Повести о Ломоносове (сборник) Андреев-Кривич Сергей
Теплов, шагая мягко, как кот в сапогах, приблизился к зеркалу.
– По причине великого озорства и шума, учиненного академиком Ломоносовым в последней конференции, и поношения им вашей особы господа десьянс академики ходатайствуют о запрещении оному Ломоносову посещать академическую конференцию. О том у господина Шумахера за подписями всех академиков петиция имеется. К тому же господин Ломоносов не столько о науке печется, сколько о приобщении подлых людей к оной, дабы их в чины возвести.
Гетман протянул руку; Шумахер, склонившись, подал свернутый лист пергамента. Гетман развернул, скосил глаза на подписи, буркнул Теплову:
– Изготовить указ…
В руках Теплова мелькнул исписанный печатным почерком лист.
– Прожект указа, ваше сиятельство, уже готов.
– Перо!
Гусиное остро отточенное перо мелькнуло в руках Теплова.
Гетман подписал указ, надел ленту с ключом, кафтан. Все склонились. Он вышел.
После «великого шума» в академии Ломоносов от крайней горести второй день болел: лежал в постели молча, почти не отвечая на вопросы Елизаветы Андреевны, только гладил Леночку по голове, когда та прижималась к его небритой щеке, и вздыхал. На третий день прибыл синодский служка с извещением о вызове Ломоносова в Синод. Ломоносов не поехал. Служка явился вторично, прорвался в спальню, поклонился в пояс:
– Святейший синод требует вас к ответу.
Пришлось ехать. Ехал молча; на ухабах, когда встряхивало, хватался за сердце.
В царствование Елизаветы Петровны церковь, введенная Петром I в рамки «духовного регламента», составленного по его указаниям Феофаном Прокоповичем*, когда черному духовенству* под страхом телесного наказания было запрещено писать книги, делать из них выдержки или иметь в кельях чернила и бумагу, а белому* – «мешаться в светские дела», вновь стала воинствующей и обрела силу. Монастырям были возвращены, правда ненадолго, все отобранные Петром земельные владения. Знаменитая своим фанатизмом и изъятая ранее из обращения книга Яворского «Камень веры» стала весьма модной, а Синод получил полную свободу в деле преследования и конфискации неугодных ему произведений.
Петербургское высшее общество во главе с первым кавалером Иваном Ивановичем Шуваловым уже было значительно заражено идеями Вольтера*, которому Елизавета Петровна даже намеревалась заказать написание истории Российского государства. Вельможи иронически относились к «неистовым попам», однако никто не решался говорить об этом вслух.
И вдруг в 1757 году по всему Петербургу стали ходить стихотворные списки под названием «Гимн бороде», причем имелась в виду не просто борода, а борода церковная: «Козлята малые родятся с бородами, как много почтены они перед попами», – и не церковная борода вообще, а именно холеная борода фактического главы Святейшего синода – архиепископа новгородского Дмитрия Сеченова.
В сводчатой полутемной комнате, за длинным столом, в высоких креслах восседали архиереи. Тяжелое черное распятие висело на стене. Древний писец сидел в углу перед толстой книгой, оправляя заплывшую свечу. Председательствовал неистовый в вере Дмитрий Сеченов.
Рядом сидели петербургский архиепископ Сильвестр Кулябко и вятский – Варлаам.
Ломоносов, тяжело ступая, вошел, согнувшись, в низкую горницу, поклонился, сел.
Сеченов погладил холеной рукой длинную расчесанную бороду, сказал строго:
– Слава Господу Богу нашему Иисусу Христу во веки веков!
Ломоносов мрачно ответил:
– Аминь!
– Ведомо ли тебе, раб Божий, что во многих списках пашквиль, именуемый «Гимн бороде», по городу ходит?
– Ведомо.
– В том пашквиле про бороду, коя есть знак христианского благочестия, поносно сказано… – Архиепископ глянул на свою бороду и снова погладил ее.
Ломоносов молчал. Сосед Сеченова, архиепископ Сильвестр Кулябко, тыча пальцем в список, подхватил:
– Здесь сказано:
- Я похвальну песнь пою
- Волосам, от всех почтенным,
- По груди распространенным,
- Что под старость наших лет
- Уважают наш совет.
А далее автор оного пашквиля как против земного царствия восстает, тако и на Небесное хулу возводит:
- Борода в казне доходы
- Умножает по вся годы.
- Керженцам любезный брат
- С радостью двойной оклад
- В сбор за оную приносит
- И с поклоном низким просит
- В вечный пропустить покой
- Безголовым с бородой.
Тощий иконописный Варлаам закончил дискантом, покачивая головой и вздыхая:
- О прикраса золотая,
- О прикраса даровая,
- Мать дородства и умов,
- Мать достатков и чинов,
- Корень действий невозможных,
- О завеса мнений ложных!
И, глядя на Ломоносова, спросил: – Каких же это мнений ложных – не о духовных ли особах тут речь?
Ломоносов молчал.
Сеченов встал, выпрямился грозно.
– Оный пашквиль, как из слога явствует, не от простого, а от ученого человека и чуть ли не от вас самих произошел. Такому сочинителю надлежит ожидать казни Божьей и отлучения от церкви.
Ломоносов оглядел всех своим ясным взглядом, на лице его мелькнула тень улыбки.
– Наука тут ни при чем. Нездраво рассудителен математик, ежели он хочет Божескую волю вымерить циркулем. Таков же и в богословии учитель, если он думает, что по Псалтырю можно судить об астрономии и химии. В сатире сей о Боге и религии речи нет, а токмо толкуется, что иной дурак, длинной бородой прикрываясь, к наукам привязывается.
Сеченов вскочил.
– Кто же сему пашквилю автор?
Ломоносов встал.
– Я!
Архиереи ахнули, воздели руки, потом пошептались. Встал Сеченов, сказал грозно:
– Святейший синод ходатайствовать будет перед ее величеством о том, чтобы оный пашквиль публично сжечь под виселицей рукой палача, а автора его отлучить от церкви.
Ломоносов побледнел, потом сказал глухо:
– Ныне не времена Никиты Пустосвята*, и от столкновения с наукой церковь только великое ущемление получить может.
Вышел твердой походкой, но, когда сел в карету, сразу осунулся, невольно опустил голову…
Дома Елизавета Андреевна и Леночка ждали его с волнением – чувствовали, что решается судьба отца и всей семьи. По тому, как он вошел, поняли: плохо. Он рассеянно огляделся, пошел сразу в спальню. Вдруг увидел в руках у Елизаветы Андреевны большой, с сургучной печатью пакет. Не зная, как быть, она то смотрела на пакет, то хотела его спрятать. Ломоносов спросил усталым голосом:
– Откуда?
– Из дворца, офицер доставил.
Взял пакет, разорвал, прочел дважды, строчки в глазах его прыгали.
«За многие продерзости и нарушение устава приказываем академика Ломоносова Михайлу Васильевича от конференции отставить и впредь его туда не пущать.
Императорской Академии наук президент и кавалер граф К. Разумовский»
Сел, уронил письмо. Устало провел рукой по лицу.
– Ну что же, враги мои торжествуют. Устал, Лизонька, сделай-ка пуншу горячего.
Леночка подняла письмо, пробежала глазами, вскрикнула, заплакала, схватила большую руку отца, поцеловала.
Слезы показались у него на глазах. Он положил руку на ее голову.
– Помни, Леночка, кто хочет трудами своими оставить память в потомках, через великие страдания пройти должен!
Ломоносов тут же пересилил себя, встал. Глаза его загорелись, лицо стало гневным.
– Сия баталия науки против суеверия еще не кончилась! Ныне государство нужду более в ученых, чем в попах, имеет…
В кабинете долго сидел задумавшись. Все, что наболело на сердце, просилось на бумагу. Он взял перо, и строки уже сами полились одна за другой:
- О страх! о ужас! гром! ты дернул за штаны,
- Которы подо ртом висят у сатаны.
- Ты видишь, он за то свирепствует и злится,
- Дырявый красный нос – халдейска* пещь дымится,
- Огнем и жупелом* наполнены усы.
- О, как бы хорошо коптить в них колбасы!
Яростному, язвительному началу сатиры соответствовало не менее насмешливое описание ада, которым грозят синодские заправилы, похожие на козлов.
Через несколько дней сатира во множестве списков разошлась по столице.
Никогда еще не было такого поношения Синоду. Оставалось одно: обратиться с всеподданнейшим докладом к императрице с просьбой «означенного Ломоносова, каковой клеветникам православной веры к бесстрашному кощунству явный повод подает, отослать в Синод для исправления» в надежде, что удастся его отправить на Соловки.
Но императрица молчала.
А в это время в Санкт-Петербурге по рукам стала ходить третья сатира, в которой высмеивалась вся история с вызовом Ломоносова в Синод.
- Не Парисов* суд с богами,
- Не гигантов брань пою,
- Бороде над бородами
- Честь за суд я воздаю…
- Только речи окончала
- Борода пред бородой,
- Издалека подступала
- Тут другая чередой
- И с сердцов почти дрожала,
- Издалека заворчала
- Сквозь широкие усы,
- Что ей придало красы:
- – Я похвастаться дерзаю,
- О судья наш, пред тобой:
- Тридцать лет уж покрываю
- Брюхо толстое собой,
- Много я слыхала злого,
- Но ругательства такого
- Не слыхала я нигде,
- Что нет нужды в бороде. –
- После той кричит сквозь слезы
- Борода вся в сединах,
- Что насилу из трапезы
- Поднялась на костылях:
- – Сколько лет меня все чтили,
- Все меня всегда хвалили,
- А теперь живу в стыде.
- Сносно ль старой бороде! –
- Борода над бородами,
- С плачем к стаду обратясь,
- Осенила всех крестами
- И кричала, рассердись:
- – Становитесь все рядами,
- Вейтесь, бороды, кнутами,
- Бейте ими сатану;
- Сам его я прокляну! –
- Ус с усом там в плеть свивался,
- Борода с брадою в кнут;
- Тамо сеть из них готовят,
- Брадоборца чем изловят,
- Злобно потащат на суд
- И усами засекут…
Сеченов попытался от имени всех членов Синода через пользовавшегося благоволением Елизаветы Петровны архиепископа Сильвестра Кулябко убедить ее, ссылаясь на 18-ю главу петровского Артикула воинского, предать Ломоносова суду за поношение православной веры.
В докладе Синода Елизавете Петровне Ломоносов обвинялся в «хулении таинства святого крещения» и в том, что «оный пашквилянт крайне скверные и совести и честности христианской противные ругательства генерально на всех персон, как прежде имевших, так и ныне имеющих бороды, написал и, не удовольстуясь тем, еще опосля того, вскоре таковой же, другой пашквиль в народ издал, в коем, между многими уже явными духовному чину ругательствы, безразумных козлят далеко почтейнейшими, нежели попов, ставит»…
И даже Синод просил императрицу: «Высочайшим своим указом таковые соблазнительные ругательные пашквили истребить и публично жечь и впредь то чинить запретить, и означенного Ломоносова для надлежащего в том увещевания и исправления в Синод отослать».
Елизавета Петровна была религиозна, суеверна и не очень грамотна, но, обладая от природы острым умом, понимала дух времени. И поэтому, усердно соблюдая посты и жертвуя большие суммы на монастыри, она в то же время щедро одаривала безбожника Вольтера, политическое значение которого в Европе правильно оценивала.
Академик Якоб Штеллин писал, что Вольтеру «посылали от имени Ее Величества императрицы подарки великой цены, полное собрание или коллекцию русских золотых медалей, изрядный запас драгоценных мехов, отборных соболей, черных и голубых лисиц, которые одни только даже в России оценивались в несколько тысяч рублей».
Не менее хорошо она понимала и значение Ломоносова и как человека, которому она может доверять (поэтому план «Истории Петра Великого», заказанный Вольтеру, был послан на просмотр именно Ломоносову), и как русского ученого и поэта, украшавшего ее царствование и известного за границей.
Императрица оставила ходатайство Синода без последствий и даже не удостоила его ответом. Наука «в баталии с церковью викторию одержала».
В этой победе поборники просвещения, современники Ломоносова, увидели конец неограниченному произволу церковных властей, и один из них написал, адресуясь к Синоду:
- О вы, которых он
- Прогневал паче меры,
- Восстав противу веры
- И повредив закон,
- Не думайте, что мы вам
- Отданы на шутки!
- Хоть нет у нас бород,
- Однако есть рассудки…
Глава седьмая
ОСНОВНОЙ ЗАКОН
Иоганн Шумахер, как всегда, приехал в академическую канцелярию в девять часов утра без пяти минут и, пройдя через большую комнату, где сидело человек тридцать письмоводителей и переводчиков, вскочивших при его появлении, направился к себе в кабинет. Усевшись за огромный письменный стол, он вынул большую серебряную табакерку с портретом Петра Великого на крышке, щелкнул по ней пальцем, загнал порцию табаку в обе ноздри и чихнул.
Обычно ровно в девять часов утра к нему являлся с докладом секретарь канцелярии Мессер. Хотя делопроизводство академической канцелярии велось на двух языках, русском и немецком, и секретарей было двое, Волчков и Мессер, Шумахер предпочитал, чтобы о текущих делах ему докладывали по-немецки.
Дверь отворилась точно в девять часов, но вместо Мессера в кабинет вошел Тауберт с папкой бумаг в руках.
– Guten Morgen, Herr Staatspaat[50], – сказал Тауберт и раскрыл папку.
– Guten Morgen, – сказал мрачно Шумахер, указывая Тауберту на кресло с высокой резной спинкой.
– Господин советник, от профессора Ломоносова заявление на латинском языке поступило, что намерен он читать русским студентам курс практической химии, для чего многие инструменты и приборы потребно изготовить. А потому канцелярия на то средства должна ассигновать.
Шумахер задвигался в кресле, усмехнулся:
– Дабы на такой расход пойти, надо слушателей достаточно иметь. Студенты же, которые есть, по наукам распределены…
– Однако, господин советник, многие из них желают химии обучаться, и о том в канцелярии академии прошение имеется.
Шумахер покачал головой:
– Подлинно свет переменился. При основании академии Петр Великий насильно посылал сыновей русских бояр за границу обучаться, и через то был великий плач в семьях, как по покойникам. Ныне же сами в науку просятся. Где сие прошения?
Тауберт вынул из папки, подал бумагу.
Шумахер стал читать вслух:
– «Прошение студентов Михаила Софронова, Ивана Федоровского, Василия Клементьева, Ивана Братковского и Степана Румовского. Понеже[51] химия есть полезная в государстве наука, притом же и мы желаем обучаться оной, того ради всепокорнейше просим канцелярию Академии наук, чтоб соблаговолила дозволить нам ходить оной науки к профессору его благородию господину Ломоносову, который показывать нам эксперименты и лекции свои начать обещается. Что же касается до лекций, которые мы ныне слушаем, на оные как ходили, так и будем ходить, пока генерального развода по наукам всем не воспоследует».
Прочитав, вернул бумагу Тауберту, вздохнул:
– Придется деньги дать и этому делу благорасположение оказать. Иначе опять великий шум будет, что немцы русским в науку путь заграждают. Иметь дело с господином Ломоносовым мне не доставляет никакого плезира*…
Сам Ломоносов основательно подготовился к чтению лекций. Он не только написал «Курс истинной физической химии», который диктовал студентам в виде конспекта, но и показывал при том многие физические эксперименты.
Основная задача этого курса заключалась в изучении химии при помощи физики с изложением чисто научного объяснения состава тел.
В параграфе первом этого курса лекций давалось объяснение, что такое физическая химия: «Физическая химия есть наука, объясняющая на основании положений и опытов физических причину того, что происходит через химические операции в сложных телах. Она может быть названа также химической философией, но в совершенно ином смысле, чем та мистическая философия, где не только скрыты объяснения, но и самые операции производятся тайным образом».
Ломоносов тщательно записывал в свои отчеты о производимых им работах содержание занятий со студентами, описание опытов, которыми они сопровождались, и особенно насколько хорошо студенты усваивают теоретический курс для того, чтобы после него перейти к практическим занятиям в лаборатории.
Подводя итоги лекциям, которые читались в 1752–1753 годах, Ломоносов в рапорте в академическую канцелярию, поданном перед последними занятиями, писал:
«Что ж до моих химических лекций касается, то имеют оные быть окончены около майя месяца сего 1753 года, и по окончании оного явится успех каждого. Между тем могу засвидетельствовать, что на чинимые на лекциях моих вопросы способнее других ответствует Степан Румовский, который по соизволению Канцелярии с протчими студентами на мои лекции прилежно ходит; Иван Братковский также бы мог иметь равный успех, есть ли бы не часто лекции прогуливал. Василий Клементьев всех прилежнее и, как по обстоятельствам примечаю, изрядно понимает и помнит; однако на вопросы ответствовать весьма застенчив, так что иногда сказать не может того, что ему, конечно, памятно быть должно. Иван Федоровский хотя нарочитое понятие имеет, однако приметил я в нем невеликую к химии охоту.
Коллежский советник и профессорМ. Ломоносов»
Уже в ранних своих заметках по химии Ломоносов высказывал мысль, что в основание всех химических превращений следует положить закон сохранения веса вещества. В письме к Леонарду Эйлеру в 1748 году он сформулировал этот закон совершенно четко, однако не торопился с его опубликованием, производя опыты, которые должны были доказать его практически.
Лаборатория Ломоносова была первой исследовательской учебной лабораторией в мире, где студенты применяли свои знания на практике и усваивали технику лабораторной работы. Там он читал студентам свои последние лекции по химии.
День уходил, и красноватые лучи заката окрашивали сад, здание лаборатории и сквозь небольшие окна отражались на приборах, инструментах и полках, заставленных лабораторной посудой. В небольшой комнате при лаборатории, где собирались студенты, Ломоносов, стоя около грифельной доски, говорил:
– Все перемены, в натуре случающиеся, такого суть состояния, что, сколько чего от одного тела отнимается, столько присовокупится к другому. Так, ежели где убудет несколько материи, то умножится в другом месте. Сей всеобщий естественный закон простирается и в самые правила движения, ибо тело, движущее своей силой другое, столько же оной у себя теряет, сколько сообщает другому, которое от него движение получает…
Сидевший впереди Василий Клементьев задвигался, хотел что-то сказать, но не решился.
Ломоносов взглянул на него:
– Опять в рот воды набрал! Ежели что неясно, о том спросить нужно…
Клементьев встал, покраснел, сказал негромко:
– Роберт Бойль* о сем другого мнения.
Ломоносов быстро повернулся к нему, глаза его загорелись, голос сделался резким.
– Славного Роберта Бойля мнение ложно. Запаяв кусок свинца в стеклянную трубку и превратив оный путем нагревания в порошок, он взломал ее, причем воздух со свистом оттуда вылетел. Взвесив порошок, Роберт Бойль нашел, что вес оного порошка больше куска свинца. И посему он решил, что особая огненная материя, сиречь теплород, к нагреваемому предмету присоединяется. Я же взял точно такой кусок свинца, в той же стеклянной трубке, предварительно взвесил как свинец, так и трубку, и путем нагревания свинец превратился в порошок. Вес оного от этого не изменился. Из того видно, что достославный Бойль впал в ошибку. Непрерывно текущий над обжигаемым телом и присоединяющийся к нему воздух увеличивает его вес. Между тем раз и навсегда следует принять закон о сохранении вещества при химических превращениях…
Впоследствии в тех же самых выражениях Ломоносов изложил закон сохранения вещества и движения на конференции в академии, а в 1760 году опубликовал его в «Рассуждении о твердости и жидкости тел».
Глава восьмая
СЕМЕНА ВСХОДЯТ НА ПАШНЕ
«…И в знак преславной той годовщины в веселии поздравлять друг друга. По знатным проезжим улицам, у ворот и домов учинять некоторые украшения от древ и ветвей сосновых, еловых и можжевеловых против образцов, каковые сделаны на Гостином дворе. Людям скудным хотя по дереву или ветви над воротами поставить. По дворам палатных, воинских и купеческих людей чинить стрельбу из пушек и небольших ружей, пускать ракеты, сколько у кого случится, и зажигать огни. А где мелкие дворы, собрать пять или шесть дворов и зажигать худые и смоляные бочки, наполняя соломой или хворостом…»
Санкт-Петербург горел огнями, сотрясался от ружейной и пушечной стрельбы, ночные улицы его были заполнены оживленными толпами людей, стремившихся к Дворцовой площади.
На площади перед дворцом повара жарили целых баранов, раздавали калачи, обносили народ вином. Толчея была страшная! Перед Зимним дворцом, залитым светом тысяч разноцветных плошек, стоял огромный щит. На нем светящимися контурами была изображена окруженная двойными рвами и валом крепость с флагом и огненным вензелем императрицы. Под этим изображением – надпись, сочиненная Ломоносовым:
- Явив щастливую премену,
- Чего желал российский свет,
- Прешла препятствий многих стену,
- Восшед на трон, Елисавет.
- На память для того и оной ночи в честь
- Мы тщимся праздничны сии огни принесть.
Конные драгуны, расставленные шпалерами*, сдерживали толпу, охраняя проезд экипажам ко дворцу. Хотя уже стояла глубокая осень, снега не было, ночь была теплая. Одна за другой проносились кареты к главному входу. Бабы круглыми, испуганными глазами глядели на придворных, сияющих золотыми мундирами, в лентах и орденах, и ехавших с ними дам, полуобнаженных, с высокими прическами, на их драгоценности, сверкавшие в волосах, на шее, на пальцах.
– Голая, ей-богу, голая едет!.. Смотри, Ванька… – толкала толстая краснощекая баба в бок молодого парня, стриженного под скобку, в картузе.
– И ничего не голая, обыкновенное платье, как они во дворце ходят, – меланхолически сказал парень.
Вдруг в толпе прошло волнение. Среди блестящих экипажей медленно двигался «драндулет». В скромном кафтане и белом коротком парике ехал Ломоносов, рядом с ним сидела Елизавета Андреевна в белом бальном платье, но без всяких украшений.
– Ломоносов! – закричал кто-то в толпе. – Ломоносов! Ломоносов!..
Толкая друг друга, протискивались вперед ученики шляхетского корпуса*.
– Ура Ломоносову!.. – закричал какой-то юноша.
Глядя на светящееся ажурное здание, Ломоносов вспомнил, как несколько лет тому назад, тоже в годовщину восшествия на престол, ему пришлось читать торжественную оду.
Со времени основания академии составление од по поводу важных событий стало традицией. Раньше, когда их писал академик Штеллин, они имели характер простого поздравления в стихах. Оды эти, роскошно изданные, рассылались всем важнейшим сановникам, а императрице их преподносил президент академии. Их также продавали в академической книжной лавке. Таким образом, они читались и наиболее влиятельными лицами в государстве, и любителями литературы, и учащимися.
Ломоносов верил в могущество печатного слова, в то, что литература формирует мнение людей. И он в свои оды вложил новое содержание, пропагандируя идеи о пользе просвещения, о значении науки для развития производительных сил страны.
Хотя тогда еще «покровитель наук» Иван Иванович Шувалов не «был в случае», многие сенаторы и вельможи помнили, как Петр Великий стремился подготовить «собственных ученых людей» для строительства фабрик, верфей, заводов и рудников. Елизавета, вступив на престол, обещала править по заветам Петра. Поэтому Ломоносов мог в стихотворной форме напомнить императрице о том, как ее отец покровительствовал наукам и какое они имеют значение для использования неисчерпаемых природных богатств России.
- Тогда божественны науки
- Чрез горы, реки и моря
- В Россию простирали руки,
- К сему монарху говоря:
- «Мы с крайним тщанием готовы
- Подать в российском роде новы
- Чистейшего ума плоды».
- Монарх к себе их призывает;
- Уже Россия ожидает
- Полезны видеть их труды.
Но смерть Петра приостановила осуществление его замыслов. Теперь на Елизавету падает обязанность «восстановить науки»:
- Воззри на горы превысоки,
- Воззри в поля свои широки,
- Где Волга, Днепр, где Обь течет;
- Богатство, в оных потаенно,
- Наукой будет откровенно,
- Что щедростью твоей цветет.
- Толикое земель пространство
- Когда Всевышний поручил
- Тебе в счастливое подданство,
- Тогда сокровища открыл,
- Какими хвалится Индия;
- Но требует к тому Россия
- Искусством утвержденных рук.
- Сие злату очистит жилу;
- Почувствуют и камни силу
- Тобой восставленных наук.
Ломоносов вспомнил, что, когда он читал эти стихи, в зале стояла тишина и голос его отдавался на хорах.
- Молчите, пламенные звуки,
- И колебать престаньте свет:
- Здесь в мире расширять науки
- Изволила Елисавет.
Елизавета Петровна подняла брови – стала внимательней: к наукам она была равнодушна, но к славе весьма чувствительна.
Ломоносов вдруг повернулся к группе пажей, стоявших за креслом императрицы, а потом обратился к вельможам и сенаторам:
- Науки юношей питают,
- Отраду старым подают,
- В счастливой жизни украшают,
- В несчастной случай берегут;
- В домашних трудностях утеха
- И в дальних странствах не помеха.
- Науки пользуют везде –
- Среди народов и в пустыне,
- В градском шуму и наедине,
- В покое сладки и в труде.
Ломоносов закончил – аплодировали все: императрица, министры, старики вельможи…
У самого дворца экипажи пропускали в один ряд. В подъезде дежурные офицеры в парадной форме следили за порядком. Сотни приглашенных толкались в залах: придворные и государственные чины, знатные люди из купечества и разноинцев.
В Бриллиантовой комнате ожидали выхода императрицы самые знатные особы: Кирилл Разумовский, Иван, Александр и Петр Шуваловы, Бестужев, Воронцов.
Иван Иванович Шувалов подозвал Кирилла Разумовского:
– Нельзя же, сударь, Ломоносова отставлять от конференции. И то срам, что на всю Россию – один академик русский…
Гетман виновато улыбнулся:
– Уж больно шумлив…
– Зато велик!
Двери открылись. Два герольда* подняли серебряные трубы…
Императрица – самая красивая женщина Европы того времени – появилась в дверях в мундире полковника Преображенского полка: она приехала прямо с полкового праздника. У нее были бархатные лукавые глаза, замечательный цвет лица, длинные красивые ноги… За ней шел Алексей Григорьевич Разумовский, следовали 14 пажей, за пажами – фрейлины с шифрами*, сияя драгоценностями.
Сквозь строй склонившихся придворных дам она прошла в Петровский зал. Там за столами сидела первая рота Преображенского полка, возведшая ее на престол и названная «лейб-кумпанской». При ее появлении толстый полковник, командир роты, вскочил, схватил большой чеканный серебряный кубок, закричал медным голосом, прорвавшимся через открытые окна на площадь:
– Да здравствует Елисавет, императрикс и всея России самодержица!..
С хоров грянули литавры и затрубили трубы, загремел пушечный салют – торжество началось...
Полночь. В огромном Гербовом зале во главе длинного стола сидела императрица в бальном платье. Рядом с ней – Алексей Разумовский, с другой стороны – Шуваловы: Иван, Петр со своей женой, очень некрасивой женщиной, Маврой Егоровной, Александр, Кирилл Разумовский, Бестужев, Воронцов, иностранные послы, старики вельможи петровских времен…
Императрица была полна сил, счастлива. Глаза ее блестели, щеки горели ярким румянцем.
Иван Иванович Шувалов наклонил к ней надушенную голову:
– По поводу такого торжественного случая не угодно ли будет вашему величеству приветственную оду заслушать, коя нашим великим стихотворцем десьянс академиком господином Ломоносовым написана?
Елизавета Петровна кивнула.
В бесконечной перспективе анфилады* залов постепенно приближалась исполинская фигура.
Ломоносов подошел, поклонился, развернул роскошный лист пергамента. Все стихло. Он начал читать:
- Кто в громе радостные клики
- И огнь от многих вод дает?
- И кто ведет в перунах лики?
- Великая Елисавет
- Дела Петровы совершает
- И глубине повелевает
- В средину недр земных вступить!
- От гласа росския Паллады*
- Подвиглись сильные громады
- Врата пучине отворить!
- О полны чудесами веки!
- О новость непонятных дел!
- Текут из моря в землю реки,
- Натуры нарушив предел!
- Уже в них корабли вступают,
- От коих волны отбегают,
- И стонет страшный Океан.
- Помысли, земнородных племя,
- Бывал ли где в минувше время
- Пример сего чуднее дан?
- Помысли, зря дела толики
- И труд, что можем понести,
- Что может ныне Петр Великий
- Чрез дщерь свою произвести!
Он подошел, свернул пергамент, с поклоном вручил его Елизавете Петровне.
Императрица улыбнулась:
– Чем наградить тебя, мой друг?
– Указом об университете, ваше величество, дабы наиспособнейшие русские юноши в лучшее время к учению не пропадали.
Елизавета Петровна посмотрела на Шувалова:
– Ты как думаешь?
– Сие весьма способствовать наукам будет.
Алексей Григорьевич Разумовский взглянул в глаза Елизавете Петровне, сказал мягко:
– Такому чоловику я бы сам дал карбованцив* сколько хочет, да он от меня не берет…
Елизавета Петровна милостиво улыбнулась академику. Шувалов что-то шепнул императрице. На лице ее появилось выражение любопытства.
– Господин десьянс академик, вы, кажется, супругу и дочку свою от меня скрываете?
Елизавета Андреевна вскоре застыла в реверансе перед императрицей.
Елизавета Петровна кивнула:
– Нам весьма приятно видеть супругу господина Ломоносова.
Протянула руку для поцелуя, встала и пошла переодеваться для маскарада, который начинался после полуночи.
А в конце стола один глухой вельможа кричал в ухо другому:
– О чем просит – Анну[52] или чин?
– Кажется, статского…
Третий, сердитый старик, закашлялся.
– Ничего не просит. На что ему? Мужик – он и есть мужик!
Прошло пять лет. В жаркое летнее утро Елизавета Андреевна в халате, в туфлях на босу ногу вышла на крыльцо, прикрыв рукой глаза от солнца, посмотрела вдаль. За двором начинался сад, за садом – зеленая лужайка на берегу Канавки, стекавшей в Мойку. Ломоносов очень любил свой сад, сам сажал фруктовые деревья и ухаживал за ними. Елизавета Андреевна быстро пересекла двор, сад, вышла на лужайку. Стая белоснежных гусей неторопливо шествовала к воде. Две коровы, большие, гладкие, в бурых пятнах, узнав хозяйку, замычали, подняв морды.
Немножко выше, на пригорке, лежали овцы. Несколько ягнят сбежали вниз, стали тыкаться мокрыми теплыми губами в ее руки. Она стояла среди всего этого мычащего, блеющего, гогочущего животного царства, вдыхая запах травы, морской свежий ветерок.
Недалеко, в тени берез, Елизавета Андреевна увидела мужа. Он сидел в китайчатом простом халате, в туфлях, без парика и читал какие-то листки. Она подошла к нему. Он встал, обнял ее за талию, поцеловал, засмеялся…
– Ты послушай только, Лизонька, мне стихи один юноша из Московского университета прислал:
- Трон кроткого царя, достойна алтарей,
- Был сплочен из костей растерзанных зверей.
- В его правление любимцы и вельможи
- Сдирали без чинов с зверей невинных кожи…
- И, словом, так была юстиция строга,
- Что кто кого смога, так тот того в рога…
Ломоносов захохотал от удовольствия.
– И далее… Нет, ты только вникни!
- Ты хочешь дураков в России поубавить
- И хочешь убавлять ты их в такие дни,
- Когда со всех сторон стекаются они…
- Когда бы с дураков здесь пошлина сходила,
- Одна бы Франция казну обогатила.
Ах, молодец, до чего талантлив!.. А? Значит, семена, брошенные мною, произрастают… Недавно наилучшие ученики гимназии при Московском университете представлялись мне и куратору Ивану Ивановичу Шувалову. Был среди них и автор сего стихотворения – весьма приятный и остроумный молодой человек Денис Фонвизин*. Рассказывал, что был в одном спектакле и действие, произведенное на него театром, описать невозможно.
Подумай только, Лизонька, каким великим источником просвещения и распространения наук в отечестве становится Московский университет. Ныне там не только все три факультета действуют, но и гимназия, библиотека, типография и книжная лавка. И при университете первая в Москве газета издается – «Московские ведомости». Все сие объединит не только учащееся российское юношество, но и тех сынов отечества из разночинцев и людей низкого звания, кои раньше к науке доступа не имели.
Иван Иванович Шувалов и в Казани предполагает гимназию открыть и там по причине соседства этого города с инородцами преподавать также восточные языки. А поелику дворянские дети не очень до учебы охочи, в нашу Санкт-Петербургскую гимназию, помимо разночинцев, разрешено также солдатских детей принимать. Да… пройдет десяток-другой лет, и, несмотря на многие препоны, расцветут в России и музы, и науки…
Рассуждая таким образом, Михайло Васильевич направился с женой в столовую завтракать.
Пришла Леночка, поцеловала отца. Глядя на нее, Ломоносов подумал о том, как она выросла за последние годы и что, пожалуй, он не совсем прав в своем оптимизме. Быстро летит время, да медленно идет дело. Многие его проекты о расширении наук и воспитания юношества еще и до сих пор оставлены без внимания и полезного употребления.
Эти мысли не оставляли его и в кабиете, когда он работал над корректурой доклада «Слово о происхождении света, новую теорию о цветах представляющее».
А между тем, если бы человеку дано было видеть будущее, то Ломоносов узнал бы, что потомки именно его заботам о просвещении припишут появление в Екатерининскую эпоху целого ряда выдающихся русских людей и, в частности, Фонвизина, Державина* и Новикова*, вошедших в историю русской литературы.
Хотя встреча их с Ломоносовым тогда не могда состояться, ведь они были в то время почти детьми и Ломоносов знал только одного из них – Фонвизина, но можно представить, как она могла произойти, насколько глубоко ломоносовские идеи проникли в сознание последующих поколений.
В этот день Михайло Васильевич был особенно хорошо настроен. Выйдя из кабинета, отыскал в саду жену, обнял ее.
– Сегодня, Лизонька, наилучшие юноши мне и куратору Ивану Ивановичу Шувалову представляться будут, так что к полудню жди гостей.
Елизавета Андреевна взмахнула руками:
– Что же вы мне раньше не сказали! Как же так можно?
– Ничего, Лизонька, народ молодой, необидчивый, лишь бы еды да пива побольше.
Ломоносов, радостный, взволнованный, помогал накрывать на стол, хлопотал, суетился.
– Да морошечки нашей северной с сахаром: она кисленькая… Ах, Лизонька, да поставь ты рейнского, ну что уж тут жалеть!
И он все поглядывал в окошко, даже выбегал на крыльцо.
Первым пришел высокий полный студент, круглолицый, румяный, с ямочками на щеках и с пухлыми губами. Серый студенческий кафтан и плоская треуголка были как с иголочки, запах модных тогда духов «Киннамона» – петушьих ягод – разнесся по комнате. Он церемонно поклонился:
– Московский студент, ныне зачисленный в лейб-гвардии Семеновский полк сержантом, Денис Иванович Фонвизин.
– Ах, мой друг! – вскричал Ломоносов. – Читал стихи ваши. Поздравляю, друг мой, слышал я о вас, слышал!
Он повел гостя к столу.
– Вот, Лизонька, давеча я тебе стихи читал… Так вот наш Буало*!
Вошел высокий плечистый молодой человек с открытым, гордым и властным лицом, в мундире, треуголке, при шпаге, с толстой косой.
– Окончивший Казанскую гимназию, ныне Преображенского полка солдат Гавриил Романович Державин, – отрекомендовался он на пороге, поклонился, сел.
Вошел третий гость – среднего роста юноша с приятным застенчивым лицом и умными черными глазами, подошел к Елизавете Андреевне, потом к хозяину:
– Измайловского полка солдат и бывший воспитанник гимназии университетской Новиков Николай Иванович.
Ломоносов встал, посмотрел на них, глаза его затуманились.
– Счастлив я, что дожил до сего дня, когда вижу, что взошли семена на пашне моей, и хочется мне каждого из вас спросить: в чем видите свое призвание?
Фонвизин задумался, потом сказал:
Читать бесплатно другие книги:
