Сполохи детства Калита Степан

До сих пор удивляюсь принципиальности некоторых людей, которые во времена, когда Советская власть была еще вполне в силе, и колосс СССР и не думал шататься «на глиняных ногах», позволяли себе такие вот диссидентские демарши, за которые можно было крупно огрести. Впрочем, отец Умчева, уверен, отстаивал не столько идеалы, а настоящую Веру, а Вера для многих куда важнее любых идеалов. Вот только сына своей слепой гордыней он сильно подставлял — я видел, как тяжело Володе приходилось сносить насмешки ребят в школе.

Умчев, кстати, умер очень рано. По непонятной причине. Всего через пару лет. Заболел — и умер. Сгорел в какие-то считанные месяцы. И история с его сложным пионерским детством сразу же стала малозначительной. Может, он отправился к Богу, в которого так верил его отец. А может, на том свете его встретили партийные работники и похвалили за то, что он все-таки вступил в пионеры, и теперь может стать полноценным членом советского небесного общества — и при желании даже продвинуться по партийной линии. Но сначала, конечно, комсомол — без него никуда, любезный наш покойный Володя.

* * *

В четвертом классе я стал обладателем фотоаппарата «Смена» — и увлекся фотографией. Камеру мне подарили на день рождения. А заодно: старенький фотоувеличитель, красную лампу и рукав. Рукав этот из темной материи, не пропускающей свет, надевался на обе руки, созидая пространство, лишенное света, — в нем надлежало менять нежную пленку, на которую свет действовал беспощадным убийцей… Нынешним юным фотографам, почитающим себя профессионалами, даже представить сложно, какие манипуляции приходилось еще совсем недавно проделывать, чтобы получить качественные снимки. Я колдовал, помню, под светом красной лампы, на кухне, шевелил колесико увеличителя над обрезком фотобумаги — чтобы вывести идеальное по пропорциям изображение. После нескольких минут выдержки листок отправлялся в ванночку с проявителем, затем — в фиксаж (так назывался закрепитель). Не додержишь — и пойдут желтые пятна. Передержишь — картинка почернеет. Снимки я развешивал сушиться на бельевых веревках, цеплял их к веревкам прищепками.

Фотоаппарат очень быстро превратился для меня в ценнейшую вещь. Я старался запечатлеть ускользающие мгновения жизни, самостоятельно, без учебников, познавал перспективу, учился правильно выбирать ракурс, ставить свет, подбирал диафрагму, делал портретные и пейзажные снимки. Многие из моих фотографий по сию пору лежат в семейных альбомах, стоят на книжных полках родни. Не потускнели, не испортились от времени — яркие и четкие, словно сделаны вчера. Я смотрю на них, и вижу за кадром себя. Вот я щурюсь на солнце, выставляю на глаз диафрагму, подношу фотоаппарат к лицу, ловлю картинку в видоискатель и жму на кнопку. Щелчок — мгновение запечатлено. Можно снова взводить затвор верной «Смены»…

С этой самой фотокамерой я через некоторое время попал в серьезную переделку, крайне важную для моего мировосприятия, и на долгое время остыл к фотографии. Теперь я иногда снимаю, но уже без былого пыла. Делаю снимки, а не запечатлеваю мгновения.

Зимой Москва-река покрывалась льдом, и из спального района моего детства можно было перейти на другую сторону — в отдаленный район, куда в иное время года можно было попасть только в объезд — на метро и автобусах. Час дороги таким образом сокращался до десяти минут. У моего друга Сереги на той стороне жили бабушка с дедушкой. И мы однажды отправились к ним в гости, прямо по тропинке, протоптанной в укрывавшем лед мокром снегу. Стоял конец февраля, на улице был ноль градусов. Помню, мне было жарко в зимней куртке, и я ее расстегнул, снял шапку. Мы без проблем пересекли реку, забрались на парапет набережной, и отправились в гости к Серегиным родственникам. Они оказались парой, сильно пережившей отпущенный им век. В квартире стоял затхлый запах старости и тяжелой болезни. Бабуля еще передвигалась довольно бодро. Хотя почти ничего не слышала. Разговор с ней превращался в муку. Даже слуховой аппарат не помогал. А вот дедушка Сереги совсем сдал — он распластался в кресле-качалке, тяжело дышал, говорил еле-еле, с сиплым придыханием. Мне казалось, он вот-вот отбросит копыта. Очень не хотелось, чтобы это произошло при мне. Скорбную картину увядания добавлял громадный старый дог. Зверюга с красными глазами и, словно, вывернутыми наизнанку веками, лежала на ковре, у ног дедушки. Хвост у дога весь был в язвах. Он оббивал его об углы квартиры. Тогда я впервые подумал, что держать собаку столь крупной породы в городских условиях — бесчеловечно. Бабушка предложила нам чай. Но я, представив, как буду пить из их кружек, ощутил тошноту. Спешно попрощался с другом — и ретировался. Визит оставил у меня самые неприятные чувства. Я бодрым шагом спешил через микрорайон к набережной, пообещав себе во что бы то ни стало умереть молодым. И вскоре такая возможность мне представилась.

Уже порядком стемнело, теплый ветер налетал порывами с реки, между домов я вдруг увидел громадный диск белой луны на фоне темного дерева на холме. Захотелось запечатлеть эту картинку. Я тут же извлек фотоаппарат из-под одежды, — он висел на ремешке на шее, под курткой, — и принялся фотографировать. У меня оставалось всего четыре кадра, и я очень старался, чтобы они не пропали даром… Уголком зрения я вдруг уловил какое-то движение. Обернулся. И тут же душа ушла в пятки. За мной наблюдала, стоя в отдалении, у подъезда, компашка из пяти человек. Все рослые, взрослые ребята. От них явственно веяло агрессией. Я понял, что фотоаппарат — этот столь ценный для меня предмет — их очень заинтересовал. И они, скорее всего, попробуют его отжать… Я тут же повесил камеру на шею, заправил под куртку и пошел к набережной, старался не показать виду, что испугался, и потому спешу.

— Эй, ты, постой-ка! — тут же закричали со стороны подъезда.

Я прибавил шагу, а, свернув за угол дома, и вовсе побежал. Плевать, что они обо мне подумают. Не до гордости. Это чужой район. Здесь могут навешать только за то, что ты зашел на чужую территорию.

Они сорвались с места, как гончие по команде, и кинулись за мной. Я обернулся на бегу — и увидел, что меня преследуют всей стаей… Я несся стремглав, опасаясь только одного — поскользнуться и упасть. Тогда они меня настигнут. Через чугунное ограждение я перемахнул в одно мгновение. Увидел, что лед успел подтаять с краю, и что каменные плиты реки совсем мокрые. Дорожка тоже была сырой. Лужи образовались прямо во льду. Пришлось несколько сбавить скорость, чтобы не навернуться… Они отставали от меня метров на тридцать. С неба валил густой липкий снег хлопьями. На реке было темно. Только вдалеке светилась огнями фонарей родная набережная. Если бы не луна, я бы, скорее всего, потерял тропинку. Но луна помогала мне, запечатленная недавно на одном из снимков. Я вдруг услышал громкий хруст под ногами, и увидел отчетливо, как прямо вдоль тропинки пробегает трещина, обгоняет меня, и уходит куда-то в сторону. Мне показалось, что под ногами качнуло. Меня прошиб холодный пот. Голова закружилась. Позади почти сразу послышался отчаянный вопль. И всплеск. Я замер, расставив ноги. Между ними была трещина. Обернулся. Там все так же слышался плеск, будто кто-то колотил руками по воде, и еще крик: «Помогите мне, помогите…» Метались какие-то фигуры. Я осторожно поднял ногу, переставил от трещины, сделал шаг в сторону. Внизу вновь страшно захрустело. Словно зубы громадной рыбины медленно кого-то перемалывали. Или мельничное колесо вращалось с трудом.

— Блядь, да где он?! — закричали со стороны чужого района.

Я понял, что один или двое моих преследователей ушли под лед. Некоторое время размышлял, потом шаг за шагом потащил свое не желавшее подчиняться тело обратно. «Я должен им помочь… Я должен им помочь…» — звучало в голове. Тело сопротивлялось. Твердило, что никому я ничего не должен. Ноги не шли. Но разум был неумолим. Вскоре я увидел разлом. И остановился. Возле него никого не было. Только куски обломанного льда по краю, и неровная полынья. Три парня ниже по течению реки ползали по снегу, разгребая его руками. Должно быть, провалившихся под лед унесло ниже. Я ощутил слабость в коленках. Один из них что-то заорал с перекошенным лицом, глядя на меня. Тут я снова почувствовал дикий страх, — опасность была очевидной, — и поспешил прочь, осторожно ступая, чтобы не угодить на трещину. Уже у самой набережной меня настиг очередной вопль отчаяния — донесся издалека. Но я уже не останавливался до самого дома. Каждый шаг по твердой земле доставлял радость…

Через несколько дней стало известно, что на Москва-реке утонули три восьмиклассника.

— Не пойму, — сказал папа, — как можно лезть на лед в такую погоду? Ведь плюс же. Идиоты.

— Это мальчишки, — заметила мама. — Они вечно лезут куда не надо.

— Я таким идиотом не был, — возразил папа, и повторил: — И-ди-о-ты…

Я в этот момент с ужасом думал, что мог бы сейчас быть среди утопленников. Лежал бы в морге с синим номером на ноге, один из них, и меня бы тоже называли «и-ди-о-том». Знали бы мои родители о том, что произошло на реке. Я решил, что не стоит об этом рассказывать. Лучше забыть.

Тем не менее, случившееся не шло у меня из головы. Я постоянно об этом думал. И сделал целый ряд важных выводов… Твои враги в одночасье могут исчезнуть, свалиться под лед, утонуть. «Что это, — размышлял я, — справедливое наказание за то, что они хотели меня ограбить и избить? Или просто случайность?.. А нельзя ли как-нибудь эту случайность превратить в закономерность?.. Ведь, если верить книжкам, которые я так люблю, зло должно быть наказано. Вот только это жизнь. И в моих ли силах наказать зло?» И отвечал себе на этот вопрос твердо, заставляя себя в это верить: «В моих!» Враг для меня был очевиден — Банда Рыжего, подонки, убившие Володю Камышина, они держат в страхе весь район. От мысли, что я вступлю с ними в противоборство, я испытывал двойственные чувства: острое желание поскорее схватиться с ними (от этой мысли начинало колотить в висках, и я ощущал адреналиновый прилив сил), и страх — а вдруг они убьют или искалечат меня (настоящий герой, говорил я себе, не должен бояться — но страх все равно присутствовал).

Страх увечья во мне всегда был больше страха смерти. И потом, когда я лежал в больнице с забинтованным полностью лицом (остались только щели для глаз), я думал, что жизнь моя закончена. Но до этого еще было далеко…

«Надо как-нибудь подобраться к ним поближе, — думал я, — чтобы в тот момент, когда представиться такая возможность, использовать этот шанс»…

Но жизнь катилась своим чередом, внося корректировки в планы, и сумятицу в мысли. Я и представить не мог, что когда-нибудь со всеми, кто окружал Рыжего, да и с самим Рыжим, мы станем почти приятелями. И что они окажутся, в сущности, весьма неплохими ребятами. Все зависит от того, с какой стороны посмотреть. Для кого-то — подонки. А кому-то — милейшие парни. И все же я никогда не питал иллюзий. Подобравшись к ним ближе, я не забывал, что для меня они враги, и, будучи все время наготове, ждал момента, чтобы нанести удар…

* * *

Отлично помню, как с Серегой мы подходим к турникам. И пожимаем руки всем четверым членам Банды. Его привел в эту компанию Рэмбо (накачанный спортивный паренек — на год старше нас).

— Тебя это… — Рыжий тянет, глядя на меня в упор. — Как зовут?.. Я, вроде, тебя знаю…

С тех страшных событий, врезавшихся мне в память, прошло довольно много времени — годы. Кажется, он успел меня подзабыть. За спиной у Рыжего целый год колонии для малолетних. Еще полгода он прожил у бабки на Украине, и вот теперь вернулся в родной район — «наводить порядок» — так он говорит.

— Степа, — отвечаю я. — Я тебя знаю… Мы с тобой в одной школе учились.

Он смотрит на меня с прищуром, хмурит лоб.

— Чего-то помню, — отвечает. — Но смутно. Лан… короче… будем знакомы.

Остальные поначалу глядят на меня с подозрением. Но потом завязывается непринужденная беседа, я иногда вставляю остроумные реплики, и постепенно меня принимают за своего… Вот я и здесь, среди вас, голубчики, будем знакомы по-настоящему…

* * *

Мой одноклассник Юра Баков в определенные годы был так увлечен женским полом, что всех его представительниц, более-менее близких нам по возрасту, называл своими. Стоило какому-нибудь самцу вторгнуться в орбиту существования наших сверстниц, и Юра возмущенно изрекал: «Нет, ты только посмотри, к моей девушке пристает, нахал». При этом сама девушка понятия не имела, что кому-то принадлежит, и что флиртующий с ней нахал кого-то раздражает. Эта собственническая черточка, граничащая с патологией, однажды сыграла с Юрой злую шутку. Ему так понравилась незнакомка в автобусе, что он разглядывал ее несколько остановок, и, когда внезапно нарисовался некий субъект и, по мнению Юры, подкатил к незнакомке — с понтом познакомиться, он ринулся на ее защиту.

— Ты что это, козел, — закричал он возмущенно, — к моей девушке пристаешь?!

— Ты кто такой? — спросил его молодой человек и тут же возмущенно воззрился на девушку.

— Паша, — пролепетала та, испуганная донельзя, — я его первый раз вижу. Честное слово.

— Неважно, — ответил Паша, и так залепил Юре, что отправил его в нокаут. После этого происшествия, Баков стал осторожнее относиться к прекрасному полу. Бывало, он интересовался у малознакомых девушек, нет ли у них тайных воздыхателей. А если есть, не занимаются ли они боксом… То и дело он восхищенно рассказывал то об одной, то о другой барышне. Правда, излагал многие интимные подробности, которых, я сегодня в этом абсолютно уверен, и в помине не было.

Влюблялся он сразу и безоговорочно — с первого взгляда. И я его отлично понимал. Мне кажется, как и Юра, я был влюблен всегда — все детство, отрочество и юность. Впрочем, излишней ветреностью не страдал. Предмет моего обожания был у меня в сердце долгие годы, занимая все мои мысли… но не фантазии. Интимная сфера странным образом была отделена от платонического чувства. Дело в том, что я почти обожествлял предмет своих мечтаний. Мечтаний, но не страсти… Несмотря на то, что мне хватало информации о том, что двое могут проделывать наедине, я никогда не вожделел в отрочестве ту, которую любил. И не имел ни малейшего представления о том, чего я хочу от той, которую люблю.

Фантазии же, — мои, и моих сверстников (мы частенько делились ими), — касались исключительно зрелых женщин. Юра Баков как-то раз стащил у отца и принес в школу порнографическое фото — пышногрудая женщина лежала на спине, и ноги ее были призывно разведены в сторону. При виде этого фото я ощутил, как кровь зашумела, заколотилось сердце, и у меня немедленно встал. Так что пришлось прикрыться портфелем, благо он был при мне. Я воровато оглянулся — никто не видит?

— Ничего баба, а?! — с придыханием сказал Баков.

«Вот это да, — думал я потом, — та-а-акая баба». Это слово — «ба-ба» — обладало вкусовым ощущением. Я пробовал его на язык. Оно было сладким, как леденец, и одновременно волнующим — «ба-ба».

— Твои бабы? — спросил как-то раз Степа Бухаров, когда мимо нас проходили две одноклассницы, и одна, всегда относившаяся ко мне с симпатией, махнула мне рукой. Мы с Бухаровым бездельничали, точнее — чеканили по очереди мяч о стену универсама.

— Ты что?! — скривился я с отвращением. — Какие они бабы? Это ж мои одноклассницы.

— А они ничего так, — сказал Бухаров и пнул мяч.

Я пригляделся к одноклассницам повнимательнее. Нет, не бабы. Совсем не бабы. Меня они нисколько не волновали. Не то, что соседка из шестьдесят восьмой квартиры, Марина Викторовна, зрелая женщина, лет двадцати трех. У нее уже был ребенок. А мужа не было. Мне она однажды сказала, что я очень красивый мальчик, и потрепала по волосам. При этом я ощутил, что от нее исходит весьма отчетливый животный аромат. Она вся струилась гормонами. И я поначалу испугался. А потом, лежа в темноте, прежде чем заснуть, вспоминал ее прикосновение с удовольствием и мял в руке свой еще не оформившийся орган.

Когда родителей не было дома, я очень любил покопаться в их вещах — в закрытых от меня шкафах, на запретных полках. На одной из них я однажды обнаружил удивительный альбом с эротическими фотографиями. Женщины были засняты в разнообразных пейзажах — на песчаном пляже, в зеленом лесу и в студии. Все они были настоящими «ба-ба-ми» — с созревшими телами, точеными округлостями, выпуклые и манящие…

Вскоре я позвал к себе в гости Серегу и Юру Бакова, и мы вместе стали листать альбом. Мои приятели ахали и охали, цокали языками от восхищения, в общем, всячески разделяли мой восторг.

Поначалу особого смущения перед женским полом я не испытывал. На даче еще до первого класса целовался в губы с девочкой Полиной — ко всеобщему восхищению. «Женихом» и «Невестой» нас не дразнили, а называли с уважением. Но потом внезапно я ощутил некоторый трепет перед девчонками. Связано это было с первой влюбленностью. И отнюдь не в Полину. Ее звали Оля. Она была прекрасна, как экзотическая птица. И в ее присутствии я даже дар речи терял. Натурально не мог вымолвить ни слова. От чего мне казалось: она считает меня идиотом. Бухарову с его простецким «Твои бабы?» я даже завидовал, не умея общаться с одноклассницами и прочими сверстницами запросто, как со своими приятелями-мальчишками.

Впрочем, все они не были «ба-ба-ми» — и потому меня мало интересовали. Я же напротив — вызывал у них всегда самый живой интерес. Девчонки плели интриги, и пытались вовлечь меня в свои игры. Я видел, что им нравлюсь. Они присылали мне записки, с вопросами — в кого я влюблен, с кем хочу гулять, и прочие глупости, на которые я поначалу почти не обращал внимания. Они вели дневники, записывали ответы на вопросы, гадали, кто кому предназначен. В общем, занимались сущей чепухой, и казались мне исключительно странными созданиями. Но потом, внезапно для себя, я вдруг увлекся Олей — похожей на куклу блондинкой, чей папа, тренер по регби, сразу меня невзлюбил. Как это обычно бывает, Оля явилась мне в смутном сновидении (должно быть, Амур всегда охотится по ночам), и утром я проснулся влюбленным в нее.

Некоторое время я страдал молча. Потом на одну из записочек ответил, что, между прочим, очень мне нравится Оля Петрова. Внезапно классный руководитель решил пересадить нас за одну парту. По чистой случайности мы оказались рядом. Я буквально млел рядом с ней. Когда она что-то спрашивала (например, ластик), не мог произнести ни слова. И левая нога (она сидела справа), мне казалось, буквально пылает огнем, от напряжения мышц временами она даже дрожала… Как-то раз я догнал ее на школьном крыльце и выхватил портфель. Оля не испугалась, смотрела с интересом.

— П… понесу, — выдавил я.

Мы брели к ее дому молча. Словно я не провожал ее, а сопровождал. При этом старательно избегая разговоров… Так повторялось несколько дней подряд. Я пыхтел рядом с девочкой, мечтая о том, чтобы завести непринужденную беседу. Но не мог, как ни старался, извлечь из себя ни единого слова. Чтобы как-то усмирить досадное смущение, однажды я схватил ее за руку. Она не отдернула хрупкую ладошку, и я держал ее в своей до самого дома. При этом думал, что у меня ужасно потеет ладонь, и она, наверное, это чувствует. На следующий день я повторил этот трюк. И снова мы прошли до ее дома — рука в руке, как влюбленные. Я решил, что надо пойти еще дальше. И на следующий день аккуратно обнял ее за плечо, как это делали взрослые парни. Проделать такое оказалось довольно сложно, поскольку я был немного ниже ростом. К тому же, никакого опыта в подобных приемах у меня не было. Я ненароком заехал Оле в ухо, и потом еще долго проклинал свою неуклюжесть. В такой ситуации лучше всего подключить самоиронию, посмеяться над собой, но мне было совсем не до смеха. Я был серьезен, как бухгалтер за работой, я осваивался в абсолютно новой для меня ситуации, и, судя по моим ощущениям, быть ловеласом получалось у меня не очень хорошо.

Следующим шагом, решил я, станут поцелуи. И стал готовиться к осуществлению своего намерения. Требовалось собраться с силами. А пока я стал писать Оле исполненные юношеского пыла любовные послания. Слог был высокопарный. И все же, несмотря на пошловатые выражения, вроде «огонь моей души» и «трепет сердца», я изливал душу… Каким же ударом для меня стало открытие, что мои интимные послания вдруг стали достоянием всего класса. Первой, судя по всему, ими завладела Олина подруга Катя — вредная чернявая девица с пронзительным голосом. И распространила повсюду. Одно даже пришпилила на стенд со стенгазетой. Подозреваю, Оле Катя завидовала, и ухажеров отваживала решительно — так, словно они лично ее оскорбляли самим фактом своего существования.

Я бы легко перенес насмешки одноклассников по поводу писем — невелика проблема. Но, к моему удивлению, сразу после того, как их прочел весь класс, Оля от меня отвернулась. Оттолкнула меня, когда я попытался забрать у нее на крыльце портфель.

— Все. Хватит, — сказала она. — Я больше не хочу, чтобы ты его носил…

— Но почему? — спросил я. — Что случилось?..

Тут появилась Катя, схватила подругу под локоть и повлекла прочь. На ходу она обернулась, наградила меня презрительным взглядом и сообщила:

— Ты нам не нравишься. Понял?..

Тут я ощутил целую бурю эмоций. Хотелось броситься за любимой девочкой, и разрыдаться, и еще было очень горько и жалко себя — я не понимал, чем я заслужил такую немилость.

«Ха-ха-ха», — услышал я сзади. Обернулся и увидел Серегу и Юрку Бакова. Они весело смеялись.

— Что, жених, отшили тебя? — радостно поинтересовался Баков.

Сжав кулаки, я шагнул к нему. Серега схватил меня за плечи.

— Да успокойся. Ты чего? Ну, бывает… — При этом сам он, это было отчетливо, видно, тоже вне себя от радости.

— А ты как думал? — сказал Юрка Баков. — Это ж моя девушка. А ты, небось, думал, твоя?..

— Заткнись! — заорал я.

В тот же вечер я заявился к Оле домой. Она вышла на лестничную клетку в спортивных штанах и футболке. Вид у нее был отрешенный, словно мыслями она далеко отсюда. Я стал расспрашивать ее, стараясь узнать, что случилось, что я сделал не так. Она при этом смотрела сквозь меня, потом стала разглядывать потолок. Потом, устав от расспросов, сказала, что у нее еще не сделаны уроки. В этот момент появился ее отец. От его крепкой мускулистой фигуры исходила сила. Зыркнув на меня неприязненно, он сказал:

— Долго прохлаждаться собираетесь? А ну, Олька, хватит хвостом крутить, марш домой. — И скрылся в квартире.

Возвращался домой я, чувствуя себя брошенной хозяином собачонкой. Было так больно, что я ни о чем не мог думать — тупо сидел на кухне и глядел в пол. Пришла мама, поинтересовалась, что случилось.

— Да ничего не случилось! — заорал я, швырнул чашку в стену, вдребезги ее разбив, и выбежал из квартиры.

Если бы в тот момент я сегодняшний оказался рядом, я бы хлопнул себя по плечу и сказал: «Парень, тебе всего одиннадцать, в твоей жизни будет еще столько женщин, столько баб, что ты, пожалуй, удивишься, если я расскажу тебе хотя бы десятую часть… Помни то, что сказал когда-то мудрец: „И это тоже пройдет“ Эту Олю ты, конечно, запомнишь. Но только потому, что через некоторое время ты с ней переспишь. И не раз». При этом, я отлично знаю, что тогдашний я стряхнул бы руку с плеча и ответил сердито: «Что мне все эти женщины, все эти ба-бы, если я люблю только одну? Люблю Олю. И хочу на ней жениться». И он, и я, что самое забавное, мы оба, абсолютно правы. Оля — неповторима. Она — маленькая жестокая красивая девочка. Она — развратная некрасивая девушка с широким телом, как у ее отца-рэгбиста. Она — растерянная взрослая женщина. И не играет никакой роли в моей судьбе…

* * *

Большинство людей живут в единственном предметном измерении. Для них недоступен восторг впечатлительной услужливой памяти. И там, где посреди обычного пейзажа, вдруг проступают для меня приметы иной, потусторонней жизни, другого времени и обстоятельств, они видят: панельные многоэтажки, ободранные тополя, цветочный газон и припаркованные в несколько рядов автомобили. Это всё… Что ж, либо они морально-нравственные инвалиды, лишенные способности проникать мыслью в иное пространство, уютно располагаться, существовать в нем. Либо это я наделен уникальным даром — и одновременно проклятием. Поскольку обитание в нескольких измерениях сопряжено с досадным непониманием со стороны окружающих… С возрастом научаешься скрывать свою способность пребывать обитать одновременно в нескольких мирах (если вы понимаете, о чем я), и кое-как вписываешься, протискиваешься в социум, как в узкую расщелину в цельной скале…

Девочки были прелестны. Девочки были милы. Девочки были жестоки. Девочки были пусты. Женское племя отличалось изрядным разнообразием. И в этом было наше счастье. Внутри их удивительного вида, столь отличного от простой мужской породы, имелось огромное число уникальных типажей. Они происходили из разной среды, у них была разная масть, и очень своеобразный взгляд на вещи. Одни способны были приласкать, другие — пожалеть, третьи — оттолкнуть, четвертые — ударить. И от своей жестокости эти, последние, порой получали искреннее удовольствие, неспособные к пониманию и состраданию.

Моя одноклассница Аня Румынова выражение лица меняла редко — оно у нее было надменно-свирепое. Как у жабы. И лишь иногда, когда удавалось вонзить иглу кому-нибудь под сердце — удачно обидеть кого-то — на лице ее появлялась довольная усмешка. На улыбку эта гримаса мало походила. В подругах у Ани числилась рослая девушка Василиса, рано созревшая и оттого презревшая окружающих. Особенно, девчонок, полагавших, что им пока еще не время встречаться с ребятами. Знали бы они, какое удовольствие могут принести эти встречи. В стенах школы Василисе было тесно — гормоны звали на волю. А ее держали здесь практически в заточении, да еще заставляли учиться, пихать знания в неприспособленный к этому ум. Аня и Василиса рано начали половую жизнь. Как-то незаметно они «перегуляли» с половиной района. И надолго задержались в компании Рыжего. Ребята показались им очень «веселыми». Безбашенность канала за смелость. А Василиса пребывала к тому же в полном восхищении и влюбленности в Самца. Он же однажды взял нож, и откромсал девушке фалангу мизинца. Веселый парень, что и говорить. В стенах родной школы такого не встретишь. Не представляю, что происходило у нее внутри. Но через некоторое время я снова увидел их вместе. Самец шел по улице, обняв Василису за плечо. А у нее был такой вид, словно она только что выиграла в лотерею автомобиль. При этом рука на всю жизнь так и осталась изуродованной. Встречались они недолго. Вскоре самец Василису бросил, объявив, что она тупая. Василиса и на это тоже не обиделась. Она, и вправду, была тупой. Иначе, как объяснить тот факт, что она так просто простила Самца за отрезанный мизинец.

Аня Румынова некоторое время встречалась с Рыжим. Это был ее уровень — главный в Банде. Но потом между ними пробежала черная кошка… Полагаю, они оба хотели верховодить в этом союзе, такие отношения будущего не имеют. Говорили, что Рыжий даже избил ее при расставании. Аня, и правда, несколько дней ходила в школу с синяком под глазом. Но был ли это след ее отношений с Рыжим, сложно сказать. Потом я видел Румынову с самыми разными парнями, — все они были на порядок старше и весьма хулиганского вида, — Аню тянуло именно к таким…

Есть отчего-то очень поверхностное и неправильное представление о том, что девочки добрее мальчиков, больше способны к состраданию. Мне представляется, это большая ошибка. В определенном возрасте девочки (во всяком случае, некоторые из них) куда более жестоки, чем мальчики. Причем, жестоки изощренно. Они могут унижать, и даже избивать, других девочек, слабее, ничуть не реже, чем парни. Что касается Ани Румыновой, она умудрялась организовывать настоящую травлю неугодных — и девочек, и мальчиков. И, судя по всему, получала от этого немалое удовольствие. Не дай вам бог было оказаться среди ее врагов. В травлю она вовлекала весь класс, требовала, чтобы все соблюдали «бойкот» — не смели разговаривать с отверженным. Одного бойкота ей, конечно, было мало. Она старалась всячески оскорбить жертву. А если представится возможность — воздействовать на нее физически. Особенно доставалось от Румыновой мальчику Феде. Болезненный, худой, он очень редко появлялся в школе. А когда приходил, немедленно становился мишенью насмешек и нападок со стороны Румыновой и к ней примкнувших. Федю гоняли по коридорам, и, загнав куда-нибудь в угол, пинали — не сильно, но обидно. Руководила при этом пацанами Румынова. А они будто не замечали, что ими командуют. В конце концов, Федя ушел на домашнее обучение, и больше я его никогда не видел.

На уроке литературы мне однажды пришла от Ани записка:

«Ты чего с Дашкой разговаривал? У нас бойкот».

«Да мне плевать», — ответил я.

«Смотри, доплюешься, плохо будет. Я тебя предупредила. Ты меня понял».

Я решил ничего не отвечать, сунул записку в карман. Вскоре мне передали новую:

«Быстро верни записку».

«Зачем?» — написал я.

«Верни, тебе сказала. Хочешь с Рыжим встретиться сегодня?» — Тогда она еще «гуляла» с предводителем Банды.

Я пожал плечами. Угрозы нисколько не испугался. Но записку передал обратно. После чего получил еще одну — с единственным словом:

«Тряпка».

«Вот же сволочь, — подумал я, обернулся к Румыновой. Она смотрела на меня, не мигая, с вызовом. Выдержав пару секунд этот настырный взгляд, я отвернулся. — Ну и дура. Чего привязалась ко мне?»

На перемене ко мне подошла Даша, которой был объявлен бойкот.

— Математики, вроде бы, не будет? Ты не знаешь? — спросила она.

Я замотал головой. Внезапно вспомнил о записках. И покраснел до корней волос. Неподалеку, я заметил, стоит — и внимательно за мной наблюдает Аня Румынова.

— Не знаю! — выдохнул я. И мне сразу стало легче. К черту идиотский бойкот…

Румынова усмехнулась, провела по горлу ребром ладони и отвернулась.

Несколько дней я ходил, оглядываясь. Ждал, вот-вот появится Рыжий с приятелями, и изобьют меня. Но злобная Аня то ли решила спустить мою провинность на тормозах, то ли Рыжий решил, что дело выеденного яйца не стоит. Во всяком случае, этот эпизод прошел для меня без последствий.

Особым шиком для Ани и Василисы было доводить учителей. У них были среди них «любимчики», слабохарактерные педагоги, с которыми девушки деланно заигрывали, устраивая на уроках настоящее шоу — по сути дела, срывая уроки. Было очень жалко взрослых мужиков, не способных дать отпор парочке отъявленных мерзавок. И лишь новый учитель физики, улыбаясь, сказал, когда ему стали хамить открытым текстом:

— Похоже, девчонки, мы нашли друг друга. Останьтесь сегодня после уроков, буду заниматься с вами… до глубокой ночи.

Девушки не восприняли его слова всерьез, и сбежали. На следующем занятии он продемонстрировал две пары в классном журнале.

— Вы меня, наверное, не поняли? — сказал педагог вкрадчиво. — Я вас двойками завалю на хрен. Сегодня останьтесь…

— Что ему от нас нужно? — деланно недоумевало Василиса, хлопая накрашенными ресницами. — Может, ему жена не дает.

Но физик оказался мужиком стойким. Девушки до девяти вечера зубрили физику, раз за разом решая задачи и сдавая теорию, пока не выучили ее наизусть. После нескольких недель таких занятий, на физике Аня с Василисой сидели молча, стараясь ничем не выдать своего присутствия. Преподаватель поглядывал на них весело, время от времени делая забавные замечания.

— А если вы что-то не знаете, Степан, вам Василиса подскажет. Или Аня. Так девчонки?

Девчонки озабоченно кивали.

— Я из вас еще кандидатов наук сделаю, — обещал физик.

Кандидатов наук из них, разумеется, не получилось. Возможно, потому, что преподаватель через некоторое время сломал спину во время очередного восхождения на Эверест — и вынужден был покинуть школу. Он оказался альпинистом со стажем. Девчонки вздохнули облегченно.

Василиса совсем забросила учебу. Прыгала из постели в постель. Потом пришла в гости к однокласснице — и украла у нее фамильные драгоценности на круглую сумму. Дело замяли, драгоценности удалось вернуть, но из школы Василису выгнали. Тогда она начала гулять с еще большим пылом. А затем и продавать себя за деньги. Родила ребенка — сдала его в детский дом. Потом опять — кража. Выпустили Василису очень скоро. И хотя она вряд ли сама видела для себя такую судьбу, но стремительно дошла до того, что стала уединяться в подъездах с азербайджанцами с рынка — те любили Василису, и платили ей хорошо. По-моему, она и по сей день обитает где-то в окрестностях рынка. Во всяком случае, Юрка Баков однажды говорил мне, что «видел как-то эту потасканную блядь». Сложно рассуждать, как такое получилось, и в какой момент произошел слом в ее судьбе. Мне представляется, она с ранних лет шла именно к такому финалу. Хотя финал в данном случае растянут на десятилетия. Она существует, и одновременно доживает свой век.

С другой стороны, реальная жизнь постоянно преподносит сюрпризы. Совсем по-иному сложилась судьба Ани Румыновой (фамилия, конечно же, изменена). Она сейчас — крупный чиновник. От своего излюбленного развлечения — публичной травли неугодных — не отказалась. Но делает это теперь на федеральном уровне, и на телевидении. Самое удивительное — выражение лица у нее нисколько не поменялось. Оно все такое же — надменно-свирепое. Когда я вижу ее физиономию в ящике, так и тянет в нее плюнуть. Впрочем, это был бы слишком опрометчивый поступок. Рядом с ней теперь другие «рыжие», способные напугать кого угодно — целая федеральная служба «рыжих» в ее распоряжении.

Как же хочется порой, чтобы каждому воздавалось по справедливости за его поступки. Отчасти так и происходит… Но порой по-настоящему злой и дурной человек имеет качества, помогающие ему пробиться в жизни — и добивается успеха. В то время как добродушный бессребреник, преданный самыми близкими людьми, оказывается под забором. И нет никого рядом, чтобы поднять его с земли, отряхнуть одежды, и дать правильный совет: никому никогда не доверять всецело и свято блюсти только свои интересы. Как нет никого рядом и с человеком дурным: чтобы уронить его на землю, вывалять в грязи и внушить ему понимание, что за все приходится рано или поздно платить по счетам. Каждый мужчина рано или поздно должен определиться, как он должен поступать с людьми в этой жизни: проходить все время мимо упавших и зарвавшихся; поднимать упавших с земли; или ронять зарвавшихся на землю. Я для себя давно все решил. Мой выбор — ронять зарвавшихся. Не самый простой выбор.

* * *

Иногда я думаю о том, что со мною сделало время. Из чувствительного мальчика, с тонким восприятием жизни, постоянно раздувающего ноздри, чтобы уловить ее аромат (мне тогда так нравился аромат жизни), я превратился в мужчину-циника, не способного ни к состраданию, ни к простому сопереживанию. Мне пришлось в свое время ощутить столь сильную жалость к нескольким умирающим в муках, что чувство сострадания у меня почти атрофировалось. Не знаю, сам ли я ампутировал его, отделив от своей личности, или же оно умерло от слишком сильного стресса, но без него мне живется куда легче. Это факт. Цинизм — по сути, всего лишь защитная реакция нежной души, уставшей терзаться. Как знать, последуй за этой жалостью скорбь, возможно, со мной не произошла бы такая метаморфоза. Но я так устроен — не умею скорбеть. Не ощущаю утраты, даже если она произошла. Состояние утраты я вписываю в новую реальность, а пустоту заполняю воспоминаниями.

Я не скрываю, что часто живу прошлым. И люблю погружаться в воды памяти, как курортник в душистый спа, пахнущий чужим экзотическим разнотравьем. Однажды моя жена упрекнула меня в том, что я коллекционирую воспоминания. Это неправда. Если я и коллекционер, то моя коллекция собирается помимо моей воли. И даже если я хочу избавиться от какого-то неприятного экземпляра моей коллекции, это мне не удастся. Он прочно занял место в своей ячейке, и не собирается покидать заполненное собой пространство. Порой я ненавижу свою вынужденную коллекцию. Она заставляет меня раз за разом возвращаться к уже пережитому, и отброшенному, ненужному, пустому. Порой я наслаждаюсь коллекцией. Будто в ней собраны одни драгоценные камни, а не булыжники самых тяжелых жизненных эпизодов. Вот как сейчас, когда мы с Ларсом идем по району, где я вырос. И запахи, и приметы местности, и даже некоторые люди (что совсем уже странно, ибо это не те люди), будят во мне минувшее. Как писал американский философ и поэт Ральф Уолдо Эмерсон, запахи, мелодии и картины прошлого подстерегают путника, куда бы он ни шел. В свое время это наблюдение поразило меня. Так, бывает, достигают сердца некоторые фразы, сказанные философами и поэтами — им чаще других, полагаю, приоткрывается тайный смысл человеческого восприятия. Я, впрочем, не совсем согласен с Эмерсоном. Запахи, мелодии и картины прошлого подстерегают меня только там, где я уже бывал раньше. Хотя однажды на американском Манхэттене меня посетило странное ощущение дежавю. Я почувствовал, что уже был здесь когда-то, ощутил то самое волнение, описанное Эмерсоном. Похоже, это были не мои ощущения. Я лишь уловил тонким восприятием (иногда оно прорывается из мира детства) чьи-то чужие запахи, мелодии и картины…

Мне никогда не удавалось достичь возрастной гармонии, состояния, когда твое физическое Я полностью совпадает с внутренним. В детстве, маленький старичок, я все молодел и молодел год от года, пока не стал совсем далек от своего возраста. Порой мне по-прежнему кажется, что я чудовищно стар. А иногда, слишком молод, и пользуюсь не своим телом для каких-то непонятных мне нужд. Вообще, отстраненный взгляд на самого себя — еще одна особенность моей противоречивой натуры. И душевная легкость во мне сочетается с периодами свинцовой тяжести — когда от одного моего взгляда люди ощущают тревогу и съеживаются, начинают сбивчиво лопотать, и я отчетливо чувствую, как от них начинает смердеть страхом…

* * *

Во времена моего детства на месте Храма Христа Спасителя располагался бассейн «Москва». Его ненавидели верующие, жители окрестных домов и работники Пушкинского музея. По мнению последних, от испарений портились экспонаты. В конце прошлого века, когда бассейн закрыли, на экспонаты тут же снизошла божья благодать. В тамошних кварталах висели тяжелые гигантские сосульки, сосулищи, и изморозь лежала на окнах и бетоне.

Идею поехать в этот легендарный, теперь уже ставший историей, бассейн подал Олег Муравьев. Он как-то раз был там с родителями.

— Там даже справка не нужна, — заявил Олег. И это обстоятельство стало самым весомым аргументом. Справка от врача являлась серьезным барьером. Ведь, чтобы ее получить, нужно было идти в поликлинику, проходить специальную комиссию. О, эти дикие советские времена. Многие коррупционные схемы еще не работали. И всем нам тяжело жилось без упрощающей жизнь благодатной коррупции. Хотя, подозреваю, за деньги справку можно было получить и тогда.

Тут же со всех сторон на нас посыпались рассказы о том, что в бассейне «Москва» плавают сифилитики и прокаженные. Связано такое засилие вирусов и бактерий в местном климате как раз с отсутствием справок. Мне запала в память страшная история про одного мальчика, который всего один раз сходил искупаться, а на следующий день у него нос провалился. Другие говорили, что в пару, который поднимается над бассейном можно рассмотреть разрушенный храм. Что иногда над водами бассейна носятся призраки набожных старух. И самое жуткое, в бассейне «Москва» работает банда убийц. Они специализируются на маленьких мальчиках без родителей. Тянут их вниз за ноги, пока не утопят. Один мальчик пошел однажды в бассейн «Москва» — и не вернулся. Только на следующий день его родителям позвонили из милиции. И сказали, чтобы забрали своего сына из морга. Его отец пришел в морг, увидел, что мальчик весь синий и распухший, и язык у него торчит изо рта, понял, что сына утопили, и тоже пошел в бассейн. А на следующий день маме этого мальчика позвонили и сказали, чтобы забрала из морга папу этого мальчика… В общем, ехали мы в бассейн «Москва» с соответствующим настроем — будучи готовы ко всему. Ехали втроем. Я, Серега и Олег Муравьев. Он и сам уже был не рад, что все это затеял. Нам было лет по девять, не больше. И родители, узнав, куда мы навострили ласты, ни за что бы нас одних не отпустили. Но мы были отчаянными пацанами, мы уехали тайно, прихватив плавки и полотенца. Олег сказал, что плавки там дают напрокат. Но после истории про мальчика без носа мне совсем не хотелось плавать в чужих плавках. Отвалился нос, может отвалиться еще что-нибудь — не менее ценное.

Помню, мы получили картонные билетики. На них был указан номер сектора — бассейн разделяли сектора. Я разделся, убрал одежду в металлический шкафчик. Народу в раздевалке было немного. Все с очень подозрительными лицами. Словно присматривались, кто пришел без родителей, кого бы сегодня притопить, а кого оставить на потом. Один мужик так глянул на меня исподлобья, что я торопливо крикнул: «Я с папой! Он сейчас придет». Незнакомец зыркнул сердито и сиганул в воду, исчез из виду. Только тогда я разглядел, что для того, чтобы попасть в радиальный водоем, надо определенное расстояние проплыть под водой. Какое расстояние, сказать сложно. Я представил, что мне не хватает воздуха, и я бьюсь головой о потолок, в надежде выбраться, и отшатнулся. Но ребята уже поднырнули под бетонный бортик, и пропали, так что мне ничего не оставалось, как собраться с духом, и последовать за ними. Иначе прослывешь трусом. Я еще немного помялся и прыгнул в воду. Плыть оказалось недалеко, и вот уже я вынырнул в густой пар. Купальщики в этом белесом тумане, летящим ошметками, выглядели странно. Пар был прохладный, а вода очень теплая. И оттого хотелось погрузиться в нее с головой. Я поплыл в сторону, и тут же столкнулся с Серегой.

— Ну как?! — крикнул мой друг, фыркая.

— Вообще класс! — Я взвизгнул от восторга.

Мы принялись плескаться, брызгаться, и вопить, пребывая на седьмом небе. Для нас, советских детей, купаться посреди зимы, было чем-то вроде свершившегося чуда. Ни о каких поездках на экзотические острова тогда, разумеется, даже речи не было. И в бассейны с нами наши сильно занятые родители ходили нечасто. Да что там. Откровенно говоря, вообще никогда не ходили. Бассейн был развлечением элитным. В него еще нужно было попасть. С этой целью где-то кем-то по блату, по предприятиям, только своим, выдавались абонементы. В этом смысле бассейн «Москва» был сооружением уникальным и социально значимым — он уравнивал всех, рабочего и колхозницу с партийным бонзой и торгпредом, давал возможность побывать каждому в насквозь хлорированном раю в любую погоду. Даже если с неба сыпал снег, даже если в столице стояли трескучие морозы, бассейн был открыт для всех желающих.

Вскоре мы наплавались, и нам захотелось пошалить. Я под водой схватил за ногу какую-то симпатичную девчонку в синей шапочке. Она так завизжала, что мы на всякий случай подплыли под веревками с пластмассовыми бляшками, которые разделяли сектора — переместились подальше. В густом пару найти хулиганов было практически невозможно.

Чтобы попасть назад в раздевалки, предстояло снова совершить нырок. На этот раз я справился со страхом легко — знал, что плыть недалеко. Выбрался наружу. И вдруг увидел, что незнакомый паренек лет десяти шарит в моем шкафчике. Он поначалу испуганно отпрыгнул, но потом пригляделся ко мне, понял, что я младше его, намного меньше ростом, и скривил рот в противной усмешке.

— Ты че? Ну че ты? — сказал он с какой-то прежде мне незнакомой интонацией. Речь у него была отрывистой, и оттого весьма угрожающей.

— Это мой шкафчик, — проговорил я, отметив, что дверца открыта нараспашку.

— Ну и ладно, ну и все… Ты че? — Он надвинулся на меня было… Но тут из воды выбрался Серега, а за ним Олег Муравьев. Оба они были рослыми ребятами, выше меня почти на голову. Расстановка сил тут же изменилась.

— Держите его, — крикнул я. — Это вор. Он в моем шкафчике копался.

Ребята тут же схватили паренька. Он принялся вырываться и верещать односложно:

— Вы че? Вы че делаете, пацаны?

Тут же откуда-то появился рослый мужик в кепке.

— Так, — сказал он, — что здесь такое?

— Мы… вора поймали, — задыхаясь от возмущения, поведал я.

— Ты, что ли, вор? — строго спросил мужик у паренька.

— Оговор, дядя, мамой клянусь… — закричал тот.

— Так, тихо ты, — мужик поднял пятерню, замахнулся, будто сейчас ударит вора по лицу, но не стал, сгреб за воротник и поволок к выходу, приговаривая: — А ну пойдем в милицию. Сейчас я тебя мильтонам сдам… Ох и сдам…

Я подошел к шкафчику. Увидел, что вещи мои перевернуты. Но ничего не пропало. Что, впрочем, неудивительно. Брать у меня было нечего.

Мы оделись и, обсуждая этот неприятный случай, порядком испортивший мне настроение, вышли из бассейна и направились к метро. Мои товарищи убедительно рассуждали, что этому вору теперь точно не поздоровится. О мужике в кепке они были самого положительного мнения.

— Это пловец известный, — сказал Олег. — Я его узнал. Он в соревнованиях победил недавно. Приплыл первый. И ему сразу дали золотую медаль.

— В каких соревнованиях? — спросил Серега.

— На кубок Кремля.

— Тогда понятно. — Серега кивнул.

У метро нас ждал большой сюрприз. Возле палатки с разливным пивом за столиком стояли «пловец, победитель кубка Кремля» и пацан, обшаривший мой шкафчик. Оба цедили пенный напиток из поллитровых банок.

— Как это?.. — опешил я. Стоял и смотрел на них. У меня даже челюсть отвисла. В голове не укладывалось, что мужик вместо того, чтобы отвести вора в милицию распивает с ним пиво. Ко всему прочему, пиво пить пацану было явно рановато.

— Вот блин, — сказал Серега. — Не понял.

— Они, похоже, заодно, — проговорил Олег.

— Да ладно, известный пловец? С ним? — Не поверил Серега.

— Видно, ошибся я! — выпалил Олег. — Это не он.

— Смотрите, — я указал в сторону метро. Возле стеклянных дверей дежурил милиционер. — Сейчас подойду к нему, и скажу, что это воры.

— Правильно, — поддержал Серега.

— Не надо, — Олег замотал головой. — Только хуже будет.

Но я уже направлялся к милиционеру. Вскоре я, продолжая задыхаться от праведного возмущения, излагал ему свою версию событий. Ребята стояли неподалеку, не решаясь приблизиться. Милиционер очень внимательно выслушал мой рассказ, буркнул: «Жди здесь» и направился к палатке с пивом. А мы остались у входа в метро. Как вскоре выяснилось, диспозиция была правильной. Милиционер приблизился к криминальной парочке, козырнул, после чего между ними завязалась какая-то беседа. Затем «пловец» вынул из кармана удостоверение и продемонстрировал его, усмехнувшись, после чего помахал нам. Милиционер уткнулся в удостоверение, снова козырнул, развернулся на каблуках и зашагал к нам. Вид у него был решительный и не обещающий ничего хорошего. И в походке и в выражении лица читалось глубокое раздражение. Сам не знаю, как получилось. Но я крикнул: «Бежим!» И мы тут же рванули в метро…

Прошло меньше минуты. А мы уже сидели в вагоне, уносящемся в темный тоннель.

— Вот блин, — озвучил Серега наше общее настроение.

— Они, похоже, все! заодно!!! — сказал Олег Муравьев.

— И милиционер? — спросил Серега.

— И он тоже.

— Вот блин, — повторил Серега.

Больше в бассейн «Москва» я никогда не ездил. Серега кажется тоже. А вот Олег Муравьев регулярно наведывался туда с родителями. Говорил, что никого из тех, кого мы встретили в тот день, он там не видел.

— Зато… — Олег торжественно возвысил голос. — Я видел бабку, которая летает над водой. Сначала очень испугался. А потом перекрестился, когда никто не видел, она и пропала.

— Ты же пионер, — укорил я его.

— Ну и что, — возразил Олег, — одно другому не мешает.

С годами выяснилось, что он прав. И в сознании большинства россиян христианские догмы отлично уживаются с атеистической моралью. Обладатели партбилетов могут молиться в церквях. Верующие в коммунизм веруют заодно и в царствие небесное — на всякий случай. И храмы в нашей великой стране могут вырастать на месте советских бассейнов, где пионеры порой крестились, чтобы отогнать призрак набожной старухи.

* * *

— Выхолощено нутро старого чемодана. Этот старый чемодан — Я. Это обо мне. Она меня так видит. А что? Вполне себе самостоятельный, критичный взгляд человека с иными ценностями. Для нее все мое — не имеет никакого значения. Для нее я — чемодан без ручки, тяжело нести, и выкинуть жалко… Представляешь, так она и говорит. Ты — чемодан без ручки. — Так литературно и жалко рассуждал сосед сверху дядя Петя, член союза писателей, театральный деятель, кажется, немного актер, в общем, человек искусства. Жил он на два этажа выше, с женой-бухгалтером, удивительной стервой, и маленькой очаровательной дочкой, похожей на ангелочка. Жена дядю Петю ни в грош не ставила. Несколько раз я наблюдал довольно мерзкую сцену. Она орет на него благим матом. А он, сжавшись, покраснев лицом, смотрит на нее, и пучит голубые глазки чуть навыкате, как карась на берегу. Силится что-то сказать, и не может. Ей удавалось владеть мужем всецело, быть его главным начальником, и где-то в процессе становления ее над ним — на разные иерархические ступени — она совсем утратила к нему уважение.

Правы те, кто говорит, что, в общем-то, ничего такого жуткого, как сейчас, в те времена не происходило. Действительно, не было таких бурных, столь очевидных злодеяний, как в девяностые, да и потом. Из рупора телевидения и прессы не изливались постоянно самые разнообразные кошмары… И все же кое-где, по чуть-чуть, очень скрыто, случалась время от времени такая жуть, что кровь застывала в жилах. Дядя Петя, к примеру, как-то раз взял, да и зарубил топором свою жену. А потом уехал с дочкой куда-то на юг. И там скрывался от следствия несколько месяцев. Пока его наконец не поймали где-то в окрестностях Геленджика. Причем, долго не могли добиться от этого мягкого милого человечка, куда он дел ребенка? Где девочка? Где твоя дочь? Ведь была же девочка. И он первое время гулял с ней, ходил в местный Парк культуры и отдыха, посещал приморские кафе, кинотеатр… Дядя Петя сначала упирался, говорил, что ничего не помнит. А потом выяснилось, что девочку он отвез в горы, где и задушил, тело спрятал, завалил камнями. Она, видите ли, напоминала ему жену. Сейчас можно только догадываться, но, скорее всего, в ребенке он уловил ту же привыкшую повелевать непрошибаемую, ненавидимую им породу, в речах услышал интонации отнюдь не детские — возможно, девочка подражала матери. Я слышал, как взрослые обсуждали дяди Петину мотивацию на кухне.

Только поймите меня правильно. Дядю Петю мне совсем не жаль. Этот тихий маниак с вечно мокрой от пота лысиной, к которой липли редкие волосы, запомнился мне существом серым и бесполезным. Наверное, от того, что представал уже тогда раздавленной в лепешку человеческой размазней. Как можно жалеть насекомое?.. Но происшествие было настолько громким, что его несколько лет обсуждали все наши соседи. На обывателей оно повлияло магически. Все они вдруг стали очень милы друг с другом. И жены стали ласково лепетать со своими мужьями. И мужья понапрасну не тревожили жен — меньше пили, больше чинили мебель и сантехнику. Тень дяди Пети с топором нависла над всеми жильцами нашего дома вечным напоминанием о том, что любого, даже самого крошечного человечка, можно довести до ручки.

И по сию пору я считаю, что всякий, будь ты трижды безобиден и робок, способен на убийство. Такова человеческая природа. Весь вопрос в том, как сложатся жизненные обстоятельства. Принудят они тебя совершить этот шаг, или тебе удастся остаться в стороне, отсидеться в мнимой безопасности, когда вокруг царит настоящий хаос, и ежедневно льются литры крови…

Дядю Петину исповедь я выслушивал молча. Отчего-то он тогда решил именно мне излить душу. Он сидел на лавке возле дома, с видом абсолютно обреченным, и, прикладываясь к бутылке портвейна, называемого в народе «три топора», периодически всхлипывал. Исповедь была печальна… и скучна. Я почти не понимал, о чем он говорит, хотелось пойти домой. Но дядя Петя то и дело хватал меня за предплечье и говорил: «Погоди… вот, что я скажу тебе…» И слова изливались из него нескончаемым потоком, словно он долгие годы молчал, и только теперь решился выговориться. «Я — старый чемодан с выхолощенным нутром, старый чемодан — Я», — раз за разом повторял дядя Петя… Не соверши он то, что совершил, пожалуй, я даже не вспомнил бы его, и эту пьяную болтовню. Я шел с футбольной площадки и присел на лавочку, чтобы завязать шнурок. И не замечал его, пока он не обрушил на меня всю лавину своего отчаянья. Когда тебе одиннадцать, взрослые трагедии кажутся чем-то надуманным. «Мне бы их проблемы, — думал я. — У меня вот последние штаны порвались. И новые мне, конечно, не купят. А он переживает, что его жена обозвала старым чемоданом. Ну и что. Тоже мне. Это даже совсем не обидно. Другое дело, если тебя дразнят „сифаком“ или как-нибудь так».

— Дядя Петя, — сказал я, — я пошел. Мне уроки делать надо…

— Да-да, конечно, — спохватился рыхлый толстяк с красной физиономией. — Прости, это я так… — Он приподнял бутылку и посмотрел на нее с удивлением, словно только что ее заметил.

Я встал и поспешил прочь. Дядя Петя с его незначительными проблемами моментально выветрился у меня из головы. Волновали порванные штаны. И конечно, дома меня ждал нагоняй.

— Да что ж это такое?! — бушевала моя темпераментная мама. — На тебе вещи ГОРЯТ! Что ты только с ними делаешь?!

— Мы в футбол играли…

— А ты не играй в футбол. Ходи аккуратнее. На тебя же не напасешься. Мы с папой, между прочим, деньги не печатаем.

Тут я тоже начал заводиться.

— А вы печатайте! — крикнул я и убежал, хлопнув дверью. Вышел на общий балкон, выглянул наружу. Во дворе было пусто. Только дядя Петя по-прежнему сидел на лавке, понурив голову. Бутылка валялась рядом. Красное вино из нее вытекло и образовало небольшую кровавую лужицу. Похоже, выпить он успел совсем немного. А может, это была не первая бутылка…

Этот разговор случился весной. Прошло лето, потом осень, зима. И только в следующем году, ближе к лету, стало известно, что натворил этот «невнятный тютель» — как о нем отзывалась жена.

— Девочку-то, девочку зачем? — причитала соседка по лестничной клетке. — Ведь такая малюточка. Такая хорошенькая была.

Я пришел в ужас, представив на мгновение, как дядя Петя душил свою дочку. Картинка не складывалась. Невозможно было представить, что он сделал такое… Уж очень не вязалась с дядей Петей такая требующая решительности деятельность, как удушение маленьких детей. И по сию пору для меня загадка, что происходит с людьми, как обстоятельства могут подвигнуть их на подобные поступки. Возможно, все дело в подвижности психики. У кого-то она, как монолит — стоит и не качается. А чья-то легка и податлива. Достаточно легкого тычка — и все, покатилась под горку.

Большинство обитателей дома, где прошло мое детство, были людьми простыми и, как мне тогда казалось, вполне понятными. Но отдельные их поступки отнюдь не вписывались в рамки нормальности. Один мужик (по молодости лет, кстати, очень симпатичный, а потом вдруг очень быстро ставший одутловатым типом неопределенных лет) постоянно разматывал рукав пожарного гидранта. Не знаю, почему, но он не давал ему покоя. Разумеется, он озадачивался гидрантом только в подпитии. Другой мелом рисовал на стене голых баб. Прямо по голубой эмали. Однажды я застал его за этим занятием. И он очень смутился. Старуха из квартиры на первом этаже (это важно) гадила в лифте. То есть делала это намеренно, чтобы досадить другим. Ее в конце концов поймали за этим занятием. А другая, интеллигентная и очень милая бабушка, однажды сильно меня удивила и заставила задуматься.

Мне было лет девять, когда я завел котенка. Котят раздавали по объявлению какие-то добрые люди. Сразу было видно, что мой кот настоящий красавец. Дымчатый, полосатый, длинношерстный, сибирской породы. Вдобавок ко всему, он был удивительным умницей — ни разу не досадил никому, сделав мимо лотка. А потом вдруг исчез. Его пропажа выглядела более чем странно. Потому что из квартиры кот не выходил. И даже на балкон его пока не пускали. Я отправился опрашивать соседей — вдруг кто-то из них что-то видел. Но все они, включая благообразную бабулю, сказали, что нет — никакой кот мимо них не пробегал. Я был крайне расстроен исчезновением питомца. И нового завел только через полгода…

Прошло несколько лет. И вот однажды я вышел в общий коридор и увидел, что бабуля копошится возле приоткрытой двери, у нее застрял ключ. И вдруг мимо ее ног, на которые натянуты были серые шерстяные чулки, проскочил красивый дымчатый кот, огромный, откормленный, холеный. На переносице у него была белая полоска, в точности, как у моего. «Так это же и есть мой!» Я уставился на бабульку с подозрением. Ожидал, что она будет все отрицать. Но она со вздохом тихо проговорила: «Я совсем одна…», отпустила застрявший в замке ключ и привалилась к стене, закрыла глаза…

— Вам плохо? — испугался я.

Она вяло махнула рукой, почти прошептала:

— Пожалуйста… ключ…

Я понял ее, поковырялся в замке, освободил ключ. После чего помог пожилой соседке зайти в квартиру. Поймал кота и передал ей.

— Спасибо, — пролепетала она.

— Не за что.

Хотя было — за что. Я потом еще долго думал об этой истории. Бабулька эта так и жила в своей маленькой квартирке с моим котом многие годы. И мне кажется, живет до сих пор. Хоть это и выглядит невероятным. Ей было, наверное, под восемьдесят. Но некоторые пожилые люди, это удивительно, но факт, раз и навсегда засыхают в одном возрасте — и сохраняют себя такими же десятилетиями. Словно мумифицируются. У меня не было на нее никакой обиды. То, что я не злюсь на нее, тогда мне показалось странным. «Она же украла у меня кота, — сказал я себе. И ответил тут же: — Ну и ладно. Ей нужнее». А без этого кота, как знать, сколько бы она прожила?

В одиночестве нет ничего страшного, если его есть с кем разделить. Ироничный парафраз, где под господом богом подразумеваются твари наши меньшие. Но тот, кто говорит, что старость — это благо, просто лжец или дурак. И все же, вот что удивительно. Мне случалось встречать людей, которые искренне говорили, что не хотят жить — и все они были очень молодыми людьми. И я никогда не встречал ни одного старика, который готов был бы покончить жизнь самоубийством. Наверное, с возрастом приходит не только мудрость, но и осознание, какой великой ценностью является жизнь.

* * *

Некоторые дети, наделенные пытливым умом и воображением, страдают мучительным любопытством. Запертая дверца для них — пыточный инструмент, испанский сапожок для воображения. За дверцей, мнится им, заключено нечто удивительное, то, что они непременно должны увидеть, пощупать, узнать… Ключ проворачивался в замке секретера, и неведомые сокровища оказывались для меня недосягаемы. Впрочем, родители были весьма небрежны, когда прятали ключ, не подозревая, насколько он для меня важен. И потому я через некоторое время нашел в их шкафчиках альбом с порнографическими картинками, отцовскую переписку с какой-то актрисой, скрученную бечевкой, и многое-многое другое, а также некоторые важные документы, приоткрывающую завесу над их личной (очень меня взволновавшей) жизнью до моего появления на свет. В частности, я выяснил, что у меня мог бы быть старший брат, но мама в свое время сделала аборт. Это открытие вызвало у меня шок. Я пока не имел понятия о таких сложных вещах, и потому аборт представлялся мне просто убийством еще не явившегося на свет человека, живущего в животе… Причины содеянного мне неизвестны до сих пор. Впрочем, для некоторых аборт столь обыденная вещь, что они не видят в ней ничего предосудительного и стоящего упоминания. Как бы то ни было, а мой неродившийся брат обозначился и стал с тех пор наблюдать за мной с небес. В отличие от меня нагрешить в этой жизни он не успел, так что точно попал на небеса…

Отцовской актрисе лет было очень и очень немало. Так мне показалось тогда — когда тебе десять, тридцатилетние — глубокие старцы. И все же, она производила впечатление — в один из конвертов вложено было фото. Мне показалось, я понял отца — в его влечении к этой немолодой женщине. Я читал их переписку увлеченно, как эпистолярный роман. Распечатывал письмо за письмом — и удивлялся, сколько романтичной чепухи, оказывается, разлито в душе этого всегда очень сухого сдержанного человека. Когда-то, еще до встречи с моей матерью, в отце пылали нешуточные страсти. Но, как это часто бывает, и темперамент здесь ни при чем, буря пылкой юности всегда сменяется штилем спокойной зрелости. Мать тоже была старше отца. И дала ему то, чего ему так не хватало — возможность ощутить себя настоящим мужчиной, и добиться многого, благодаря ее постоянной поддержке.

Просмотрев, я аккуратно связал письма бечевкой и убрал на то же место, откуда взял. Я всегда действовал очень четко, соблюдая идеальный порядок, чтобы не дай бог никто не догадался, что я забирался в родительские вещи, рассматривал их, изучал. В эти минуты я ощущал их запах. Тому, кто не испытывал подобных чувств, наверное, сложно будет меня понять. Но на всех осязаемых мною предметах ощущался аромат родных людей, и потому я бережно трогал их, гладил и рассматривал с любовью, проникал в их суть — и лучше таким образом узнавал отца и мать…

Когда через многие годы, за границей, я спустился на первый этаж их большого дома и зашел в их ванную на первом этаже, куда раньше никогда не заглядывал, я наткнулся на множество мелких предметов, составлявших их уютный мирок, и вдруг почувствовал тот самый аромат, совсем как в детстве… Это было столь волнующее чувство, что я выбежал вон, и потом долго не мог прийти в себя, ощущая что-то вроде головокружения от столь близкого соприкосновения с минувшим…

Однажды мое любовное исследование чужого пространства едва не закончилось нагоняем. Я вынул из шкафа отцовский фотоувеличитель и принялся с увлечением разбирать. Спохватился, когда понял, что снова собрать прибор, пожалуй, не смогу. У меня заняло три часа приладить на место все детали. Но огромная линза, которую я выкрутил, никак не желала идти по резьбе. И в конце концов резьбу я сорвал. Этой линзой регулировался размер снимка, так что она была одной из самых значимых частей увеличителя. Времени больше не было — и я поспешно сунул увеличитель в шкаф, прикрыл тряпкой… Месяца два потом я со страхом ждал, что отец обнаружит поломку, и мне влетит. Но он решил, что сам случайно сорвал резьбу, на меня не пала даже тень подозрений. Глядя, как отец мучительно пытается прикрутить линзу и чертыхается, я ощутил острый укол совести, и поспешил спрятаться в свою комнату…

Порнографические картинки в отцовской коллекции были очень разноплановыми. Некоторые, я думаю, отец печатал сам. Другие где-то приобретал. Там были фотографии обнаженных большегрудых женщин и рисунки. Один мне особенно запомнился. Молодые мужчины и женщины, голые, но в шлемах для игры в американский футбол, бегут по полю, хватая друг дружку за разные интимные части тела. Впечатляющая картинка. Мне представилось, что я один из этих футболистов, и девичья ладошка сжимает мой напряженный член. От этой мысли член у меня на самом деле встал… Я всерьез подумывал, не стащить ли мне эту картинку, но возобладал здравый смысл…

Мой одноклассник Шмакс как-то раз притащил в школу аналогичные картинки своего отца. На переменке их растащили, передавая из рук в руки. И одна неведомым образом попала к директору. Подозреваю, ее отнес директору кто-нибудь из отличников, среди них первостатейных стукачей было немало. Правда, сами они себя считали первоклассными сексотами школьной администрации. Неприятности были не только у Шмакса, но и у его папаши. Шмаков-старший работал мастером цеха на заводе. Туда сообщили, что он держит дома порнографические картинки и, несмотря на понимание, которое, уверен, продемонстрировал сугубо мужской коллектив, папашу Шмакса лишили то ли премии, то ли тринадцатой зарплаты. По этому поводу он ходил неделю пьяный и злой и регулярно порол сына армейским ремнем — Шмакс жаловался нам на свою нелегкую судьбу.

Я помню, как уже в старших классах (когда забрезжила и, к счастью, сорвалась напугавшая меня перспектива появления ранних отпрысков), я думал, что никогда не буду пускать детей в свою комнату — повешу на нее амбарный замок. И на все шкафы тоже. И ящик письменного стола буду запирать. Должно же быть у человека личное пространство, куда никому нет доступа. Я не хотел, чтобы кто-то проникал в мои тайны, трогал мои вещи, совал нос куда не следует. Но когда у меня родились девчонки, одна за другой, подряд, оказалось, что мне абсолютно все равно — станут они интересоваться содержимым моего письменного стола или нет. Иногда я печатаю, а одна из них сидит у меня на шее, и смотрит в монитор. Вот уж чего обычно я совсем не выношу, так это когда кто-то заглядывает в экран. Возможно, из-за того, что часто приходится работать с секретными документами. Но девчонкам позволено все. Играя в прятки, они лезут в шкаф с одеждой, вышвыривают на пол коробки с ботинками и прячутся среди курток и пальто. В мое отсутствие они открывают ящик моего стола, и разбирают вещи, тоже изучают их. Есть только одно святое правило, которое должно соблюдаться неукоснительно, — все положить на место. Я не волнуюсь за сохранность чего бы то ни было. Все важные документы хранятся на жестком диске компьютера. Прочие документы, включая паспорт, лежат в сейфе. Порнографию я совсем не смотрю. А вот фотоаппарат (фотоувеличитель — сегодня никому не нужный раритет) они однажды уже разбили. И аккуратно положили на место. Как будто так и было. Я сделал вид, что испортил его сам. А они стояли в сторонке, покраснев от стыда, и наблюдали, как я с печальным видом кручу фотоаппарат в руках, пытаясь понять, что с ним случилось… В общем, в точности повторил то, что когда-то делал мой папа…

* * *

Макс Шмаков к четырнадцати годам вырос в настоящего красавчика. Блондин с голубыми глазами, гладким, отчего-то вечно капризным лицом, он очень нравился девочкам нашего класса. Все они поголовно были влюблены в Шмакса. В этом возрасте ни харизма, ни образованность пока не имеют никакого значения. Шмакс был туповат, лишен чувства юмора и учился на одни тройки. Но девчонкам он все равно казался прекрасным принцем… И вдруг на день рождения первой красавицы школы, где собирались все девчонки, пригласили не только Шмакса, но и меня. Единственных из всего класса. Я, признаться, был очень удивлен. Потому что проигрывал Максу Шмакову во всем. Он был высокого роста. Я стоял последним в строю на физкультуре. У него были светлые прямые волосы. У меня — волосы неясного оттенка, да еще и завивались. Вроде бы, и не русые. Но и темными не назовешь. К тому же, Шмакса все без исключения считали красивым парнем. А мне никто никогда не говорил, что я могу нравиться девочкам. Тем не менее, на день рождения я пошел…

Девчонки слушали какую-то ужасающую попсу. Мы пили детскую газировку, разлитую в бутылки для шампанского, подражая взрослым. А потом играли в бутылочку и другую, еще более интимную, игру — «На золотом крыльце сидели». Сначала Шмакс оказался на коленях у одной девочки. А потом мне на колени села первая красавица школы Нина. У меня тут же участился пульс, подпрыгнуло давление, и я принялся старательно думать о футболе — лучший способ унять эрекцию. Подходит, подозреваю, далеко не всем. Но мне вполне. В тот раз футбол не помог. Член уперся прямо между девичьих ног, и я покрепче обхватил Нину за талию, чтобы она не вздумала встать. Девочка, разумеется, все почувствовала, но виду не подавала, только хмыкнула и поглядела на меня игриво.

В комнату вдруг вошла мама именинницы.

— Пойдемте чай пить.

Все послушно направились к столу… А мы продолжали сидеть.

— Вы идете? — спросила именинница, в ее голосе мне почудилось неудовольствие. Как позже выяснилось, так и было. Оказывается, это именно она настояла позвать меня. Видите ли, я ей очень и очень нравился. О чем впоследствии я узнал из присланной ею записки.

— Нам и тут хорошо, — выдавил я.

Но тут Нина взяла меня за руки, решительно развела их в стороны и встала с колен.

— Поиграли — и хватит, — сказала она.

Кое-как, бочком, прикрывая выпуклость на брюках ладошками, я проследовал к столу. Лицо так и пылало. Мне казалось, все обратили внимание на то, что со мной происходит это постыдное вздутие. Но больше всех, казалось, была удивлена мама именинницы. Она постоянно поглядывала на меня с интересом, как будто изучала. Полагаю, ее дочь успела поведать ей, что вот этот мальчик («с вечно невовремя встающим членом» — наверное, подумала мама) ей очень и очень нравится.

Между прочим, именинница выросла в очень красивую и высокую женщину. Сейчас у нее двое детей. Живет с русским мужем в Германии. У них небольшой кондитерский магазинчик. Мне рассказывали о ней общие знакомые. Говорили, она очень счастлива… А вот первая красавица уже далеко не красавица. Совсем себя запустила. Если судить по фотографиям в одной известной социальной сети, весит она никак не меньше ста килограммов. Некоторым полнота идет. Ей — нет. На всех снимках она всеми силами пытается скрыть второй подбородок. Придерживает его рукой. Прикрывает шарфиком. Но он все равно очень заметен. Как и зияющая пустота в глазах. Она была, увы, заметна уже в детстве. Но тогда не имела никакого значения. Как ни имели значения харизма и образованность. Их у нее тоже нет.

* * *

Как я уже упоминал, моего друга Серегу отец порол регулярно. Этот темный человек всерьез полагал, что таким образом он вколачивает в сына воспитание и прилежание. «Меня мой отец всегда драл, — высказался он как-то раз на родительском собрании, когда его пожурили за неправильные методы воспитания, — потому я и вырос нормальным». Экзекуции происходили еженедельно. Обычно по средам. Если к среде Серега ничего не успевал натворить (что бывало редко), отец порол его просто так — для профилактики.