете меня?

– Нам нужна наша платиновая пластинка, – негромко произнес академик.

Он сидел на диване под огромным портретом Режиссера. Превосходным, надо сказать портретом. Это еще больше сбило меня с толку. Чем он занимается? Химик… Ну да… Лауреат всяких престижных научных премий… Поиск внеземной жизни?… И это тоже… Я сломался… Если они об этом… Я выложил на стол темную пластинку с цепочкой и с почтовым ключиком. Ту самую, что подобрал в квартире Мерцановой. Неужели это ее так ищут?

– Иван Ильич…

– Да? – он сразу напрягся.

– Вы говорили, что экспертиза показала наличие в крови Режиссера каких-то случайных веществ. Но ведь все случилось под самое утро, да? Он умер под утро? Кто же позвонил так сразу?

Он не ответил.

Видимо, это не имело значения.

– Иван Ильич…

– Да?

– Что же это? Так получается, что я убил Режиссера? Вы говорили, что некоторые лекарства становятся ядами, если в них попадает определенное вещество. А я подал Режиссеру стакан с корейским чаем.

Он покачал головой.

Это неважно. Теперь неважно.

У него был друг. Тоже химик. Испанец Рамон.

Они вместе пришли в проект CETI. В поселке Порте де Сон на самом севере Галисии Рамон построил дом. Белое гнездо на отвесной скале. Своя лаборатория. Огромная антенна, круглосуточно обшаривающая пространство. Мы были убеждены, что жизнь вечна. Она наполняет пространство. Море, солнце. Летишь со скалы в море, адреналин рвет жилы. „Лучшие дни я провел у Рамона, – сказал Петров-Беккер. – Мы заканчивали одну работу… В программе CETI… Думаю, мы были близки к разгадке… Скрытая масса Вселенной и информация всех живых существ, всего сущего во Вселенной… Всех, понимаете?…“ Но, прыгая со скалы, Рамон ошибся. Порывом ветра его бросило на камни. Обездвиженный, подключенный к специальному аппарату, он пытался победить смерть. По горящим глазам было видно, как сильно он этого хотел. Специальные механические рычаги двигали его ногами и руками, но умирающие мышцы не хотели просыпаться. Пока были деньги, Рамону помогали сиделки. Но деньги кончились. Пришло время, когда у постели химика осталась только друзья. „Практически он ушел. Практически он был уже не с нами. Где-то там… Только изредка удавалось расшифровывать обрывки информации, плававшей в разрушающемся сознании… Но этого мало… Диссипация… Никаких чудес…“

„Зачем вы рассказываете это?“

„Рамон хотел умереть. У него не было жены, детей. Жить – не обязанность. Он хотел, чтобы мы это поняли. Нас было девять человек – его близких друзей. У каждого были ключи от его квартиры. Мы ни о чем не договаривались. Приезжали в разное время. Но каждый делал что-то одно, о чем его попросил Рамон, когда еще иногда приходил в сознание. Один приобрел цианистый калий, другой рассчитал нужную пропорцию, третий приготовил раствор, ну и так далее – до девятого, записавшего последнюю мысль умирающего… Но католическая страна… Газеты подняли страшный шум, когда в крови умершего был обнаружен яд… Мы ничего не скрывали, когда поняли, что произошло. Да, говорил один, я приобрел яд… А я провел анализ… А я сделал то-то… Мы знали, что Рамон остро нуждался в освобождении из самого ужасного заточения – из тюрьмы собственного тела. – Петров-Беккер посмотрел на меня: – Разве вы, Кручинин, не помогли бы своему другу?“

– …нам ведь в голову не приходит, какое это чудо – иметь две руки, две ноги, видеть, слушать, отвечать на вопросы, поворачивать голову. Чтобы сердце стучало, мышцы сжимались. Чтобы на самую незаметную мысль тело отзывалось каким-то движением. Чтобы желания пронизывали каждый нерв. Говорить, обсуждать, ругаться, делать глупости, не лежать мертвым камнем, перебирая в сумеречном сознании несбывшиеся, навсегда упущенные возможности. „О, мой монах, где мой супруг? – академик поднял глаза на портрет Режиссера. – Я сознаю отлично, где быть должна. Я там и нахожусь. Где ж мой Ромео?…“

– „Что он в руке сжимает?…“ – покачал я головой.

– „Это склянка…“

– „Он, значит, отравился?“

Наверное со стороны мы походили на двух напыщенных, надутых, что-то вслух шепчущих идиотов. Только Режиссер на портрете усмехался понимающе.

„Ах, злодей, все выпил сам, а мне и не оставил…“

– „Но, верно, яд есть на его губах…“

Черт побери! Кто мог знать, что корейский чай в стакане может стать той самой фатальной добавкой?

Петров-Беккер усмехнулся:

– „Ведь убивают все любимых, пусть слышат все о том. Один убьет жестоким взглядом, другой – обманным сном, трусливый – лживым поцелуем, а тот, кто смел, – мечом“.

И крикнул:

– Овцын!

Бесшумно появился невысокий горбатый человек в рабочем халате. Чрезвычайно опрятный, тихий. Появился неслышно из-за огромных металлических шкафов, за которыми явно находилось еще какое-то пространство.

– Овцын, возьмите катализатор.

Горбун взвесил на ладони цепочки, пластинку, ключик. Цепочку с ключиком, впрочем, отцепил и отдал мне. Кивнул:

– Идемте.

Мы обогнули металлические шкафы и я во второй раз оторопел.

Можно увидеть во сне знакомый дом, знакомого человека. Можно увидеть то, о чем давно забыл. Но я продолжал узнавать сон, который не мог быть моим по происхождению, потому что ничего такого раньше я не видел. Поблескивающие панели, отблеск стекла. Дисплеи, мерцающие холодной зеленью.

– Лаборатория работает только на Режиссера, – объяснил Петров-Беккер. – Отсюда мы с ним общаемся.

– Как это общаемся? – чуть не заорал я.

– Никто не виноват, – академик понял меня по-своему. – Ни вы, ни Ася, ни санитарка, ни кореец. Не надо думать о смерти. Я ведь специалист, знаете ли. Я так же остро ощущаю беспомощность, охватывающую нас при мысли о смерти, но, в отличие от вас, знаю, что ничто никогда не кончается.

– Ну да, – возразил я. – Так только говорят. На самом деле все кончается. Как, например, теперь снять тот фильм, о котором мечтал Режиссер? Если уж человек умер, то умер. Все, что он узнал за свою жизнь, исчезает навсегда.

– Овцын!

Горбатый оператор неторопливо возился у какого-то необычного ввода.

Платиновая пластинка точно вошла в отверстие. Ничего в лаборатории не изменилось, я ничего такого особенного не видел и не слышал, но горбун оглянулся на нас с некоторым торжеством, явно угадывающимся в прищуренных глазах.

– Информация не теряется, Кручинин, – негромко сказал Петров-Беккер. – Да, рассеивается, верно… Уходит… Но скрытая масса Вселенной… Слышали о скрытой массе Вселенной?… – Он улыбнулся. – По некоторым исследованиям Вселенная должна иметь гораздо большую массу, чем та, которую мы получаем при измерениях. Мы даже не предполагаем, в какой форме может существовать такой чудовищный избыток невидимой материи, что это вообще такое? Никакой светимости, иначе астрономы обнаружили бы ее. Ничего, что могли бы зафиксировать приборы. А если это и есть информация, истекающая от вездесущей и вечной жизни? Любая сложность ниже некоего минимального уровня является вырождающейся. Но если она подымается выше указанного уровня, то сразу выходит на уровень самоподдерживающейся. Понимаете? Или даже начинает расти! Не подумайте, что это я вывел такой закон, – хмуро улыбнулся академик. – Это я цитирую фон Неймана. Он был убежден, что человек – это что-то вроде открытого резонансного контура. Так можно смотреть на любую жизнь. Значит, весь мировой эфир пронизан информацией…

– Вы что, про переселение душ?

– Да будет вам, Кручинин!

– А что еще можно предположить?

– Скрытая масса, Кручинин. Информация, заполняющая Вселенную. Чудовищно плотные сгустки информации. Миллиарды лет жизни. Миллиарды видов живого, миллиарды возникающих и исчезающих цивилизаций. Ведь жизнь существовала всегда, Кручинин. Жизнь как явление вечна, она возникает сразу – вместе с энергией и материей, и предшествует появлению организмов. Понимаете? Бернал и Камшилов убедительно развили воззрения Вернадского. Жизнь относится к фундаментальным свойствам материи. Говорить о ее происхождении, это все равно что говорить о происхождении гравитационных волн.

– Значит, мы не исчезаем совсем?

– Я не стал бы так говорить. Но если вам понятнее…

– Тогда почему оттуда нет никаких знаков? Почему нас не окликнут оттуда?

– Мы же не окликаем колонии вирусов. – Он вдруг наклонился близко. – Обсуждать можно только факты. Знаете, что плавало в разрушающемся сознании Рамона? Что было его последней мыслью?

– Откуда же мне знать?

– Молчание…

– Это что-то значит?

– Пока я опирался только на мысль Рамона, я постоянно твердил себе: нельзя строить график по одной единственной точке…

– А теперь появилась вторая?

– Может быть…

– Но Режиссер мертв.

– Жизнь не умирает. Информация рассеивается, но она и восстанавливается. Наш друг пока с нами. Он в ловушке. Он вырвется, к сожалению, мы не можем удержать его надолго. Он скоро увеличит чудовищную скрытую массу Вселенной, но пока он с нами, в специальной волновой ловушке, которую мы создавали почти тридцать лет. – Академик покачал головой. – Вы, наверное, думали увидеть модель человеческого мозга? Разветвления нейронов? Дендриты мозжечка?

Теперь я покачал головой.

– Тогда спросите…

– Кого?

– Режиссера.

– Но он умер!

– Не думайте об этом. Просто спросите.

– О чем?

Он пожал плечами.

– Может, про Мерцанову?

– Матерь божья!