Сполохи детства Калита Степан

Потом на меня опять напал страх, к тому же свело руки, и голос стал тонким. Перепуганный, с руками, похожими на куриные лапки, я поспешил домой — спрятаться, скрыться от всего этого кошмара…

Не знаю, сколько времени прошло с того момента, когда я пришел, может — минут десять, а может целые часы, но в дверь неожиданно позвонили. Опять заявились Вася и Женя. Они были явно невменяемы.

— Дай нам какой-нибудь еды, — умоляли они. — У нас совсем нет денег, а нам надо есть… — В красных глазах горел голод. — Мы должны есть! — повторяли они.

Я направился на кухню, поискал, куда можно было бы положить еды. Нашел только упаковку от зонтика в помойном ведре. И стал подбирать ровные картофелины, которые аккуратно входили бы в этот пакетик. Картофелины обязательно должны были быть одинакового размера. Поэтому процесс перебирания картофеля занял у меня больше часа. Я сообразил, сколько прошло времени, посмотрев на кухонные часы. Меня снова разобрал смех — когда я осознал, что веду себя, как ненормальный. Тем не менее, я взял упаковку с аккуратно уложенными ровными картофелинами и понес ее к лифту. К моему удивлению, Женя и Вася все еще были там.

— Наконец-то, — закричали они, схватили картошку и со словами: «Варить, варить», не дожидаясь лифта, ринулись по лестнице вниз. Я слышал, как грохочут их шаги — они буквально бежали, с риском навернуться и сломать шею.

Я вернулся домой. Рассказал родителям, что это приходили мои друзья — и я дал им немного картошки. Родители нисколько не удивились.

— С кем ты дружишь, — только сказал папа, — они что, сироты безродные? — И снова уткнулся в книгу…

На следующий день опять пришел Женя, Вася и еще парочка незнакомых ребят.

— В кино? — спросил я.

— Тот же фильм, — уточнил Женя. — Но это же не главное.

Я сходил домой, вернулся и сунул ему пакет с травой.

— Идите, курите, без меня.

— Это всё мне? — Женя выглядел самым счастливым человеком на свете.

— Ага, подарок. Бери. И учти — от подарков не отказываются.

Они ушли. И не появлялись неделю. Но потом снова объявился Женя. Вася маячил позади.

— Слушай, а у тебя травы больше нет?

— Нет, конечно. Откуда?

— Ну я не знаю…

— Нет. Травы у меня нет.

Через некоторое время пришел совсем незнакомый парень. Спросил — нет ли у меня «шалы»?

— Не держу! — ответил я.

Потом приходили и другие. Пока я не заорал на одного из них:

— Твою мать, пошел на хер отсюда, торчок. Я спортсмен. Нет у меня никакой травы!

— Ладно-ладно, — испугался он. — Я же просто так, узнать… Чего ты сразу баллоны катишь?..

Марихуану легализовали в некоторых Штатах США. Давно пора. Когда я там жил, курили все. Разнообразные маргиналы — чтобы ощутить отупение и вдоволь поржать над собой. Люди культурные — чтобы расслабиться, очистить голову от лишних мыслей. Но я для себя понял еще тогда — в подростковом возрасте — это не мой кайф. Мой кайф — ясность мышления и свобода выбора, когда ты решаешь — пить или не пить, курить или не курить, а не алкоголь, или тот же ганджубас, решает за тебя, полностью подчинив твое сознание… И все же изредка я пью коньяк — чтобы снять напряжение.

* * *

Как же классно мой друг Леха играл на гитаре Paranoid — композицию любимой группы Black Sabbath — да что там говорить, он лабал, как Бог. Помню, мы сидели у него дома, и он, достав медиатр, заводил очередной концерт, после чего в стену начинали долбить соседи. Они звуки лехиной гитары, да и самого Леху, просто не выносили. Подозреваю, это проблемы всех начинающих музыкантов, живущих в типовых панельных домах. Мы мечтали сколотить группу, чтобы играть, как наши кумиры. Только я никак не мог определиться, на чем буду играть. Потому что никакими музыкальными инструментами я не владел. Но по-прежнему не жалел, что в свое время бросил музыкальную школу. Наконец я придумал, кем я стану — и купил себе барабанные палочки — они стоили дешево, а на барабанную установку у меня не было денег. Поэтому я барабанил по всему, что под руку попадется. Бам-бам-бам, бабам… Пока однажды не стукнул по Серегиной голове. После чего он барабанную палочку сломал — он был дурной и сильный. Но тяжелый метал ему тоже нравился.

Мы покупали кассеты с музыкой поначалу в магазине на Сухаревской. Причем, первым туда поехал Шмакс. И его обули. Подошли три гопника и спросили: «Деньги есть?» Он испуганно что-то пролепетал. Ему сказали: «Давай сюда!» И он отдал… А потом туда же поехали мы с Серегой. И снова нарисовалась веселая троица. Обычные московские хулиганы, мы таких на завтрак ели. Они спросили: «Деньги есть?» И Серега сразу же ударил одного из них поддых. А я дал другому по скуле поставленным боксерским боковым крюком. Так что он сразу завалился. Мы их даже добивать не стали. Просто пошли дальше. А они остались — зализывать раны. И все еще были там, когда мы вышли из магазина. Причем, на гопников мы были похожи куда больше них, только на деревенских гопников — на мне была черная телогрейка, а на Сереге хэбешного цвета. Я уже рассказывал об этой странной моде, захлестнувшей Москву. Зато она спасала — в условиях вечного всеобщего безденежья. А мы-то с Серегой точно были не из богатых семей. Скорее — наоборот.

Потом я приезжал в магазин на Сухаревской уже один, покупать кассеты с записями Manowar, Iron Maiden, Judas Priest… Троица гопников всегда тусовалась возле подворотни, через нее надо было пройти, чтобы попасть в магазин — словно хищники, устроившие засаду у водопоя, настоящие шакалы. Меня они не трогали. Я проходил мимо, и они, узнав меня, спокойно пропускали. Один из них как-то раз даже поздоровался. Я, разумеется, не удостоил его ответом.

Кстати, Шмакс стал настоящим металлистом, а потом и байкером. Тусовался в клубе «Секстон», который потом сгорел. И до сих пор развешивает в сети свои фотографии с байкерских тусовок — видел его на «Фейсбуке». На них он совсем лысый и с длинной бородой. А работает он, как я уже упоминал, на заводе. Точит там какие-то детали. В подробности я не вдавался. Мы, вообще, перестали общаться давным-давно. А когда случайно пересеклись, только и успели расспросить друг друга — что, да как… Чем живешь? Где работаешь? Женился? Дети есть? Вот и весь разговор. Общих тем почему-то не нашлось…

Другой магазин с кассетами был на Полянке, в книжном. Третий — на Фрунзенской. Ну и конечно, была легендарная Горбушка, где можно было купить самые редкие записи. За ними я ездил регулярно, как только появлялись хоть какие-то деньги.

Еще с Серегой, я помню, мы пытались сами делать записи, задействовав его и мой старенькие магнитофоны «Электроника-302-1». Получалось хреново — глухо и с шумами. Но у Лехи была не только электрогитара, но и двухкассетный японский магнитофон, привезенный родителями из-за бугра. В общем, с Лехой мы дружили. Поначалу он делал перезаписи для нас безвозмездно. Потом сказал, что согласен переписывать и дальше, но «только за пиво». Мы и на это были согласны. В то время мы были настоящими меломанами.

Даже странно, что сейчас я совсем не слушаю музыку. И в машине включаю радио на волну, где идут новости или звучат экспертные мнения. Музыка мне кажется лишним шумом, я уже не ловлю кайф от какой-нибудь совершенно убойной мелодии, которую сочинила Metallica или Rainbow — наоборот, шум меня раздражает. Только иногда включаю фоном классику. Наверное, я слишком состарился для другой музыки. Хотя я встречал фанатов и пятидесяти лет, и много старше… Но вот для меня это увлечение осталось в прошлом. А ведь когда-то за новый альбом Ozzy я мог убить. Не в буквальном смысле, конечно…

На Горбушке продавцы выставляли лотки и на них — кассеты, кассеты, кассеты. Все были подписаны фломастером или ручкой. Название альбома и группа. Некоторые — совсем неизвестные, редкие. Здесь же давали послушать начало первого трека. «Нравится, нет? Ну вот тебе второй. Ну как, берешь?» Я выискивал новые имена и многих открывал для себя — так я обнаружил Mercyful Fate, позже ставший сольным проектом King Diamond, Alice Cooper, Accept, Testament, Slayer, Running Wild и множество других команд, чьи названия навсегда запали в память, отпечатались в ней — очень разные коллективы, совсем не похожая музыка, но по энергетике они все действовали на меня, как отличный допинг.

Каждое мое утро начиналось с того, что я врубал магнитофон — и слушал тяжелый рок. При этом внешние атрибуты метала — косуха, цепи, «перстаки» — меня нисколько не привлекали. Чего не скажешь о моих приятелях того времени. Для них все это неформальное облачение было очень важным. Так они выражали себя. Леха, к примеру (приличный, в общем-то, парень, из хорошей семьи) ограбил детскую площадку, где повесили кольца на цепях. Его, конечно, привлекли цепи. Обмотавшись ими он ходил по квартире, и иногда даже выносил в них мусор. «Они меня защищают», — говорил. Сосед, раз увидев его в таком виде, чуть не подавился сигаретой. Он и так подозревал, что Леха — опасный сумасшедший с гитарой, а, увидев его в цепях, полностью утвердился в своем мнении.

Группу мы в конце концов сколотили. И даже нашли репетиционную базу — дешевенькую студию на Ленинском проспекте. Там мы играли песни нравившихся нам групп и кое-что своего сочинения. Я встал к микрофону, в который рычал не своим голосом, а еще написал тексты. Причем, на английском языке. Если бы коренной носитель языка их услышал, он бы решил, наверное, что это полная тарабарщина. Но я очень старался, чтобы вышло складно и в рифму. Помогла моя оккультная практика — я вписал в тексты имена некоторых демонов, которые помнил по тем временам, когда еще увлекался мистической литературой. Мы даже записали пару кассет — и отправили их на студию по почте, но ответа так и не получили. Наверное, продюсер знал английский язык. А может, его ужаснул мой вокал. Во всяком случае, дело это довольно быстро заглохло. И хорошо. Потому что если бы мы продолжали дальше «заниматься музыкой», я непременно оглох бы. Я и так выходил после каждой репетиции со звоном в ушах, как человек после тяжелой контузии. Мне словно забивали слуховые отверстия ватой. И только спустя пару дней слух восстанавливался. Нам казалось, что играть надо как можно громче, и тогда мы непременно добьемся успеха. Веселые были времена…

Я был частью громадной толпы на фестивале «Монстры рока» в девяносто первом году. И лично видел своих кумиров. Нет, не Black Sabbath, но зато Metallica, одна из любимейших моих команд, приехала в СССР. Мне даже не верилось, что я вижу их. Я стоял от сцены метрах в двадцати. Мог бы при желании докинуть до одного из музыкантов бутылкой. Эта мысль молодого меня, так я тогда подумал. И толпа периодически накатывала волнами, и едва не валила с ног. А упасть было страшно. Потому что понятно — тебя сразу затопчут. Но я не жалел ни секунды, что пришел на этот концерт на поле тушинского аэродрома — ни в каком концертном зале столько людей просто не поместилось бы. Уже вполне взрослый человек, я ощущал почти детский восторг. Так себя чувствует ребенок, когда находит игрушку под новогодней елкой. И это именно та игрушка, которую он так хотел — давным-давно. Электронная игра «Ну, погоди!», например — верх технического совершенства, пример превосходства компьютерных технологий Советского Союза. И никто тогда не знал, что точно такая же сделана в Америке, только с Микки-Маусом… Потом и наши стали клепать их с Микки-Маусами. И всем все стало понятно…

А после концерта меня задержали. Какой-то зеленый военнослужащий остановил, принялся бить по карманам и нашел раскладной нож. «Я им яблоки чищу», — сказал я. Но они налетели, взяли под руки и сразу потащили в милицию… По счастью, там было столько народу, что там даже разбираться не стали — нож изъяли, а меня отпустили. Сержант покрутил его в руках, померил лезвие и сказал: «Да это не холодное оружие. Туфта»… В общем, повезло. Не удалось ментам испортить настроение от концерта. Хотя нож было жалко. Мне его любимый дед подарил. Сказал: «Если кто-то спросит, говори, что ты им яблоки чистишь»…

* * *

Ларс (я уже упоминал, что назвал его в честь Ларса Ульриха, барабанщика группы Metallica) — пес довольно тупой. Когда мы с инструктором разучивали команду «Фас», он усвоил ее только с двадцать шестого дубля.

— Умные собаки со второго раза понимают, — заметил инструктор. — Но чего вы хотите? Бультерьер.

— А что, бультерьеры очень глупые? — спросил я.

— Обычно — нет. Но ваш особенный.

Друзья у меня тоже очень особенные. Узнав, что мой пес усвоил команду «фас», Диня тут же решил его проверить.

— Фас, — заорал он, указывая пальцем на меня.

Ларс дернулся, потом застыл, в собачьих глазах промелькнуло — «хозяин», развернулся и бросился на Диню… Девять швов на левой руке. Пока их накладывали, я думал, что он, в принципе, легко отделался. Потому что Ларс — не игрушечный, он может и в горло вцепиться. И вцепится, если понадобится. Но я вовсе не хотел его делать оружием. Так получилось.

И вот мы идем по району моего детства. Как же странно он уменьшился. Дома, деревья, улицы — все выглядит крошечным. Или это я стал великаном, приехавшим в Лилипутию?..

Почему мне все время кажется, что люди, населяющие район моего детства, чужаки, занявшие мою территорию — что они завоеватели? Особенно те, что помоложе. Их не должно здесь быть. Они изгнали меня оттуда, где я вырос. Заняли мое место. И теперь я здесь — чужак, явился издалека, объехав весь земной шарик, который тоже на поверку оказался крошечным. А когда-то, во времена когда еще не было интернета и айпи-телефонии, казался таким большим.

* * *

Мой переход в последний класс школы совпал с очередной посадкой Рыжего. Причем, на этот раз, все было серьезно, посадили надолго. Если раньше он освобождался довольно скоро, и снова брался за старое, то теперь все говорили, что дали ему очень большой срок. Район слухами полнится. Уверен, сдал его кто-нибудь из своих же шестерок. И погорел он на наркоте. Лучше бы занимался дальше обыкновенным бандитизмом, перешел со временем в рэкетиры, но ему всего было мало — он хотел диверсифицировать доходы (как говорят журналисты деловых газет) от преступной деятельности. Услышав, что Рыжего закрыли, я испытал радостное чувство. Но вместе с тем хотелось узнать, как на самом деле обстоят дела. В идеале, конечно, поговорить с его мамашей, она и на суде, скорее всего, присутствовала. Но заявляться к ней с такими вопросами нетактично, да и стратегически неверно. Она же обязательно на свидании расскажет о моем визите Рыжему. Поэтому я решил зайти в «логово» — порасспросить там, что да как…

В подвале оказалось на удивление многолюдно. И шел пир горой. Малолетки (я их так называю, хотя некоторые были моими ровесниками, а некоторые даже старше меня) были почти все сильно пьяными, на столе стояла водка, нарезка, огурцы в трехлитровой банке. На месте Рыжего сидел малознакомый парень. Я мог бы руку дать на отсечение — что его распирает от гордости. Дурачку казалось, он возглавил преступный синдикат. Хотя без Рыжего они — никто.

— О, Степка, — обрадовался новый главарь, — заходи, садись.

Я прошел, сел. Мне плеснули в стакан водки. Выпил, не закусывая.

— А что с Рыжим случилось? — спросил через некоторое время.

— Так посадили его, — ответили мне с удивлением, как будто все должны были это знать.

— За что?

— Так за наркоту взяли. Причем, в особо крупных размерах…

Больше меня ничего не интересовало.

— Ладно, пацаны, дела у меня, — сказал я и вышел. Очень вовремя, как выяснилось позже. В «логове» в тот же день был произведен шмон, и всех забрали в отделение — до выяснения обстоятельств. А потом на подвале появился новый замок. Но через некоторое время его взломали, и внутри снова обосновалась какая-то мелкая шпана. Меня их дела уже мало волновали. В последний класс я пошел в новую школу — и влюбился без памяти в первую красавицу класса.

Почти в каждом классе есть такая девочка. Она нравится всем, или почти всем, но большинство ребят это скрывают. В отличие от них я своей влюбленности не скрывал. Первым делом раздобыл номер ее домашнего телефона — спросил у ее подруги, и она мне не отказала. Только задала вопрос с любопытством:

— А тебе зачем?

— Так влюбился я, — ответил я честно.

— Дурак, — она засмеялась. — Ну, я серьезно спрашиваю…

— А я серьезно — влюбился.

С одноклассником Вадиком нас как-то раз оставили убираться в кабинете химии, и мы разговорились.

— Тебе кто из девчонок нравится?

— А тебе? — спросил он.

— Мне Наташа…

Он замолчал, угрюмо сопя, возил тряпкой по линолеуму.

— Тебе тоже, что ли? — спросил я.

— Ну да, она всем нравится.

— А чего никто к ней не подкатит?

— Да ты что, это ж Наташа. И потом у нее взрослый жених есть.

Короче говоря, они ее побаивались, точнее — робели перед ней. Блондинка с серыми глазами, с точеной фигуркой, как у балерины из фарфора, какая стояла у нас дома на шкафу, она и вправду была прекрасна. Но меня нисколько не пугала. Я ведь был уже опытным мужчиной. Марина Викторовна помогла справиться с подростковыми комплексами. А потом мне незатейливо отдалась предательница Оля. Но я в ней почти сразу же разочаровался.

Один мой друг, кстати, знакомился с девушками на пляже в Сочи весьма оригинальным способом. Он подходил и ложился на девушку. Тут же вскакивал и говорил: «Ой, извините, ошибся, я думал, вы моя жена». А поскольку он был вечно полупьяным, этот номер сходил за настоящую ошибку — и, к моему удивлению, крайне возмущенных почти не было. С большинством подснятых таким образом девушек он потом премило проводил время.

Я набрал номер Наташи, попросил ее к телефону.

— Наташка, тебя, — крикнули на том конце провода.

— Але…

— Привет, — сказал я, — это Степан.

— Привет, Степан, — удивилась она. — А ты чего звонишь? В школе что-то просили передать?

— Да нет, влюбился в тебя, вот и звоню…

Она засмеялась.

— Ну ты даешь. Так сразу и влюбился?

— Не сразу. Со второго взгляда. Давай сходим куда-нибудь.

— А ты времени не теряешь. Но знаешь что, у меня, вообще-то, жених есть.

— Это очень полезная информация. Давай сходим куда-нибудь.

— А ты интересный.

— Это я и так знаю. Как насчет сегодня?

— Что сегодня?

— Ну, я приду к тебе в гости…

— Нет, сегодня никак не получится.

— Хорошо. В кино идем?

— В кино… Не знаю, честно говоря… Я кино не очень люблю. Вот театр…

— Понял. Где ты давно хотела побывать, но никак не было времени?

— В зоопарке, — тут же ответила она, и снова засмеялась.

— Отлично, тогда я приглашаю тебя в зоопарк. Сегодня мы уже не успеем. Предлагаю пойти завтра.

И она согласилась. Но в зоопарке мы поругались. Я решил сделать ей комплимент у клетки с пингвинами. Сказал, что она немного на них похожа. Но тут пингвины начали бешено совокупляться. И тогда я смущенно заметил, что «совсем не то имел в виду». Она покраснела до корней волос и, когда мы проходили вольер с ослами, сказала, что я похож на осла.

— Уши такие же большие? — поинтересовался я.

— Нет, мозги такие же… ослиные…

В общем, слово за слово. Мы так разругались, что я бросил ее на Баррикадной, и уехал домой один.

Через неделю снова позвонил ей. В школе мы при этом не разговаривали, и даже не здоровались.

— Мы же поругались, — напомнила Наташа.

— Ну и что, все равно я решил тебе позвонить. Я же в тебя влюбился, помнишь? Сердцу не прикажешь. Так когда ты пригласишь меня в гости?..

В общем, наше общение продолжилось. Мы встречались, бродили по улицам, иногда я пытался ее обнять, но она тут же, уходя из-под моей руки, говорила:

— Ты что?! У меня жених…

Поскольку я этого мифического жениха в глаза не видел, то решил, что она его придумала. Но однажды он-таки приехал в отпуск из армии, где служил за Полярным кругом. Очень не вовремя приехал — надо сказать. Стоял и трезвонил в дверь в шесть утра. Пока я бегал по Наташиной квартире и искал свои трусы. Я решил, что это вернулись с дачи ее родители. А папа у нее был очень строгий… Но сначала мы просто гуляли по улицам и болтали о разных пустяках.

И вот однажды вечером я пришел к ней в гости, попил чаю и уже собирался домой, обувался в прихожей, спросил: «Может, поцелуемся?!», получил ответ: «Ты что, у меня же жених», взялся за дверную ручку, и тут она сказала:

— А я спать пойду сразу. А то страшно одной в квартире.

— Не понял. А родители где?

— А они на даче, сегодня не приедут.

— Да ты что?! Давай тогда устроим небольшой сабантуй.

— Вдвоем? Это как-то странно.

— Ну позови свою подругу, как ее там… Свету. — Света жила этажом выше. — И пусть приводит своего парня.

— У нее не парень, а муж.

— Да какая разница. Так, я в магазин. А ты пока зови их…

— А мы что, пить будем?

— Конечно, выходные же…

Я купил большую бутыль «Сангрии», водку «Зверь» сорока пяти градусов для мужчин и бутылку ликера «Амаретто» — чтобы женщины совсем ушли в ноль. Муж Светы притащил коньяк. И мы отчего-то так весело и быстро надрались, что случилось то, чего я не ожидал, но планировал.

Мы с Наташей уединились в ее комнате и стали заниматься любовью. Причем, она была сверху. И прыгала на мне, и страстно стонала, как будто опыт в сексе у нее был очень большой — хотя ее полярник был ее первым и единственным мужчиной… Так мы и заснули — в объятиях друг друга.

А в шесть утра раздался звонок в дверь. Причем, долгий и настойчивый. Родители! Приехали! Я принялся метаться по комнате — мои трусы исчезли бесследно.

— Что ты ищешь?

— Ты трусы мои не видела?

— Да куда они могли деться? Здесь где-то валяются. — Только тут она окончательно проснулась и вскочила с постели. — Черт, черт, черт, что же делать?! Это родители! Они не должны тебя здесь увидеть!

Я так и не нашел трусы.

— Давай на балкон.

Натянул штаны, футболку, куртку, напялил ботинки и вышел на балкон. Она прикрыла за мной дверь и пошла открывать. Звонок буквально надрывался.

Я постоял немного на балконе и понял, что, по идее, могу спуститься вниз — здесь не так и высоко, четвертый этаж. Но, когда я перелез через перила, мне стало не по себе — еще грохнусь, потом костей не соберешь. И я забрался обратно.

В квартире слышны были голоса. И я решил — будь что будет — и вышел с балкона.

Немая сцена. Высоченный, широченный в плечах верзила с офицерским чемоданчиком в руке стоял и пристально смотрел на меня. В глазах было непонимание. Рядом стояла Наташа, от ужаса застывшая, как статуя, только ладошка прижата к губам.

Всеобщее молчание прервал я.

— Ну… я пойду. Вам, наверное, поговорить надо…

— Да, ты иди, иди… — засуетилась Наташа.

Я медленно проследовал мимо неподвижного громадного военного. Наверное, я так бы и ушел. Но в прихожей обернулся и обратился к хозяйке квартиры.

— Я позвоню…

И тут на меня набросилось ревущее чудище, в которое превратился еще недавно спокойный мужчина. Он каким-то образом обхватил меня, и мы повалились в коридоре, так что он оказался лежащим на мне.

— Убью гада! — проревел он, брызгая слюной.

Я несколько раз безуспешно ударил его поддых. Но он, похоже, даже не почувствовал. Улегся на меня всем телом и крепко держал захватом, так что я едва мог дышать. Зато чувствовал его тяжелое дыхание на шее.

— Петя, Петя, — суетилась рядом Наташа. — Отпусти его. Я все тебе объясню…

Но Петя не шевелился, только, как удав или анаконда, сжимал меня все сильнее. Я пошарил в кармане куртки, едва шевеля придавленной ладонью, поблагодарил дедушку, который приучил везде носить с собой нож, одним пальцем разложил его и умудрился ткнуть офицера Петю в ногу. Он распрямился, как пружина, схватился за пострадавшее место. Я тут же вскочил, прижался к входной двери, держа нож перед собой.

— Так, стоять. Ты, боров, я ухожу. Понятно?

Он тяжело дышал и молчал.

— Теперь главное. Наташа, я люблю тебя.

Парень едва не нарвался на нож. Снова кинулся на меня, как будто на него не было направлено лезвие. Так бы и насадился на острие, если бы я вовремя его не убрал. Он врезался в меня и отскочил, поднял руки, но тут я саданул его рукояткой ножа между глаз. Кое-как открыл дверь и попытался выскочить. Но Петя сгреб меня за воротник и подтаскивал к себе. Пришлось ткнуть его ножом в руку — не глядя — после чего я окончательно покинул поле боя. Сбежал вниз по лестнице и помчался по улице. «Интересно, — думал я, — найдет ли Петя мои трусы?»

Еще я немного опасался за здоровье Наташи. Вдруг этот громила даст ей в глаз за измену? Но все решилось мирно. После того, как она перевязала ему боевые раны — бинты на руку, пластырь на ляжку, пластырь над переносицей — Петя сказал, что «бросает шлюху». Но все-таки он был настоящий гад, этот Петя. Причем, гад с фантазией. Прежде чем уехать навсегда, он уговорил Наташу в последний раз заняться с ним сексом. И они это сделали. Затем он заставил ее дать ему мой номер. И позвонил мне.

— Ты не был последним, — проговорил Петя, — это все что я хотел тебе сказать. Главное, не забывай об этом. Последним я в ней побывал…

Я ощутил, как в сердце воткнули острую иглу, вогнали так глубоко, что оно буквально зашлось болью. И тут же почувствовал, что перестал любить Наташу. Точнее, что никогда ее и не любил. Просто мне надо было забрать себе лучшую девочку в классе, потому что все пацаны были в нее влюблены. Доказать себе, что я это могу… Но кто знает, как развивались бы наши отношения, если бы не Петя… Если бы он в ней не побывал после меня…

Она звонила мне потом, плакала, спрашивала, почему я больше никуда ее не приглашаю. Даже говорила мне, что любит. Но у меня перегорели все чувства. И кроме жалости я ничего к ней не испытывал.

На выпускном был белый танец, и она пригласила меня. Мы медленно двигались под музыку и она спросила:

— Ну что, не жалеешь, что разбил мою жизнь?

— Да я тебя спас, — сказал я. — Этот Петя. Он же настоящая сволочь.

— Ты его совсем не знаешь. Он хороший. Не то что ты. — Тут она уткнулась мне в плечо и заплакала. Я не мог вынести ее слез, но оттолкнуть ее тоже не смог. Поэтому я просто прекратил двигаться в танце, стоял и обнимал ее, приговаривая: «Ладно тебе, успокойся, у тебя в жизни столько еще всего будет. И Петя, может, вернется»…

Почти все так и получилось. Хотя Петя не вернулся, Наташа — мать-героиня. У нее шесть или восемь детей, точно не скажу. Когда их становится так много, их, по-моему, собственные родители перестают считать. И замуж она вышла за военного. Только служил он где-то поблизости, так что все дети были на него похожи. По крайней мере, очень на это надеюсь.

* * *

Вот и старый дом, где жил Рыжий. Мы с Ларсом остановились. Да вот же он. Он сидит у подъезда. Рыжий уже не тот. Про таких говорят — приморённый. Тюрьма его сильно приморила. Раньше он казался крупным парнем с покатыми плечами. Сейчас — плюгавый тощий дядька средних лет. Одет в голубую куртку на молнии. Смотрится на нем — как будто велика на несколько размеров. На ногах — калоши. Да он просто смешон.

Но соображает Рыжий хорошо. И меня сразу узнает. И зрение у него отличное. Вскинул руку: «Зиг хайль!» Приветствует. Дурачится. Настроение хорошее. Ну а с чего ему быть плохим? С нечистой совестью, зато на свободе. К тому же старого знакомого встретил — фактически друга детства и отрочества.

«Ну что, сука Рыжий, — подумал я про себя, — самое время тебя наказать».

Щелкнул замком — отпускаю Ларса, показываю на Рыжего.

— Фас!

Ларс летит, как маленькая торпеда, и в прыжке сшибает моего закоренелого врага со скамейки. Тот, упав, орет не своим голосом, а Ларс вгрызается ему сначала в руку, а потом — куда-то в бок, терзает жертву.

Мне хорошо — сбылось все, о чем так долго мечталось.