Истории драматургии театра кукол Голдовский Борис

Анализируя драматургию писателя, известный литературовед и театральный критик Е. Калмановский, первым заметивший и по достоинству оценивший талант Синакевича, писал, что все его персонажи – порождение живого опыта жизни, не датской, не итальянской, не книжной – своей. «Уверен: те, кто принимают “Любовь к одному апельсину” Синакевича как бы за еще одну сказку Гоцци, делают неплодотворнейшую ошибку. Карло Гоцци – замечательный сказочник. И все же Синакевич все в его мире понимает, слышит по-своему. Иначе зачем бы он заставил, к примеру, Тарталью увидеть во сне не кого-нибудь – Мужичка с крылышками:

“Тарталья. Ты кто?

Мужичок. Я-то? Не видишь, что ли? Ангел. Закурить-то есть?

Тарталья. Нет, я не курю.

Мужичок. Эт-то правильно. Ну что ж, своих закурим…

Тарталья. А ангелы разве курят?

Мужичок. Так ить мы ж бессмертные, нам что. Все одно жить да жить”».

Е. Калмановский справедливо заметил, что изображенная в «Любви к одному апельсину» Италия везде и всюду какая-то русско-простонародная. И Труффальдино в то же время немного дядька Савельич. И волшебные силы – Клеонта со Старухой и Псом – еле-еле прячут деревенскую свою душевность, вовсю радуются доброму слову и ласковому поступку. «Синакевич сам по себе, – писал исследователь, – без тени сомнения он берется за кажущиеся азы. Так, например, получилась пьеса “Как кошка с собакой”. Дети, бывает, весело смеются над оказавшимися среди них заиками или рыжими. Люди одной национальности нередко подшучивают (самый легкий случай!) над другой […]. Синакевич тем сильнее волнуется: вроде бы на самом деле все тысячу раз заповедано, а по-прежнему сколько раздражений и вражды вокруг! Между тем, утверждает он, надо просто по-настоящему вглядеться, вслушаться, вдуматься в другого. Тогда не захочется ни злиться, ни пакостничать. С какой яростью (так повелось!) ненавидит Кота Пес, вообще-то истинно добрая душа, совестливый трудяга. Но как же горячо подружились они, претерпев испытания, получив возможность хорошо рассмотреть друг друга […]. Наивно? Отчасти, вероятно, да. Таков Синакевич […]. С упрямством Коперника он берется расставлять все по порядку, с самого начала. Притом огорчается, негодует, но и смеется, скорее всего, над самим собой тоже. И негодует, и смеется талантливо. Он такой. Сказка под названием “Лобастый” […] это небольшая пьеса, как будто лишенная очевидных театральных обольщений […]. Ей присущи все основные свойства, характерные для Синакевича. Только плотней фундамент горького недоумения и нескончаемой любви. “Но люблю мою бедную землю, оттого что иной не видал” […] Подобно своему Лобастому, Владимир Сергеевич мешал веру с разуверением, насмешливость с восторгом. И шел, шел до края, до предела» [374] .

Предтечей В. Синакевича, человеком, сформулировавшим новое отношение драматургов не только к театру кукол, но, в первую очередь, к состоянию общества, можно считать Ф. Д. Кривина, автора нескольких пьес, лучшей из которых, вероятно, была его пьеса «Замок Агути», написанная в 1980 г. [375] Это пьеса-притча, пьеса-предчувствие, может быть, даже предвосхищение грядущих скорых изменений в обществе и стране. Фабула ее заключается в том, что жители некоего сказочного города-государства – звери и птицы – стремятся путем обмена своей «жилплощади» обрести счастье, покой и благополучие. Всем им очень неудобно и дискомфортно жить, потому что Бегемот ютится в узком коридоре, Жираф – в низкой кладовке и т. д. Все они печатают и читают объявления: «Меняю квартиру без удобств на квартиру с удобствами. Плохих не предлагать». Никто не может предложить им что-то подходящее до тех пор, пока к ним не приходит Заяц Агути и не предлагает поменяться на его Воздушный Замок.

Размышляя о возможностях и задачах театра, драматургии театра кукол, Кривин, в свойственной ему притчевой манере, утверждал: «У старика Театра сын Кино и внук Телевидение. “Старик, тебе пора на покой, твое время кончилось. Уходи, старик, со сцены!”. Но старик не уходит. Он только на сцене и может жить. Некуда ему уходить со сцены. Это о театре вообще. А если говорить конкретно, то, мне кажется, важнейшая функция театра – воздействие на эмоции, побуждение к сопереживанию. Способность сопереживать – важнейшее качество личности. Человек, не способный сопереживать другому человеку, является человеком только биологически, то есть формально. Театр заставляет сопереживать даже равнодушных. Он, как и другие виды искусства, дает крупным планом то, что в жизни рассыпано по мелочам. Обратите внимание, в театре плачут над чужим горем чаще, чем в жизни. Потому что зритель в театре не столько зритель, сколько соучастник, а в жизни он зачастую не участник, а зритель. Театр воспитывает (точнее – возбуждает) интерес к жизни, хотя, к сожалению, бывает и так, что растет интерес к театру, а интерес к жизни остается на прежнем уровне […]. Если принять определение, что «мир – театр, а люди – актеры», то театр, в который мы входим, дает нам возможность повысить свою квалификацию. Это открытый урок, где никто не скрывает того, что он играет, как это бывает в жизни. У С. Цвейга есть такие слова: “Нет ничего прекраснее правды, кажущейся неправдоподобной” […] В театре не должно быть сверхъестественного, его закон – естественность. Поэтому для него уместен прямо противоположный девиз: «Нет ничего прекраснее вымысла, кажущегося правдоподобным». Но вымысел, кажущийся правдоподобным, – это старый театр. Новый театр потянулся к той самой Правде, кажущейся неправдоподобной. Он перестал быть подражателем действительности, он стал ее судьей. […] Сделать взрослую проблему понятной и интересной детям – такова задача кукольного театра для детей» [376] .

Эта мысль Ф. Кривина звучит в унисон с тезисом исследователя Н. Хренова: притягательность зрелищ для массовой публики заключается в том, что эта публика, подобно судье, как бы восстанавливает истинный порядок вещей [377] . Русская драматургия театра кукол и публика начала 80-х гг. действительно «стали судьей действительности», они требовали свидетелей, поиска «правды, кажущейся неправдоподобной». Так «взрослые проблемы» жизни 1980-х плавно перетекали и в пьесы для детей.

Среди ярких, самобытных драматургов того времени необходимо назвать поэта, сказочника, киносценариста Сергея Григорьевича Козлова. Его пьесы «Трям! Здравствуйте», «Волк на дереве», «Как Львенок и Черепаха пели песню», «По зеленым холмам океана», «Правда, мы будем всегда?» и др. не потеряли своей привлекательности и сегодня. Не только потому, что это пьесы с постоянными героями. Драматургия С. Козлова – особый поэтический и конфликтный мир, обращенный не к детям или взрослым – к людям. Недаром фильм Ю. Норштейна «Ежик в тумане», созданный по одной из многочисленных сказок-новелл С. Козлова, трогает всех, независимо от возраста.

Такова и его пьеса «По зеленым холмам океана» – остроконфликтная притча, лежащая в сфере поисков «поэтического театра» конца XX в. Это история о Волке и Зайце, поднявших посреди леса парус и поплывших «по зеленым холмам океана» в море Мечты, в океан Радости. Вопреки всему – «здравому смыслу» Филина, Вороны, Лисы, предрассудкам лесных обывателей, жестокости окружающего их леса. Это история победы такого странного, на первый взгляд, союза. Победы не силой лап, зубов и когтей, а силой мечты, добра и взаимопонимания.

В центре пьесы – острая, яростная борьба двух жизненных позиций, двух миров: «мира леса», живущего по-разбойничьи, и «мира старого Волка», плывущего «по голубым волнам васильков, по зеленым холмам океана». Кукольные пьесы С. Козлова – пьесы «новой волны» последних десятилетий XX в., поэтические и нежные, иногда жесткие, бескомпромиссные, давали возможность людям «повысить свою квалификацию». В драматургии ведущих авторов этого времени внимание уделяется не столько сюжету, волшебным превращениям и трюкам, сколько характерам персонажей, получившим от поэтической драматургии (поэтической не по форме, а содержательно) многогранность и неоднозначность.

К этой же плеяде драматургов театра кукол «новой волны» конца ХХ в. нужно отнести и пьесы Людмилы Улицкой. Среди них – «Кобыла Мила» (1980), «Пес по имени Пес» (в соавторстве с В. Новацким, 1988), «Год слона» (1989), «Канакапури» (1987, по мотивам индийского фольклора).

Пьеса тогда еще малоизвестной писательницы Улицкой «Канакапури» была с интересом встречена театрами кукол СССР. Размышляя о ней, театральный критик К. Мухин в статье «Вопросы куклам и самим себе» отмечал, что путь, по которому пошла Л. Улицкая, «двойственен».

Эта «Двойственность», подмеченная критиком, по-своему отражала дробность общественного сознания накануне распада страны и смены социальной, политической, экономической системы. Она же присутствовала и в пьесе Татьяны Никитичны Толстой «Перешагни порог», написанной для Московского областного театра кукол в 1983 г.

Сказочные персонажи пьесы Толстой, не утеряв своей книжной «сказочности», были вполне узнаваемыми типажами своего времени. Они несли в традиционную сказку и «взрослые» проблемы, нравственные, социальные коллизии 80-х гг. «Перешагни порог» Т. Толстой – своеобразное путешествие взрослого человека середины 1980-х гг. по волшебным сказкам, где он встречал своих современников и узнавал их в образах известных сказочных героев. Как узнал их и артист, поэт, писатель Леонид Филатов в своей фантазии по мотивам русских народных сказок «Про Федота-стрельца», поставленной в Центральном театре кукол под руководством С. Образцова. Метафоричность, действенность, лаконизм этой пьесы в стихах сочетались с ее острой, резкой социально-нравственной иронией. Приход актера, режиссера, драматурга Л. Филатова в театр С. Образцова был далеко не случаен. Еще в 1974 г. драматург написал стихотворение «Письмо Сергею Образцову», где выразил свое отношение и к Мастеру, и к метафорическому искусству театра кукол: «Все мы куклы, Сергей Владимирович, / В нашей крохотной суете, / Но кому-то дано лидировать, / А кому-то – плестись в хвосте. / И когда нам порой клинически / Изменяют чутье и такт, / Вы подергайте нас за ниточку, / Если делаем что не так. / Как Вы властвуете шикарно! / Нас – до черта. А Вы – один. / Вы – единственный папа Карло / Над мильонами Буратин. / Если вдруг Вам от наших штучек / Станет грустно и тяжело, / Если вдруг Вам вконец наскучит / Ваше трудное ремесло / Или если Вам станет тошно / От кучумов и держиморд, / Вы отдайте нас всех лоточнику / И закройте мир на ремонт! / Но покамест Вам аплодируют / Хоть один-два-три пацана, – / Вы держитесь, Сергей Владимирович, / Потому что без Вас – хана!» [378]

Активная социальная позиция автора, неприятие мира «кучумов и держиморд», громкий, хотя и завуалированный в «сказочную» форму, но услышанный всеми протест, заключенный в пьесе, – далеко не единичный случай, а основная тенденция драматургии театра кукол русского постмодерна.

Размышляя о драматургии театра кукол в России конца ХХ в., хотелось бы еще раз привести слова В. О. Ключевского о том периоде русской истории, когда «все общественные состояния немолчно жалуются на […] злоупотребление властей, жалуются на то, отчего страдали и прежде, но с чем прежде терпеливо молчали. Недовольство становится и до конца века остается господствующей нотой в настроении народных масс […]. Народ утратил ту политическую выносливость, какой удивлялись в нем иностранные наблюдатели […], был уже далеко не прежним безропотным и послушным орудием в руках правительства» [379] .

Эта общая тенденция по-своему была развита авторами 80–90-х гг. ХХ в.: М. Бартеневым, А. Усачевым, С. Седовым, С. Макеевым, М. Москвиной и др. Наиболее репертуарным из них драматургом театра кукол стал Михаил Михайлович Бартенев (род. 1953). По первой профессии – архитектор, он успешно занялся литературой и к середине 80-х был уже признанным, востребованным театрами молодым автором. Среди его пьес: «Считаю до пяти», «Пристанище», «Макарова месть», «Геракл», «Бык, осел и звезда» (совместно с А. Усачевым), «Снегурушка», «Мальчик-с-пальчик и его родители», «Тайны золотого ларца», «Господин кот», «Счастливый Ганс» и др.

М. Бартенев стремился расширить спектр тем и жанров драматургии театра кукол. Пьесы-сказки Бартенева многозначны, полифоничны, многоадресны. К примеру, жанр русской народной сказки, мотивы которой получили свое развитие в его пьесе-притче «Макарова месть»; в фольклористике существуют многочисленные определения того круга произведений устного народного творчества, которые называются сказкой. В качестве основных признаков исследователями отмечаются «занимательность» и «фантастичность содержания». В сказке «Макарова месть» занимательность предстает в сюжете. Некий Макар, обманутый Странником, решает поквитаться с обидчиком. Фантастичность же содержания представлена линией Странника Данилова, соединяющего в себе Мастерового и черта.

Данилов – одна из интереснейших фигур пьесы-притчи. С одной стороны, персонаж сказочный, фантастический. С другой – вечный тип шута, игрока, артиста, шулера. Секрет его дарования кроется в искусстве мистификации и обмана, которыми он владеет в совершенстве. Основной конфликт между Макаром и Даниловым не столько бытовой, сколько фантастический. Пьеса Бартенева как бы переносит конфликт из сюжета пьесы в характер, в существо самого персонажа, анализирует причины распада личности.

«Макарова месть» – возможно, одно из наиболее глубоких драматургических произведений для театра кукол конца XX в. Удачными были и другие пьесы М. Бартенева: «Геракл», «Считаю до пяти», «Бык, осел и звезда» (в соавторстве с А. Усачевым).

На примере истории создания Бартеневым пьесы «Геракл» можно проследить прихотливый путь возникновения драматургического произведения; «Геракл» был задуман автором в начале 1980-х гг. Все началось почти с шутки, когда Московскому театру Детской книги «Волшебная лампа» понадобилась образовательная пьеса на темы древнегреческой мифологии. М. Бартенев написал несколько сцен, в которых молодой отец, чтобы накормить своего малолетнего сына нелюбимой геркулесовой кашей, рассказывает ему о могучем Геракле, ставшем таким благодаря ее полезным качествам. Рассказывал он о подвигах Геракла так, как помнил из школьных учебников. Получился ряд забавных, анекдотичных историй, прямого отношения к греческой мифологии не имеющих.

Продолжая работать над пьесой, автор постепенно убрал линию папы с сыном. Осталась комедия о Геракле и его подвигах, в которой древнегреческие персонажи наделены лаконичными, пародийными и современными характерами. Вот как описал М. Бартенев встречу Геракла с царем Миносом и его любимым Быком:

« Остров Крит. Царь Минос сидит на троне. Рядом Бык. Посередине – огромная бочка вина. Пьют.

БЫК. Ах, какой сильный! Ах! Ну, прямо не могу, какой я сильный! (Царю Миносу). А ты можешь?

МИНОС. И я тоже не могу. Ах! Какой ты сильный…

БЫК. Такой сильный, да?

МИНОС. Да. Такой сильный.

БЫК. Вот и я тоже не могу.

МИНОС. И я тоже. Такой сильный бык!

БЫК. Такого второго не найдешь на острове!

МИНОС. Да. На острове вообще второго не найдешь […]. (У острова выныривает Геракл).

ГЕРАКЛ. Здравствуйте! Это случайно не остров Крит?

МИНОС. А что?

ГЕРАКЛ. Ничего. Просто нужен он мне – остров Крит.

МИНОС. А зачем?

ГЕРАКЛ. Да там, говорят, у царя Миноса Бык есть.

БЫК (оживляясь) . Бык! Бык! Да-да, конечно. Бык! Это я – Бык! […]

ГЕРАКЛ (сходит на берег) . Вот и хорошо. Раз ты – бык, значит, он – царь Минос, а это, значит, остров Крит, а…

МИНОС. А ты?

ГЕРАКЛ. А я – Геракл.

МИНОС. О! Тот самый?

БЫК (не давая ответить). А я бык – тот самый. Самый сильный. Из них […]

ГЕРАКЛ. Да я-то верю. Сразу видно, очень сильный бык. Очень. Это ведь Эврисфей не верит. Есть, говорит, у царя Миноса бык – слабый такой бык. Самый слабый.

МИНОС. Значит, он меня не уважает. […] Ну, тогда я сейчас сам к нему[…]. (Гераклу). Залезай на меня и показывай дорогу. Вперед!

ГЕРАКЛ (садясь верхом на быка, про себя). В нашем деле не только сила, но и хитрость нужна!» [380] .

Даже в этой комедии для детей очевидно полное отсутствие «не то что благоговения, но и простой вежливости, и не только к правительству, но и к самому носителю верховной власти» [381] . Комические, пародийные мотивы для автора «Геракла» – инструмент, с помощью которого он без пафоса показывает искреннюю, смешную, иногда наивную борьбу героя за свою Свободу, а также свои собственные опасения, что эта Свобода может таить в себе множество неожиданностей. Законченная в 1991 г., пьеса как нельзя лучше отражала свое время.

Среди драматургов, пишущих для театра кукол конца XX в., особняком стоит творчество Сергея Седова, отличающееся особой «хармсовской» эксцентричностью протестного мышления. Несколько из написанных им пьес были поставлены в российских театрах кукол. Среди них – «Про Лешу, который умел превращаться во все-все-все», «Об Иване-Горохе» и др. Его пьесы не были, да и вряд ли могут быть широко востребованы, так как они глубоко экспериментальны. Автор часто прибегает к методу художественной провокации («О том, как рождаются дети» и др.). Пьесы С. Седова заставляют задуматься о возможности расширения тех художественных рамок, которые прежде в театре кукол казались незыблемыми. Они насыщены гротеском, а пародийные ситуации и конфликты доведены автором до абсурда.

Эта «новая драматургия», разумеется, была не единственным составляющим фактором театрального репертуара своего времени. Среди пьес-лидеров 1989 г. оставались и признанные классическими «Гусенок» Н. Гернет и Т. Гуревич (27 театров), «Три поросенка» С. Михалкова (20 театров), «По щучьему веленью» Е. Тараховской (17 театров), «Любознательный Слоненок» Г. Владычиной (10 театров). Долгожданными и необходимыми стали комедия «Золотой цыпленок» В. Орлова (23 театра) и пьеса-игра «Бука» М. Супонина (24 театра). «Бука» – история о трогательном Зайчонке, сердитом и недоверчивом, не желающем ни с кем дружить, – привлекла режиссеров и актеров яркой игровой, импровизационной стихией. Обаятельные персонажи, возможность импровизировать и играть со зрительным залом, который сам становится действующим лицом пьесы, – все это сделало пьесу своеобразным шлягером конца 1980-х – начала 1990-х гг. Эта пьеса-игра стала второй по популярности рядом с «Гусенком» Н. Гернет и Т. Гуревич и внесла разнообразие в интерактивный репертуар театров кукол для самых маленьких зрителей. Со временем драматург прочно занял эту нишу, создав еще ряд пьес, адресованных дошкольникам: «Сказка о козе лупленой», «Поиграем с Поиграем», «Как Лиса Медведя обманывала», «Полосатая история», а также несколько пьес – волшебных сказок для школьников: «Дочь золотого змея», «Волшебное оружие Кензо».

В репертуарное многоголосье конца ХХ в. органично вписалась и пьеса-пародия для детей «Ковбойская история» (1988) Сергея Макеева. Пародия – для детей далеко не самый востребованный жанр. Дети-зрители обычно воспринимают пародию всерьез, и пародийные кукольные спектакли, как правило, пользуются успехом чаще всего у взрослой аудитории. Но и у этого правила есть исключения. Одним из них и стала «Ковбойская история». Жанр пьесы обозначен драматургом как «вестерн для театра кукол с песнями, стрельбой и хэппи-эндом». В ней действуют «хорошие парни» – ковбой Ронни и его верная Лошадь, и «плохие парни» – Пью Пепси, Лью Пули, Бью Глаз. Ироническим комментатором выступает Ведущая – пародийный отголосок той эпохи, когда главным литературным жанром был доклад. Успешная премьера в Горьковском (Нижегородском) театре кукол (режиссер А. Мишин, 1989) сделала пьесу востребованной и другими театрами.

В это время были написаны заметные драматургические произведения для театра кукол: «Такой рогатый, такой лохматый», «Повелитель трав», «Серая шейка» И. Медведевой и Т. Шишовой, «Черная шапка с красными ушами», «Я вас люблю, ромашка!» С. Козлова, «Пристанище», «С другой стороны» М. Бартенева, «День рождения Карлсона», «Кукольная пустыня» Г. Сапгира (в соавторстве с Ю. Копасовым) и его же «Длинноперый» (в соавторстве с Н. Афанасьевым), «Солнышко и снежные человечки», «Жизнь и смерть композитора», «Потерялся рыжий клоун» А. Веселова и др.

Конец 80-х – начало 90-х гг. стали последними в XX в. годами развития новой драматургии для театра кукол. К этому времени она представляла уже собой серьезный пласт не только русского, но и мирового литературно-театрального искусства, так как ни одна другая профессиональная национальная драматургия театра кукол не имела такого количества художественно-полноценных пьес, литературных имен, сюжетов, персонажей, театральных идей и опыта их воплощения.

Позже – на рубеже веков и в начале XXI в. – этот процесс, в связи с ликвидацией Репертуарно-редакционной коллегии Министерства культуры России, Отдела распространения пьес ВААП, фактическим прекращением государственной финансовой и организационной поддержки, если и не оборвался вовсе, то, во всяком случае, существенно замедлился.

Пьесы конца XX в. появились благодаря действовавшей в 80-х – начале 90-х гг. Всероссийской экспериментальной творческой лаборатории современной драматургии для театров кукол, которой руководила Светлана Романовна Терентьева – многолетний редактор Репертуарно-редакционной коллегии Министерства культуры РСФСР. Эта выездная лаборатория на базе нескольких крупных театров кукол (Нижегородский, Рязанский, Ярославский, Вологодский и др.) стала своеобразным собирателем драматургических идей; она связала молодых драматургов с театрами кукол – драматурги встречались с режиссерами, художниками, актерами театров кукол, театральными критиками. Анализировались новые пьесы, заявки, идеи, отмечались их достоинства и недостатки, обсуждалась специфика современной драматургии театра кукол. Е. Калмановский, К. Мухин, А. Некрылова, А. Давыдова, М. Гуревич, Н. Райтаровская и другие театральные критики, фольклористы, историки и теоретики театра, культурологи принимали участие в работе лаборатории.

Период конца 80-х – начала 90-х гг. стал для русской драматургии театра кукол кризисным. Театры кукол все чаще при создании спектаклей опирались не на пьесы, а на режиссерские экспликации или, в лучшем случае, самодельные инсценировки литературных произведений. Все острее вставала проблема самого существования такого типа драматургии, на которой утвердили себя профессиональные театры кукол. Об этом говорят многочисленные устные и письменные выступления драматургов и режиссеров того времени:

«ШИШОВА. Когда режиссер пишет пьесу, а потом ставит по ней спектакль, у него получается то, что я называю “представление”. Настоящей драматургии там нет. Есть отдельные режиссерские находки, трюки, но нет драматизма, законченного конфликтного узла […]. Получается иллюстрация первоисточника. Режиссеры не пишут, они иллюстрируют.

БАРТЕНЕВ. Режиссер в своем сценарии может все прекрасно придумать, но как только его герой начинает разговаривать – конец! Все рассыпается. Поймите правильно, я ничего не хочу навешивать на режиссеров. Они – нормальные люди, мои коллеги. Но есть ведь еще профессия. Например, многим работникам театра непонятно, как можно три дня выдумывать одну фразу?

МЕДВЕДЕВА. Потому что они не литераторы.

БАРТЕНЕВ. Вот и я об этом. О профессии.

СЕДОВ. Ну, вы по сравнению со мной – тонкие художники… Я “драматургию” никогда не пишу. Выдумываю, вижу и иллюстрирую. Потом из этого получается спектакль.

БАРТЕНЕВ. Путей создания спектакля может быть несколько, ты прав. Но мы говорим именно о драматургии. Однажды режиссер С. Столяров сказал, что ему нужна некая особая драматургия. А потом, когда стал объяснять, выяснилось, что никакой драматургии ему вообще не надо, что “особая драматургия” – это не драматургия вообще. Это другой род занятий.

СЕДОВ. Может, действительно драматургия сегодня просто не нужна? Я говорю о принципиально ином месте драматурга в процессе создания спектакля. Обычно путь какой? Пишут пьесу, потом ее читают, она нравится, и ее ставят. А почему мы думаем, что это единственно верная дорога?

БАРТЕНЕВ. Никто и не утверждает, что это единственная дорога. Есть пьеса, а есть сценарий. Собственно – это два пути создания спектакля. Но дело в том, что хороших, “штучных” сценариев очень много быть не может, а “размножения” в других театрах сценарии не выдерживают. Это их специфика! Теперь скажи, Сергей, ты будешь ездить во все театры, чтобы для каждого в отдельности писать сценарий?

ШИШОВА. Вот я и боюсь, что при рыночной экономике режиссерам дешевле будет самим составить сценарий, чем приглашать драматурга…» [382]

В дальнейшем так и случилось. На рубеже XX–XXI вв. театры кукол России чаще стали делать новые спектакли, опираясь на режиссерские сценарии по известным литературным произведениям. Причин тому было несколько: менялась сама модель и структура организации театрального дела в России; как уже отмечалось, перестали существовать Репертуарно-редакционная коллегия, Лаборатория драматургии театра кукол, централизованная система закупок пьес и их рассылки по театрам страны; ослабла, а местами сошла на нет финансовая поддержка драматургии со стороны государства.

Весь опыт развития феномена профессионального театра кукол в России ХХ в. доказал, что такой театр не может существовать без полноценных, специально для него написанных пьес. Отказ от них в пользу «большой драматургии» в театрах кукол «уральской зоны» (Челябинском, Магнитогорском, Свердловском (Екатеринбургском), Курганском и др.) в конце 1970-х гг. – одна из причин их быстрого заката. Здесь кукольные театры ставили пьесы Шекспира, Чехова, Горина, Брехта. Постановки были синтетическими, по форме напоминающими давние, периода барокко «вольные англо-немецкие комедии», где одновременно использовались и средства драматического театра, и куклы, и маски… Но со временем кукол в спектаклях все больше стали вытеснять драматические актеры. Сами пьесы требовали иных, «некукольных» средств выражения.

Театральный критик К. Мухин, первым, пожалуй, обративший внимание на угасание «уральской зоны» как театрального явления, писал в 1989 г.: «Уроки “уральской зоны” настолько серьезны, что навряд ли театру кукол стоит от них отмахиваться. Главный вопрос, который возникает естественно: стоит ли нам морочить голову себе и другим, изобретать хитроумные оправдания для некукольных спектаклей под знаком театра кукол? Конечно же, нельзя отнести к разряду кукольных “Того самого Мюнхгаузена” Г. Горина (режиссер В. Шрайман, художник Г. Аверкин) в Магнитогорске, в котором просто-напросто нет кукол и который недавно был показан в рамках Всероссийского смотра детских театров […]. В. Вольховский показал в рамках этого смотра “Озерного мальчика” по повести П. Вежинова. Режиссер, кажется, возвращается к тому, с чем когда-то он активно боролся. А именно: имитация куклами человека и его поведения – основа спектакля. Куда же девалась метафоричность? […] Причина появления таких спектаклей у лидеров “уральской зоны” не в отсутствии новых идей (их не так много у всего нашего театра), а в отходе от куклы, от законов кукольного искусства. Способ создания художественного образа – актер играет куклой – лежит в основе и является постоянным, устойчивым. Он будет существовать до тех пор, пока будет существовать искусство театра кукол в целом, и в этом смысле является вечным […]. Перекос этот, видимо, неслучаен: постоянное балансирование на грани кукольного и драматического искусств, в конце концов, дало и такой результат» [383] .

Во многом «такой результат» дал не только отход режиссуры от «законов кукольного искусства». Драматургия, созданная для драматических театров, диктовала необходимость присутствия на сцене драматических актеров и необязательность присутствия кукол. Здесь вспоминаются точные слова С. В. Образцова о том, что драматургия – это «кровь театра» [384] . Действительно, «кровь» у всего театрального искусства одна – драматургия. Но «группы крови» у драматического театра и театра кукол – разные.

История и логика развития драматургии театра кукол подсказывают, что само искусство русского профессионального театра кукол не сможет полноценно развиваться без новых пьес и идей. Недаром Л. Г. Шпет еще в 1968 г. писала: «Признаться, я начинаю уставать в кукольном театре от спектаклей, которые только иллюстрируют – пусть даже отлично – некую фабулу, заимствованную из литературы, фольклора и т. д. Возможно, что для детей этого достаточно. Но мы с вами хотим завоевать не только детскую комнату, а целый мир, да еще получить пару коньков в придачу. А для этого нам надо принести в этот мир свои человеческие, а не “кукольные” чувства и свои сегодняшние, а не вчерашние идеи» [385] . Эти идеи продолжают зреть в творчестве современных драматургов. Пройдет некоторое время – и они, будем верить, реализуются. История отечественной драматургии театра кукол продолжается.

Заключение

Русская профессиональная драматургия театра кукол развивается на протяжении нескольких столетий. Несмотря на такой скромный, с точки зрения истории театра, срок, в ее творческом багаже – десятки пьес, созданных известными поэтами, драматургами, режиссерами. Возникнув на фундаменте сценариев русской народной кукольной комедии и школьной вертепной драмы, отечественный театр кукол формировался под влиянием традиций европейского искусства играющих кукол.

В начале XVII в. представления народного театра кукол в России показывались в программе скоморошьих игр, были непродолжительны и состояли из одной или нескольких сцен. По типу и характеру они могли стать прототипами той кукольной комедии о Петрушке, которая сформировалась в начале XIX в. В XVII–XVIII вв. главный герой комедии мог носить другое имя, сюжетная цепь сценария также могла быть содержательно иной.

Сценарии народных кукольных представлений формировались под влиянием народных игр: «хождение с кобылкой», «сватовство», «шутовское лечение», «пародийные похороны». Фабула комедии – история молодого человека, совершившего ряд преступлений и попавшего в ад, – история наказанного грешника. Отрицающая все официально принятые моральные нормы, социальные устройства, государственные и церковные законы народная бесцензурная кукольная комедия фабульно оставалась в рамках благонамеренной официальной культуры. «Внутри» комедия была иной, чем «снаружи». В оболочке нравоучительной фабулы содержалось пародийно-сатирическое ядро. Содержание комедии пародировало ее фабулу.

Русская народная кукольная комедия – не размноженный на копии с незначительными вариациями сценарий, проживший несколько веков, а один из видов народной комедии с динамично меняющимся сюжетом. Причем характер, речь, внешность, имя героя пьесы постоянно варьировались, изменялись.

Возникнув как описание культового обряда, со временем драматургия театра кукол не утратила своих обрядовых, магических функций. «В этих структурах, – справедливо отмечал исследователь Г. Д. Гачев, – заложена какая-то таинственная энергия, словно они какие-то сгустки, аккумуляторы жизненно-творческой силы прошлых веков и тысячелетий» [386] .

Народная кукольная комедия также была связана с древними народными ритуалами. Жесткая, агрессивная, она вызывала духовное очищение, катарсис. Публика мысленно, эмоционально переносила на себя поступки ее героев. Негативные эмоции, агрессия, тайные помыслы экстраполировались на персонажей-кукол. Перенесенная таким образом агрессивность как бы исчерпывалась. А «жертвами», являющимися важной частью всякого ритуала, становились куклы. Таким образом, «кукольная комедия» была не только зрелищем, но и «механизмом» разрядки агрессии, актуализации подавленных желаний.

Сюжетная цепочка кукольной комедии композиционно открыта, это пьеса-обозрение с цепевидным построением. Сцены и явления нанизывались во вневременной ряд. В отличие от иностранных театров кукол, появившихся в России в конце XVII в. и совершенствовавшихся в основном за счет разнообразных сценических эффектов, отечественный народный театр кукол развивался по пути социально-острой, пародийной темы. Форма оставалась для него вопросом второстепенным, так как успех «петрушечной комедии» зависел от ее содержания.

Накопившая богатый запас архетипов русская народная кукольная комедия стала своеобразной «первичной драматургией», простые и древние формы которой были понятны и доступны зрителям. В XIX в. популярность кукольной комедии достигла пика, ее стали замечать в образованных кругах, о ней писали Д. В. Григорович, Ф. М Достоевский, В. С. Курочкин, Н. А. Некрасов и др. Впервые в отечественной литературе о русской народной уличной кукольной комедии, ее героях, сюжетах, исполнителях написал Д. Григорович в развернутом очерке «Петербургские шарманщики». Автор указывал на итальянских кукольников как на источник развития русской кукольной комедии. Он писал, что в кукольных комедиях действуют одновременно Пульчинелла и Петрушка.

Необходимо отметить, что главного героя уличного итальянского театра кукол представляли два персонажа – Пульчинель и Пульчинелла. Об этом, со ссылкой на историка итальянского театра XVIII в. Риккобони, писал Э. Мендрон. Это обстоятельство принципиально важно для понимания генезиса русской народной кукольной комедии, так как второй из этих двойников в XIX в., по-видимому, стал тем самым Петрушкой, который нам известен сегодня. Подтверждением этой версии служит не только очерк Д. В. Григоровича, но и высказывания Ф. М. Достоевского об уличном кукольном представлении, из которых явствует, что в комедии одновременно действовали Пульчинель в роли хозяина и его слуга-Петрушка – совершенно обрусевший, народный характер.

Искусство играющих кукол существует в том пространстве художественного творчества, которое Ф. Достоевский обозначил как «фантастический реализм». Элементы фантастического реализма, так или иначе, содержатся во всех кукольных представлениях, в основе которых лежит феномен «ожившей куклы». Значительную роль в выборе и освоении этого пути сыграла школьная кукольная драма – вертеп.

Формирование вертепного театра и его драматургии было связано с давней историей раскола христианской церкви. Процесс этот особенно явственно проявился во 2-й пол. XVI в., когда в противовес католическим школам «Ордена Иисуса» открываются «братские православные школы». Не случайно первые упоминания о собственно кукольном вертепе зафиксированы именно в этот период. (1533, 1591, 1639, 1666 гг.). Распространению, развитию, популяризации вертепной драмы на территории России способствовали ведущие деятели православной церкви, преподаватели и учащиеся братских школ. Со временем, когда представления вертепа начали включать в себя светские элементы, мотивы народного театра, они стали запрещаться. Из пласта официальной культуры вертепный театр перемещается в пласт культуры неофициальной, оформляется как народный театр кукол.

За короткое время он распространился от Смоленска, Новгорода, Москвы, Киева до городов Сибири, где в XVIII столетии был уже популярен в Иркутске, Тобольске, Енисейске. Такому распространению способствовали воспитанники Киевской духовной академии, являвшейся в России XVIII в. центром бытования школьной вертепной драмы. Другим центром стала Тобольская славяно-греческая семинария, где уже в 1-й четв. XVIII в. с успехом шли школьные драмы Феофана Прокоповича, Дмитрия Ростовского, Симеона Полоцкого и других. В их «комедиях» сцены аллегорические, символические пересекались с историческими и евангельскими.

Публика ценила вертеп не просто как увеселение или познавательную иллюстрацию к евангельским сюжетам, не только как вид церковного, а затем народного театрального искусства, но и как своеобразную энциклопедию народной жизни. В вертепном ящике, будто в волшебном ларе, хранились истории быта, характеров, традиций, культуры, искусства и русского народа, и других народов, живущих на территории России.

Первую часть пьесы, а вернее – первую пьесу вертепа, являвшуюся по своей пространственно-временной, стилевой организации продуктом средневекового театра, испытавшим влияние польской, украинской, белорусской культур, отличала обобщенность характеров и свобода места действия. Вторая же пьеса – импровизационная народная кукольная комедия – гротесково подчеркивала национальные особенности и характеры персонажей-типажей и конкретность образов. Несмотря на различия этих двух пьес, они сливались в двуединую модель, дополняя друг друга.

Русская вертепная драма XIX в., по сравнению с украинской, белорусской и польской, содержит в себе значительно больше светских элементов. Первая часть вертепной драмы в течение XIX в. все более сокращается и приобретает черты не столько религиозной, сколько тираноборческой драмы и народной сатирической комедии.

В конце XIX в. русский вертеп, так же, как и многие другие виды народного театра, стал угасать. После событий Октября 1917 г. он почти исчез, оставаясь предметом исследования фольклористов, театроведов, литераторов. Но сама школьная вертепная драма, так же, как и сатирическая народная кукольная комедия, стала фундаментом для формирования русской профессиональной драматургии театра кукол. Ее возведение на этом фундаменте продолжилось при царе Алексее Михайловиче под очевидным влиянием эстетики «вольных англо-немецких комедий». Волшебные превращения, полеты, казни, невиданные чудовища, фантастические существа, которыми изобиловали театральные зрелища того времени, невозможно было изобразить на сцене иначе, чем куклами или масками. Представления, где драматические актеры исполняли роли «положительных» персонажей, а злодеи и фантастические существа изображались куклами, имели богатые европейские традиции.

Жанр «вольных англо-немецких комедий», являвшийся проявлением стиля барокко, будучи переплавленным в русской традиции, стал и одним из компонентов романтизма начала XIX в., и предтечей русского декаданса. Формирование, развитие драматургии театра кукол проходило в контексте общей художественной эволюции, испытывая в XVIII в. отчетливое влияние Просвещения, в начале же XIX столетия – романтизма и зарождавшегося «фантастического реализма».

В 1-й пол. XIX в. значительная роль в популяризации драматургии театра кукол принадлежит любительскому театру. Искусство театра кукол проникает в семейную среду. Традиции домашнего театра в России XIX в. стали так сильны, что почти никто из известных русских драматургов, писателей, поэтов, ученых, художников в детстве или юности не избежал встречи с этим искусством. Среди них: С. Т. Аксаков, А. А. Бестужев-Марлинский, А. Н. Бенуа, А. И. Герцен, Д. В. Григорович, Ф. М. Достоевский, М. Ю. Лермонтов, А. И. Панаев, Н. А. Полевой, В. А. Соллогуб, К. С. Станиславский и др. Любительские кукольные пьесы разыгрывались в домах аристократов, купцов, мещан, разночинцев, крестьян.

У истоков русской авторской драматургии театра кукол стоял В. Ф. Одоевский (1804–1869), написавший пьесу «Царь-девица» – «трагедию для театра марионеток», ставшую первой дошедшей до нашего времени полноценной отечественной пьесой для театра кукол. Драматург воспользовался традиционной для русского искусства играющих кукол формой балаганного представления, сочетающего в себе и традиции «англо-немецких вольных комедий» с их смешением героев и жанров, и приемы народного «петрушечного» театра. Пьеса-игра В. Одоевского, адресованная детям, одновременно выполняла развлекательные, воспитательные и обучающие функции.

Следующим этапом в формировании русской драматургии театра кукол стала пьеса В. Курочкина «Принц Лутоня», созданная на основе известной французской пьесы для театра кукол М. Монье и переработанная в традициях, эстетике, приемах сатирической народной комедии. Этот путь характерен для отечественной авторской драматургии театра кукол XIX столетия.

Сформировавшаяся в XIX в. русская драматургия театра кукол в XX столетии стала одним из факторов развития отечественного искусства, литературы, культуры. Она охватывала пространство между ритуалом и бунтом – обрядовыми и ментальными традициями. Главной задачей в начале ХХ в. для нее стало осмысление идеи и предназначения самой куклы как явления и театра кукол как места осуществления феномена ожившей куклы. Апелляция к кукле, столь распространенная в начале ХХ в., своими корнями, вероятно, уходит в начало XIX столетия, когда «идея марионетки» была одной из основных тем писателей-романтиков. Немаловажно и то обстоятельство, что на рубеже эпох XIX и ХХ вв. к искусству играющих кукол первыми обратились именно поэты-символисты, воспринявшие и развившие идеи, аллегории русского барокко с его «волшебными» спектаклями «англо-немецких комедий» и элементами русского балагана XIX в. Развиваясь в потоке общей художественной культуры, драматургия театра кукол испытала отчетливое влияние и русского символизма, и традиционализма.

Русская драматургия театра кукол 1-й пол. XX в. объективно отражала свою эпоху. Не только потому, что ее приспосабливали под решение тех или иных социально-политических, пропагандистских задач, но и потому, что она по-своему была квинтэссенцией эпохи, ее отражением. Если в практике мирового театра создание пьес для театра кукол видными драматургами носит исключительный характер, то в русской драматургии это стало правилом. Деятели профессионального театра кукол России, отойдя от традиции ряда европейских предшественников, дававших клятву «никогда ни строчки не записывать из своего репертуара, чтобы рукопись не попала в руки, могущие украсть хлеб» [387] , добились впечатляющего результата.

Движение деятелей русского искусства того времени «в сторону куклы», их стремление понять это явление, выразить через него ощущение приближающейся исторической катастрофы было повсеместным. Среди ярких драматургических опытов того времени – пьесы для театра кукол «князя эстетов» Михаила Кузмина (1875–1936). Одна из них – «Вертеп кукольный» («Рождество Христово») – была поставлена в 1913 г. на сцене Художественного общества «Интимный театр». За несколько лет до этого, в 1907 г., М. Кузмин написал и опубликовал несколько пьес, которые если и могли когда-нибудь быть сыграны, то только в театре кукол. Ярчайшая из них – «Комедия о Евдокии из Гелиополя, или Обращенная куртизанка», само название которой наводит на целый ряд традиционных кукольных аналогий. В традициях искусства театра кукол выстроена и пьеса М. Кузмина «Вторник Мэри» (1921), снабженная подзаголовком «Представление в трех частях для кукол живых и деревянных». В этих же традициях в 1910 г. Кузминым написан и Пролог «Исправленный Чудак» к пьесе А. Шницлера «Шарф Коломбины», открывшей театр-кабаре «Дом интермедий».

Новым этапом в развитии драматургии театра кукол стало открытие 15 февраля 1916 г. в Петрограде «Кукольного театра». Этот театр стал естественным продолжением того мощного театрального течения, каким был для театральной культуры начала века Старинный театр Н. Евреинова. Театр открылся премьерой – «Силы любви и волшебства» – ярмарочной комедией XVII в. в вольном переводе Георгия Иванова. Спектакль и пьесу тепло встретили первые зрители: А. Блок, В. Мейерхольд, Н. Дризен, Н. Евреинов и др. Под впечатлением от спектакля начал писать для кукольного театра и поэт Н. С. Гумилев [388] . Его «арабская сказка в трех картинах» «Дитя Аллаха» стала образцом драматургии театра кукол.

После Октября 1917 г. генеральным направлением развития драматургии театра кукол стали «агитпьесы» – симбиоз традиционной «комедии о Петрушке» с фигурами политического карнавала тех лет. Возникновению большого количества агитационных «кукольных» пьес и спектаклей во многом способствовала возникшая система государственного заказа. Пьесы писали для десятков появившихся самодеятельных и профессиональных агитационных театров, нуждавшихся в новом репертуаре. По своей композиции, системе персонажей подобные пьесы внешне повторяли традиционную народную кукольную комедию. Однако ситуация государственного заказа лишила их некоторых принципиально важных отличий; «кукольная комедия» становится подцензурной, лишается импровизационности. И сам ее главный герой, вечный источник конфликтов Петрушка из критика власти превратился в ее глашатая. Содержание пьесы перестало пародировать ее сюжет.

С окончанием военного коммунизма, гражданской войны агиттеатр переживает кризис – обрастает штампами, используя прежние средства в новых обстоятельствах. Агитационные пьесы и спектакли возрождаются в период Великой Отечественной войны. Но если основной задачей агитпьес революционного времени была «переделка трудящихся в духе социализма», то в военных агитпьесах вопросы большевистской идеологии уходят на второй план. На первом месте – близкий и понятный призыв уничтожать захватчиков, освободить Родину. Подобные агитационные пьесы разыгрывались и в период Столетней, и во время Северной войны, и в годы военных походов Наполеона, и в Гражданскую, и в Первую мировую войны. Этот жанр не уходит в историю, он возникает в своем обличье тогда, когда настает его время.

В конце 30-х гг. ХХ в. репертуар театров кукол пополнился целым рядом полноценных пьес-сказок, написанных ведущими драматургами того времени: В. Швембергером, Н. Гернет, Г. Матвеевым, Е. Тараховской, Г. Владычиной, С. Маршаком, С. Михалковым, Евг. Шварцем и др. Анализ их творчества показывает, что именно разработка сказочно-фантастического жанра привела драматургов не только к осмыслению тех законов, по которым живет кукольный спектакль, но и к обнаружению взаимозависимости пьесы и технологических систем кукол.

Исследователи театра кукол справедливо отмечают связь систем театральных кукол с драматургией. «Решение технических вопросов поделки куклы, в конечном счете, определяет и ее художественные возможности. Технические проблемы театра кукол находятся […] в прямой и тесной зависимости с его репертуаром» [389] , – писала Л. Г. Шпет. Позднее И. Н. Соломоник также отметила, что устройство куклы, «механика управления ею определяют всю систему выразительных средств представления, все его художественные приемы – техника театра неизбежно, необходимо влияет на его художественный язык» [390] . В свою очередь драматург Н. Гернет также отмечала, что «между куклой и ее текстом существует глубокая и сложная зависимость [391] .

Действительно, создавая пьесу для театра кукол, драматург так или иначе связан с разновидностями театральных кукол. Жанр, сюжет, характеры, атмосфера, хронотоп, поэтика будущего произведения задают автору пьесы не только эстетические, но и технологические параметры. В обстоятельствах «режиссерского театра» или «театра художника» [392] драматург не может не учитывать заданные режиссером или художником условия, главным из которых является система предполагаемых кукол-персонажей (марионетки, петрушки, теневые, планшетные, тантаморески и др.).

Если «Волшебная лампа Аладдина» Н. Гернет была образцом драматургии для тростевых кукол, возможность романтического жеста которых диктует свою поэтику, то пьеса «По щучьему веленью» Е. Тараховской стала эталоном пьес для перчаточных кукол, чья пластика безукоризненно точно соответствует и атмосфере, и жанру, и хронотопу пьесы.

Среди авторов, чья творческая индивидуальность послужила источником новых перспективных идей, были «обэриуты» А. Введенский и Д. Хармс. Однако в этот исторический период их творчество не могло быть адекватно воспринято. Значительно более удачно сложилась судьба произведений Е. В. Сперанского («Поросенок в ванне», «Дело о разводе», «Под шорох твоих ресниц», «И-Го-Го», «Краса ненаглядная», «От южных гор до северных морей», «Каштанка» и др.). Его драматургия, созданная в стенах Театра Образцова, стала вехой не только в русском, но и в мировом театре кукол. Сотрудничество драматургов и режиссеров позволило совершить то качественное изменение, которое в ХХ в. превратило кукольный театр из экзотического аттракциона в самостоятельный вид искусства.

Осмысление драматургии театра кукол как вида искусства дает качественно новое понимание и законов развития и драматургии, и самого театра кукол. Профессиональный театр кукол полноценно развивается только тогда, когда его спектакли основаны на «кукольных» пьесах. Так, в период 40–50-х гг. ХХ в., когда спектакли театра кукол ставились по драматическим пьесам, на его сценах возникали своеобразные уменьшенные копии драматических спектаклей, макеты, «слепки живой драмы». Следствием стала частичная утеря собственной идентификации и понижение профессионального уровня.

В 50–60-х гг. ХХ в. продолжается плодотворный этап поисков новых путей, выразительных средств, новых героев. Одновременно проявляется активная тенденция со стороны режиссеров к созданию инсценировок. Прозаический или поэтический текст укладывался в режиссерский постановочный план. Спектакли возникали, минуя стадию пьесы. В них часто были и оригинальные режиссерские решения, и текстовые описания, но пьеса – многовариантное литературно-сценическое произведение – не рождалась. При постановке такой пьесы в другом театре спектакль как бы клонировался. Если пьеса дает простор для фантазии режиссера, художника, то «эксплицированная литература» остается матрицей и ведет к повторению пройденного.

Во 2-й пол. XX в. претерпевает изменения и репертуар театров кукол для взрослых. Наибольшим успехом пользуются пьесы и спектакли, созданные по мотивам сюжетов традиционной европейской драматургии: «Чертова мельница», «Божественная комедия», «Ноев ковчег», «И-Го-Го», «Шлягер, шлягер, только шлягер!..», «Дон Жуан». По существу, это римэйки популярных европейских кукольных комедий XVII–XVIII вв. – «Сотворение мира», «Об Адаме и Еве», «Ноев ковчег», «Дон Жуан», «Фауст».

Если в 30–40-х гг. ХХ в. персонажи пьес искали «вредителей», боролись с «классовыми врагами», а в 50-х гг. суть конфликта героев состояла в «борьбе хорошего с лучшим», то в 60-х – начале 70-х гг. драматургия театра кукол исследует характеры, стремится к воспитанию нравственной личности, уверенно движется по пути фантастического реализма. Этот метод давал значительно большие художественные перспективы, создавал новую образную систему, противопоставлял себя тому имитационному, в лучшем случае иллюстративному методу, которыми пользовались прежде. Если раньше в сюжетах пьес превалировал приключенческий элемент, а их пафос сводился к противопоставлению «хорошего» и «плохого», то теперь драматургия усложнилась, в пьесах появились элементы психологической драмы.

Внимание к «слову на вес золота» – одна из отличительных черт драматургии 2-й пол. XX в. Если в предыдущий период текст в кукольной пьесе имел второстепенное значение, то во 2-й пол. ХХ столетия слово и связанная с ним атмосфера действия, эмоциональная среда стали главенствовать. В конце 60-х гг. ядром репертуара театров кукол России стали пьесы В. Лифшица, Ю. Елисеева, Г. Сапгира, С. Прокофьевой, И. Токмаковой, Г. Цыферова, Е. Чеповецкого. Все они пришли в драматургию отчасти потому, что их творчество не было в должной мере реализовано в «большой» поэзии, прозе, драматургии своего времени.

В 80–90-х гг. ХХ в. отечественная драматургия театра кукол представляла собой уже серьезный пласт не только русского, но и мирового театрального искусства, так как ни одна другая профессиональная национальная драматургия театра кукол не имела такого количества художественно-полноценных пьес, литературных имен, сюжетов, персонажей, театральных идей и опыта их воплощения. Позже – на рубеже веков и в начале XXI столетия – этот процесс, в связи с ликвидацией Репертуарно-редакционной коллегии Министерства культуры России, Отдела распространения пьес ВААП, фактическим прекращением государственной финансовой и организационной поддержки, если и не оборвался вовсе, то существенно замедлился.

Пьесы конца XX в. появились благодаря действовавшей в 80-х – начале 90-х гг. Всероссийской экспериментальной творческой лаборатории современной драматургии для театров кукол. Эта выездная лаборатория на базе нескольких крупных театров кукол (Нижегородский, Рязанский, Ярославский, Вологодский и др.) стала своеобразным собирателем драматургических идей. Она связала молодых драматургов с театрами кукол, здесь анализировались новые пьесы, творческие заявки, обсуждалась специфика современной драматургии театра кукол.

90-е гг. ХХ в. стали для отечественной драматургии театра кукол кризисными. Соответственно замедлился и творческий рост театров. История и логика развития драматургии театра кукол подсказывают, что само искусство русского профессионального театра кукол не может развиваться без новых драматургических произведений.

История театра кукол со всей очевидностью доказывает, что его драматургия, являясь неотъемлемой частью общетеатрального процесса, представляет собой вид творчества с особой поэтикой, природой конфликта, системой характеров, хронотопом, связанным, в том числе, и с технологией кукол. Содержание и способы построения пьес театра кукол постоянно меняются. Тем не менее, здесь отмечены и определенные специфические черты.

Учитывая, что «действующими лицами» в «кукольных» пьесах являются куклы, во многом специфичны и изображения конфликта, и сам конфликт, и взаимоотношения действующих лиц, и характеры персонажей.

Конфликт в кукольной пьесе динамичен, экспрессивен. Действия более условны и быстротечны. Многособытийность пьесы театра кукол, концентрированность ее сценического времени влекут за собой изменение темпо-ритмовой структуры.

В пьесах театра кукол, как правило, нет полутонов, полугероев, полузлодеев и незаконченных действий. В ней нет явных психологических оттенков характеров и сложных сюжетов. Воплощая два полюса – добро и зло, персонажи-куклы как бы выстраиваются в два ряда – злодеи и герои.

Драматургия театра кукол способна к консервации прошлых театральных форм. Эта способность проистекает из особой «вещной сохранности» самого искусства играющих кукол. Предыдущие – уличная народная комедия, вертепная драма, традиционная европейская комедия и другие – продолжают сценическую жизнь параллельно с вновь возникшими. Причем если в драматическом искусстве подобные пьесы подвергаются значительной режиссерской редактуре, то в театре кукол они, как правило, не модифицируются, сохраняя и свою древнюю, культовую знаковую природу, и жанровый характер, и систему персонажей, и стилистические особенности.

Задачей драматургии театра кукол в первую очередь является создание необходимых условий для осуществления главного таинства, феномена всякого искусства играющих кукол – «оживления неживого», феномена ожившей куклы.

Драматургия театра кукол на протяжении всей своей истории естественно взаимодействует с близкими ей видами искусств, в первую очередь – с драматическим и музыкальным театром. Это взаимодействие носит различный характер: от генерирования и передачи идей, архетипов, форм, сюжетов – до их заимствования с целью дальнейшего художественного использования.

Авторская драматургия театра кукол, как правило, является носителем (иногда – предвестником) новых тенденций, нового театрального языка, новых принципов в драматургии и театре. Примером служат пьесы для театра кукол В. Одоевского, В. Курочкина, А. Жарри, М. Метерлинка, М. Кузмина, Г. Крэга, Н. Гумилева, Д. Хармса, Н. Гернет, А. Введенского, С. Маршака, Е. Сперанского, Г. Сапгира, Э. Успенского, В. Синакевича, Ф. Кривина, С. Козлова, Л. Улицкой, М. Бартенева, Т. Толстой.

Театр кукол – своеобразный «театральный микрокосм», в котором «концентрируется и отражается в уменьшенном виде образ всего театра» [393] . С древнейших времен в «идее куклы» содержится отчетливая двойственность. Будучи и моделью, имитацией, и метафорой, образом человека, она содержит в себе и подражательность, стремление к копированию, и способность к максимальному обобщению. Эти тенденции и определяют основные пути формирования и развития театра кукол, как вида искусства.

Так же, как театр кукол является своеобразной моделью театрального искусства, так и его драматургия – одна из моделей драматургии в целом. В этой способности быть одновременно и оригиналом, и моделью, и видом искусства, и источником развития других искусств заключен один из феноменов драматургии театра кукол.

Сейчас, когда история русской профессиональной драматургии театра кукол сформулирована, появляются новые перспективы, как в области ее дальнейшего изучения, так и в обучении, образовании студентов – режиссеров, актеров, художников, драматургов. Всех тех, от кого зависит будущее театрального искусства.

Москва – Санкт-Петербург

2006 — 2007 гг.

Список литературы

Книги

1. Агиенко А. Ф., Поляков А. Г. Советский Петрушка: содержание, методика и техника кукольного театра. М.: Работник просвещения, 1927. 106 с.

2. Алисейчик Г. В. Праздничные мистерии древних славян // Духовная энергия театра: [Сб. теоретических и искусствоведческих статей] / Под ред. Т. В. Котович. Витебск: [Б.и.], 1995. С. 43–75.

3. Алферов А. Д. Петрушка и его предки: Очерк из истории народной кукольной комедии // Десять чтений по литературе. М.: А. И. Мамонтов, 1895. С. 175–205.

4. Аникст А. А. История учений о драме. Теория драмы на Западе в первой половине XIX века. Эпоха романтизма. М.: Наука, 1980. 342 с.

5. Аникст А. А. История учений о драме. Теория драмы на Западе во второй половине XIX века. М.: Наука, 1988. 310 с.

6. Аникст А. А. История учений о драме. Теория драмы от Аристотеля до Лессинга. М.: Наука, 1967. 455 с.

7. Аникст А. А. История учений о драме. Теория драмы от Гегеля до Маркса. М.: Наука, 1983. 288 с.

8. Аникст А. А. История учений о драме. Теория драмы в России от Пушкина до Чехова. М.: Наука, 1972. 643 с.

9. Ашкенази В. Бессмертный Петрушка // СПб.: Ежегодник императорских театров. 1914. Вып. IV. С. 1–18.

10. Бальмонт К. Д. Кукольный театр // Бальмонт К. Д. Стихотворения. М.: Книга, 1989. С. 249–251.

11. Барбой Ю. М. Структура действия и современный спектакль. Л.: ЛГИТМиК, 1988. 200 с.

12. Бартрам Н. Д. Избранные статьи. Воспоминания о художнике [Сост. Е. С. Овчинникова, А. Н. Изергина, вступ. статья Е. С. Овчинниковой]. М.: Советский художник, 1979. 174 с.

13. Бати Г. Завещание // Театр кукол зарубежных стран. Л.—М.: Искусство, 1959. С. 144–156.

14. Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса. М.: Художественная литература, 1990. 541 с.

15. Белецкий А. Старинный театр в России. М.: Т-во «В. В. Думнов, насл. бр. Салаевых», 1923. 103 с.

16. Белкин А. А. Русские скоморохи. М.: Наука, 1975. 192 с.

17. Белый А. Гастроли театра Комиссаржевской // Искусство [Автор-сост. Г. В. Наполова]. Минск: Пион, 1998. С. 248–254.

18. Бенавенте-и-Мартинес Х. Игра интересов // Драматурги – лауреаты Нобелевской премии: [Сб.] / [Сост. О. Жданко]. М.: Панорама, 1998. С. 152–192.

19. Бенуа А. Н. Мои воспоминания: В 2 т. М.: Наука, 1980. Т. 1. 711 с.

20. Берковский Н. Я. Литература и театр. М.: Искусство, 1969. 639 с.

21. Блок А. А. Кукольный театр Оболенской и Кандаурова. Из серии «Петрушка». Война королей // Собр. соч.: [В 12 т.]. М.: Советский писатель, 1936. С. 156–157.

22. Блок В. Б. Диалектика театра: очерки по теории драмы и ее сценического воплощения. М.: Искусство, 1983. 294 с.

23. Блок В. Б. Система Станиславского и проблемы драматургии. М.: ВТО, 1963. 194 с.

24. Богатырев П. Г. Народный театр чехов и словаков // Богатырев П. Г. Вопросы теории народного искусства. М.: Искусство, 1971. С. 11–166.

25. Богатырев П. Г. О взаимосвязи двух близких семиотических систем: кукольный театр и театр живых актеров // Ученые записки Тартуского гос. ун-та. Вып. 308: Семиотика культуры. Труды по знаковым системам. VI. Тарту: ТГУ, 1973. С. 306–329.

26. Богатырев П. Г. Чешский кукольный и русский народный театр. Берлин – Пг.: Опояз, 1923. 121 с.

27. Бонавентура. Ночные бдения. М.: Наука, 1990. 254 с.

28. Брюсов В. Я. Реализм и условность на сцене // Театр: книга о новом театре. СПб.: Шиповник, 1908. С. 245–259.

29. Бугров Ю. А. Свет курских рамп: очерки истории культуры Курского края. Курск: Сейм, 1995. Кн. 1. Театр. 280 с.

30. В кукольном театре: Сб. статей. М.: Советская Россия, 1972. 110 с.

31. В поисках жанра: Сб. статей о театре кукол / Ред. П. Асс. М.: ВТО, 1960. 124 с.

32. В профессиональной школе кукольника: Сб. науч. трудов / Отв. ред. М. М. Королев. Л.: ЛГИМТиК, 1979. 160 с.

33. В профессиональной школе кукольника: Сб. науч. трудов / Отв. ред. М. М. Королев, А. Ф. Некрылова. Л.: ЛГИТМИК, 1985. 149 с.

34. В профессиональной школе кукольника: Сб. науч. трудов / Отв. ред. Л. А. Головко. Л.: ЛГИТМиК, 1987. 137 с.

35. Варнеке Б. В. История русского театра. СПб.: Изд. Н. Н. Сергеевского, 1914. 701 с.

36. Варнеке Б. В. История русского театра XVII–XIX вв. М.—Л.: Искусство, 1939. 368 с.

37. Вахтангов Е. Б. Записки, письма, статьи / Сост. и комм. Н. М. Вахтанговой, Л. Д. Вендровской, Б. Е. Захавы. М.—Л.: Искусство, 1939. 408 с.

36. Веселовский А. Н. Старинный театр в Европе: исторические очерки. М.: Тип. П. Бахметева, 1870. 410 с.

37. Владимиров С. В. Действие в драме. Л.: Искусство, 1972. 159 с.

38. Волькенштейн В. М. Драматургия. М.—Л.: Искусство, 1937. 270 с.

39. Воспоминания Бестужевых / Ред. М. К. Азадовский. М.—Л.: Изд-во АН СССР, 1951. 891 с.

40. Всеволодский-Гернгросс В. Н. История русского театра: В 2 т. Л.—М.: Теакинопечать, 1929. Т. 1. 576 с.

41. Всеволодский-Гернгросс В. Н. История русского театра: В 2 т. Л.—М.: Теакинопечать, 1929. Т. 2. 508 с.

42. Всеволодский-Гернгросс В. Н. Русская устная народная драма. М.: Изд-во АН СССР, 1959. 136 с.

43. Гагеман К. Игры народов. Пг.: Academia, 1923. Вып. 1. Индия. 142 с.

44. Гагеман К. Игры народов. Пг.: Academia, 1925. Вып. 2. Япония. 222 с.

45. Гагеман К. Игры народов. Пг.: Academia, 1924. Вып. 3. Китай. Африка. 110 с.

46. Газо А. Шуты и скоморохи всех времен и народов. СПб.: Тип. А. Л. Трунова, 1898. 310 с.

47. Гачев Г. Д. Содержательность художественных форм: эпос, лирика, театр. М.: Просвещение, 1968. 303 с.

48. Гельдерод М. Остендские беседы // Гельдерод М. Театр. М.: Искусство, 1983. С. 621–630.

49. Гернет Н. В. Мой волшебный гусь // В профессиональной школе кукольника: Сб. науч. трудов. Л.: ЛГИТМиК, 1985. С. 120–133.

50. Голдовский Б. П. Театр Эдуарда Успенского // Театр Эдуарда Успенского. М.: Искусство. 1989. С. 3–16.

51. Голдовский Б. П. Записки кукольного завлита. М.: НТЦ «Ритм», 1993. 58 с.

52. Голдовский Б. П. Куклы: Энциклопедия. М.: Время, 2004. 496 с.

53. Голдовский Б. П. Книга 2, Книга 3 // Голдовский Б. П., Смелянская С. А. Театр кукол Украины. Сан-Франциско, 1998. C. 71–265.

54. Голдовский Б. П. Кукольный театр. М.: АиФ, 1999. 60 с.

55. Голдовский Б. П. Кукольный театр // Большая российская энциклопедия: В 30 т. / Под ред. Ю. Осипова. М.: РАН, 2004. Т. 1. С. 806–807.

56. Голдовский Б. П. Кукольный театр // Новая Российская энциклопедия: В 12 т. / Под ред. А. Д. Некипелова. М.: Энциклопедия, 2003. Т. 1. С. 790–795.

57. Голдовский Б. П. Кукольный театр // Русская культура. М.: Энциклопедия, 2007. С. 202–211.

58. Голдовский Б. П. Кукольный театр в Петербурге XVIII столетия // Кукольники в Петербурге. СПб.: СПАТИ, 1995. С. 27–44.

59. Голдовский Б. П. Летопись театра кукол в России XV–XVIII вв. М.: Берегиня, 1994. 90 с.

60. Голдовский Б. П. Не только куклы // Б. П. Голдовский, А. Н. Хорт. Все про Образцова. М.: ГАЦТК, 2001. С. 3–33.

61. Голдовский Б. П. Русский народный кукольный театр: генезис, функции, образы // Сохранение и возрождение фольклорных традиций. М.: Традиционная культура, 1988. Вып. 8. С. 221–234.

62. Голдовский Б. П. Сказочные герои. М.: АиФ, 2000. 76 с.

63. Голдовский Б. П. Кукольный театр. М.: АиФ, 1998. 60 c.

64. Голдовский Б. П. Хрупкий образ совершенства. М.: Дизайн Хаус. 2007. 190 с.

65. Голдовский Б. П. Academia Образцова // Academia Образцова. М.: Дизайн Хаус. 2007. С. 5–10.

66. Государственный кукольный театр под руководством засл. арт. РСФСР Евг. Деммени: [Альбом фотографий к постановкам]. Л.: [Б. и.], 1939. 32 с.

67. Государственный кукольный театр под руководством Евг. Демемни. Л.: [Б. и.], 1958. 16 с.

68. Государственный Ордена трудового красного знамени Центральный театр кукол под руководством С. В. Образцова. М.: [Б. и.], 1977. 62 с.

69. Государственный театр кукол БССР. Минск: Полымя, 1985. 30 с.

70. Григорович Д. В. Избранные сочинения / Вступ. статья Л. М. Лотман. М.: Худож. лит., 1954. 698 с.

71. Григорович Д. В. Петербургские шарманщики // Полн. собр. соч.: В 12 т. СПб.: Издание А. Ф. Маркса, 1896. Т. 1–2. 372 с.