Сполохи детства Калита Степан

Я кивнул.

— Бля, тема, — Рыжий заржал, хлопая себя по ляжкам, — ну давай попробуем…

Через несколько дней состоялся их разговор, я при нем присутствовал.

— Хоккеист, дело есть.

— Ну…

— Короче, ты же сам просил тебя подтянуть к делам. Вот. Подтягиваю. Пацаны в курсе, но они другим заняты. Это для тебя лично. Справишься?

— А что делать надо? — пробасил Хоккеист.

— Смотри, — Рыжий достал из тумбочки завернутую в целофановый пакет коробку с зубным порошком с оторванной этикеткой и отвернулся, чтобы скрыть улыбку…

— Что это? — поинтересовался Хоккеист хмуро.

— Порошок, — честно ответил Рыжий. — Надо отвезти на Автозаводскую. Там передать одному человеку. Он за него заплатит. Прибыль пополам. Идет?

— Ну-у, идет… — Хоккеист почесал в затылке.

— Только смотри какое дело. Не то, чтобы я тебе не доверяю. Но будет неплохо, если ты мне за порошок сразу отдашь десять. Это копейки, сам понимаешь. Он выдаст сто. Девяносто — чистого навара. По сорок пять тебе и мне. Идет?

— Сра-а-азу?

— Чего ты ноешь? Я тебя обманывать что ли буду? Человек берет — сто пудов. Ты давай думай быстрее, а то я вон Степку отправлю. Он шустрик.

— А чего ты правда его не отправишь?

— Да хер ему! — рявкнул Рыжий. — Я хочу, чтобы ты тоже поднялся. Был при делах. Понял?

Хоккеист, немного подумав, согласился… Порошок он легко реализовал на Автозаводской, в трамвайном депо, предварительно отправленному туда Рыжим соучастнику аферы. Затем — вторую партию. Потом стал ездить туда два раза в неделю. И за несколько месяцев привык к постоянной прибыли, воспринимал ее уже как должное. Даже заявил Рыжему как-то раз:

— Вообще, нечестно выходит. Езжу я один. А деньги делим пополам.

— Нечестно, — согласился Рыжий. — Только порошок я достаю.

— Ну ладно, — снизошел Хоккеист. — Так и быть.

Вскоре запустился последний этап схемы. Покупатель поведал, что ему нужна крупная партия. В двести раз больше, чем обычно. И сразу.

— Плачу наличными, — заявил он. — Принесу дипломат. А то как ты такую кучу денег в авоське понесешь? Несолидно.

Хоккеист примчался в подвал Банды перевозбужденный от открывшейся перспективы мгновенного обогащения, глаза застили ассигнации. Рыжий поначалу отнекивался, говорил: «Да ты что, где я возьму столько порошка? И потом опасно это».

— Ты же ничем не рискуешь! — орал Хоккеист. — Только прибылью! Я тебе сразу отдаю нал за всю партию… Ну давай, давай это сделаем!

На следующий день он стал обладателем нескольких килограммов зубного порошка. Деньги, чтобы рассчитаться с Рыжим, занял и у родителей, и у тренера, и еще у каких-то родственников и знакомых… На точке его ожидал сюрприз. В трамвайном депо покупателя не обнаружилось. Выяснилось, что он здесь вообще человек левый. Вроде бы, приходил к какому-то знакомому, крутился тут постоянно, говорил, что ищет работу. А потом исчез…

— Как так?! — изобразил Рыжий удивление. — Да ты чего?! Ищи его, Хоккеист. Куда ты иначе столько порошка денешь?..

И Хоккеист снова отправился на поиски покупателя. Но так и не нашел. Через некоторое время он где-то сделал анализ «продукта» и узнал, что главный его компонент — мел, и что этот самый порошок можно купить за копейки в любой аптеке.

— Да ты чего?! — Рыжий выпучил глаза. — Выходит, напарили нас с тобой. Первые партии, по ходу, были нормальные. А эта фуфлыжная. Да-а, попали… — Он покачал головой.

Хоккеист смотрел на главаря Банды, закусив губу. Явно хотел что-то сказать, но вместо этого обвел всех безумным взглядом, махнул рукой и быстро вышел. Он, конечно, слышал, как громыхнул дружный хохот за его спиной.

— Работает! — Рыжий хлопнул меня по плечу. — Работает, Степка! Короче, я в тебе не ошибся. Надо еще порошка купить. Пацаны, что вы сидите? Идите, ищите лохов. Они нам сейчас очень нужны.

— К спортивной школе сходите, — посоветовал я. И уточнил на недоуменные взгляды: — Там хоккеистов полно.

* * *

Рыжий тоже иногда выдавал креативные идеи.

— Неплохо было бы подсадить кучу народа на колеса, — сказал он однажды мечтательно, — и потом толкать им колеса в постоянном режиме… У меня на днях один нарк, мамашин собутыльник, перевернул всю аптечку дома. Какие-то таблетки искал, чтобы закинуться. Готов был любые башли за них дать. Но ничего не нашлось. Я сразу подумал, надо подсаживать мелких. И пусть таскают деньги у родителей на колеса. Как тебе идейка?

— Неплохо звучит, — одобрил я, — только я в этом ничего не понимаю.

— Да я тоже мало что в этом понимаю. Но у меня друг есть, цыган, Яшка. Он говорит, наркота — самый верный способ разбогатеть. Ты бы видел его дом в деревне. Особенно внутри. Сплошные ковры из шерсти, золотом все обшито. Может, будем вместе с ними кое-что мутить…

Слово «разбогатеть» звучало в лексиконе Рыжего чаще любых других. Он был буквально одержим деньгами. Ему казалось, что в жизни они — главное. И для того, чтобы «разбогатеть», можно пойти на все. Например, подсадить детей на наркотики. Почему бы и нет — если они потом понесут ему денежки родителей за очередную дозу.

Кстати, частично свой план Рыжий осуществил. Банда успешно продавала циклодол, солутан, паркопан и прочую химию. Паркопан по силе воздействия на мозг сравнивали с ЛСД.

Я попробовал все таблетки. Никогда не был чужд экспериментам с наркотическими веществами. Повезло, что в мой организм и психику вшит мощный защитный механизм — никогда не подсаживаюсь.

— Только не подсядь, — предупреждал и Рыжий, отсыпая мне таблетки.

— Я же только попробовать.

Циклодоловые и паркопановые галлюцинации, должен сказать, мне совсем не понравились. Мой мозг порождал странные готические символы на рояльных клавишах, органную музыку, крошечных монахов в балахонах, кровавые потеки на стенах. А еще бесконечно трезвонил дверной звонок, хотя за дверью никого не было. Антидепрессанты и транквилизаторы и вовсе действовали на меня угнетающе. Я не нервничал, но и не чувствовал почти никаких эмоций. Такое одервенение психики меня тоже не впечатлило. Я решил эксперименты с таблетками прекратить. Тем более, после их приема наблюдались неприятные симптомы: расфокусировка зрения (невозможно было различить объекты вблизи) и проблемы с памятью. А своей уникальной памятью я всегда дорожил…

С Бандой я виделся нечасто. Но они все равно принимали меня за своего. В этом, очевидно, была большая заслуга Рыжего, который меня всячески привечал и нахваливал. А я его, и прочих отморозков, отчаянно ненавидел. И конечно, боялся. Они уже перешагнули грань человеческого, и от них отчетливо смердело смертью.

* * *

Вадим Монин был умным начитанным пареньком, но влюбился в шлюху. Эта неприятность случилась с ним однажды. И испортила Вадиму всю жизнь.

«Буйство матки», о котором так много говорят, отнюдь не миф. У девочки Кати оно началось лет в тринадцать, а к пятнадцати годам счет побывавших в ней мужиков шел на сотни. Мама Кати пила беспробудно. И постоянно меняла ухажеров. Катя, по всей видимости, брала с родительницы пример. Блядство было у нее в крови, так сказать. Но в отличие от мамаши, чей потрепанный вид не вызывал ничего кроме жалости, дочка была красива, как ангел, и привлекательна необыкновенно. Эдакий развратный ангелочек без крылышек, способный любого мужика так укатать, что мало не покажется.

Пацаны ходили к ней группами. И она, ничуть не смущаясь, устраивала с ними настоящие оргии, как в немецкой порнухе, считая такое времяпровождение вполне нормальным. При этом ей даже в голову не приходило брать с ребят деньги. Ведь удовольствие получали все. И она тоже.

В школе учителя частенько ругали рано созревшую девицу за аморализм. Приличные девочки Катю сторонились и искренне ненавидели. Причиной этой ненависти было непонимание — как она так может, жить безнравственно и свободно — и, как ни парадоксально это прозвучит, зависть. Некоторым зажатым девочкам хотелось сбросить все приличия, и тоже броситься в пучину разврата. Не позволяли воспитание и страх наказания.

Кате было глубоко плевать на осуждение окружающих. Тем более, несмотря на ненависть, плохого ей никто не делал. Девчонки, может, и сотворили бы какую-нибудь пакость, но опасались заступников из старших классов — ребята, понятное дело, были за Катю горой. Помню, как ангелочка отчитывали при всем классе.

— Ты же девушка. Как можно так себя вести? Ведь у девушки должна быть честь. Она должна блюсти невинность. Иначе кто ты? Кто ты?! — вопрошала толстая учительница с лицом, отмеченным печатью вечного раздражения. — Просто подстилка! — отвечала она сама на свой вопрос.

Катя слушала с безразличным видом, теребя пуговицу на платье.

— Ты понимаешь, что я говорю?! — голос учительницы зазвучал еще громче.

— Ну да, — ответила Катя.

— Что «ну да»?!

— Ну да. Понимаю… — Голосок у Катюши был тихий, как у скромняшки Аленушки. И глаза такие же большие, васильковые и манящие.

Все слова порицания — как об стену горох. Эту поговорку словно специально придумали, чтобы описать феномен шлюховатой Кати.

Потом я слышал, как захлебываясь от распиравшего его чувства Вадим Монин лопочет:

— К ней грязь не прилипает. Она сама чистота. Сама чистота…

Парни, слушая речи этого обезумевшего от любви идиота, только пальцами у виска крутили. «Да ее пол района имело!» Другие говорили: «Давно по рукам пошла!»

Вадим был среди тех, кто однажды наведался в компании в гости к Кате. И там впервые познал женщину. Его друзья, не предвидя последствий, оставили Вадима с ангелочком один на один, понимая, что так ему будет проще расстаться с девственностью. Никто и не предполагал, что из этого выйдет.

— Я люблю ее! — заявил Вадим на следующий день друзьям. И еще: — Вы больше к ней ходить не будете!

— Да пошел ты, — рассердился Олег Муравьев. — Катька — не твоя. Она общественная. Понял?

— Это ты пошел! — пухлый неспортивный Монин надвинулся на высокого широкоплечего Олега с кулаками. — Говорю же, я люблю ее…

Влюбленный и предположить не мог, что его порыв не одобрит сама Катя. В ответ на пылкие признания и заверения, что он будет оберегать ее всю жизнь, девушка рассмеялась.

— Ты что о себе возомнил? — сказала она. — Подумаешь, разок трахнулись. Я как встречалась с парнями, так и буду встречаться.

Вадим опешил.

— Но разве ты не хочешь, — пробормотал он, — стать верной женой, матерью наших детей, жить со мной всю жизнь до старости?

— Еще чего, — Катя усмехнулась. — Я люблю секс. И буду им заниматься. Ты тоже можешь ко мне приходить. Но замуж я за тебя не выйду… Никогда.

Покраснев от нетерпимого разочарования, Монин с досадой в голосе заявил:

— Ты сама не понимаешь, чего хочешь. Но я все равно на тебе женюсь.

Свое обещание он сдержал. Впереди были годы чудовищных моральных мучений. Вадик ревновал. Гонял Катиных кавалеров. Дарил ей подарки. Был терпелив. Узнавал от других о ее изменах. Терпел насмешки. Покупал цветы. Заверял Катю, что он все равно с ней навсегда. Терпел ее новые насмешки. Опять — измены. И снова ревновал. От любви он натурально высох. Из пухлого щекастого подростка превратился в тощего молодого человека с бледной кожей и лихорадочным блеском в глазах.

Однажды Катю он застал сильно расстроенной.

— Что случилось? — принялся Вадим допытываться у возлюбленной. И узнал, что она беременна. Конечно, не от него.

Удар Монин перенес стойко. Решил, что будет воспитывать этого ребенка. Главное, он — Катин. Значит, не чужой.

— Не думал, что такое бывает, — поведав мне о происходящем, констатировал Серега.

— Да его лечить надо! — заметил Олег Муравьев. — Совсем дурак.

Вадим женился на шлюхе. Родился ребенок. Он оказался кавказских кровей. Черненький. Стало понятно, что это сын азербайджанца Фарида, грузчика с рынка. Фарид стал появляться поблизости все чаще, требовал, чтобы ему разрешили общаться с сыном. Вадим то ли из ревности, то ли по каким-то другим соображениям, был категорически против. В результате однажды Фарид ткнул его ножом. Но не убил, а только ранил.

В процессе лечения выяснилось, что у Вадима гепатит. Разумеется, им наградила мужа любимая жена. Вылечили. Хотя лечение продлилось около полугода. Монин пожелтел, и еще больше осунулся. На него было страшно смотреть. Ходил он, сильно сутулясь, будто его прижимал к земле тяжкий груз.

Дома у Монина творилось черти что. Пока он сидел с ребенком и ругался с вечно пьяной бабушкой ребенка, мама Катя продолжала гулять. Влюбленного в нее мужа она не ставила ни в грош. Вскоре Катя объявила, что опять беременна. Кто был отцом очередного ребенка, оставалось только догадываться. Вадиму нравилось думать, что он. Но родившаяся девочка снова оказалась черненькой. Вновь объявился Фарид. Все время порывался поговорить с Вадимом по-мужски, говорил, что хочет воспитывать своих детей.

Кончилось все внезапно. Вадим пришел с работы, застал жену в постели то ли с этим самым Фаридом, то ли с другим азербайджанцем, ушел в соседнюю комнату и там застрелился. Его отец был военным и хранил дома табельное оружие.

— Жил дураком — дураком помер! — выразил общее мнение Олег Муравьев.

Для Кати со смертью мужа ровным счетом ничего не изменилось. Она была все так же красива, васильковые глаза нисколько не потускнели, и голосок звучал так же тихо — как будто в этом теле помещалась очень крохотная душа, невыразительная, не способная ни на сильные эмоции, ни на крик. Она была еще очень молода, и продолжала самозабвенно блудить. Вскоре она родила еще одного ребенка. А потом куда-то уехала с новым кавалером. Детей они забрали с собой.

У меня Катя всегда вызывала отвращение. Она напоминала мне амебу. Оболочка хороша — реснички, губки, грудки, гладкие формы, а внутри пустота, в теле плещется мутная жидкость несформированной личности. Водянка души. Вожделеть такое тело, конечно, можно, когда ты совсем юный отрок с вечно встающим некстати членом. Но мне никогда не нравилось то, что принадлежит слишком многим. Пользоваться Катей сродни пользованию общественным туалетом. Можно. По необходимости. Но неприятно. Я счел, что у меня нет необходимости в общественной Кате. Нет необходимости ни в одной общественной девушке. Овладевая девушкой, я предпочитаю овладеть не только телом, но и душой. Человек для меня привлекателен лишь в гармоничном единстве души и тела. Но в молодости, повторюсь, в нас так сильны порывы плоти, что я, в общем-то, никого не осуждаю. Я не ханжа, и сам грешен. А кто без греха, тот, скорее всего, живет правильно, только зря.

* * *

В советское время считалось, что всякому ребенку полагается иметь хобби. Ребенок без хобби — существо неполноценное и, скорее всего, со временем разовьется в неполноценную личность, лишенную интересов. Человек без хобби равно человеку без интересов. Стандартный набор хобби советских граждан — марки, значки, открытки, календарики, реже — нашивки, наклейки. Собиратели монет представляли отдельный, элитарный, класс. Монеты — это же фактически валюта. А за валютные операции можно запросто загреметь. И все равно собирали. И обменивались между собой. Фарцовщики постоянно соприкасались с нумизматами. Сливали добытую попрошайничеством валюту. И оттого было не очень приятно, когда какой-нибудь взрослый дядя, взяв тебя за плечо в окрестностях Птичьего рынка, вкрадчиво интересовался: «Монеты, значит, собираешь? А ну, выворачивай карманы. Я тебя видел возле гостиницы „Космос“». Нумизматы были у оперов под колпаком. И ты, зажав в кулаке монетку Австро-Венгрии, которую только что сменял на шри-ланкийскую рупию с мужиком и буйволом, замирал от страха. И лепетал: «У меня только марки. Я марки собираю, дяденька». Собирать марки не возбранялось. И даже приветствовалось. «Точно марки?» «Точно». Хотя и честных собирателей монет не трогали. Особенно, если коллекционировали они не доллары, а, к примеру, юбилейные рубли.

Увлекались собирательством на моей памяти многие ребята младшего и среднего школьного возраста. Стали настоящими коллекционерами — единицы. К этому ведь тоже нужно иметь особый талант и предрасположенность. Много лет спустя я побывал в квартире настоящего коллекционера. Когда-то мы с ним учились в параллельных классах. На стеллажах до потолка стояли альбомы с марками и монетами. Он скрупулезно собирал их годами, изучал историю той или иной серии марок, интересовался происхождением монет. Регулярно ездил на толкучку на Таганке у магазина «Нумизмат» (известное, между прочим, место) и там покупал, выменивал все новые и новые экземпляры для своей коллекции. Смысл жизни для этого типа свелся к собирательству. Со своей женой, между прочим, он познакомился там же, у «Нумизмата». Они прожили вместе лет пять или шесть. Потом она вдруг поняла, что если уйдет, то для него ничего не изменится. Все так же он будет погружен в свое хобби. А ее отсутствия, пожалуй, не заметит вовсе. Для женщины это весьма печальное осознание — ведь лучшие из них отдают себя полностью мужу и детям. Попробовала… ушла… Он никак себя не проявил. Вернулась ненадолго. Устроила ему скандал. Он скандалу удивился. Ушла опять. И уже не возвращалось. Он поделился со мной ощущением, что когда жена ушла, почувствовал облегчение. Она, видите ли, ему мешала, обитала в его коллекции недостаточно аккуратно, и он все время опасался, что она случайно, или даже нарочно, выкинет что-нибудь ценное. Несчастная женщина, полностью одобряю ее решение.

Помню, когда я вручил свою коллекцию монет младшему брату, сделал ему царский подарок, с меня словно сняли тяжелый камень. Любая вещь — груз, лишающий тебя свободы. Коллекция — собрание вещей, целая темница свободы. Младший брат не оценил. Он явно не готов был лишаться свободы. И раздарил в свою очередь коллекцию своим друзьям.

Я посоветовал упомянутому мной коллекционеру избавиться от коллекций (их у него было несколько), чтобы наладить свою жизнь. Он поначалу отнесся к этой идее с ужасом. По сути этот шаг лишал его смысла жизни. Но, видно, он так намаялся к тому времени в одиночестве, к тому же, сам успел осознать, что в его жизни не все ладно, что согласился со мной. Покупатель нашелся быстро. Заплатил очень хорошие деньги. Мой знакомец даже купил сороковой москвич и маленький дачный домик. Но через некоторое время (прошло два или три месяца) снова стал собирателем. На сей раз — пивных банок. Импортного пива тогда было мало, и банки были редкостью. Когда я видел его в последний раз, весь сарай на дачном участке был забит разнообразными пивными банками. Чувствовалось, что он собирается заняться этим делом всерьез.

— А ты неисправим, — сказал я.

— Что делать, — он пожал плечами.

В общем-то, в склонности к коллекционированию нет ничего дурного. Очень достойные, умные люди были одержимы этой страстью. Хотя мне коллекционирование представляется обыкновенным инстинктом. Так сорока, заядлый коллекционер, тащит в гнездо блестящие предметы.

В детстве редкий мальчишка не является обладателем какой-нибудь коллекции ценностей. В разные годы они менялись. Помню, что как-то летом везде таскал с собой мешок с пробками от бутылок — для игры «в пробки». Особенно ценились пивные, на которые был нанесен рисунок. Еще мы играли «в плитки». Три белых можно было обменять на две голубых или одну фиолетовую. Однажды в чужом районе я набрел на целое здание, чей фасад украшали фиолетовые плитки. Я стоял, открыв рот, при виде такого богатства и не мог поверить в удачу, словно Алладин перед пещерой с сокровищами. Я принялся поначалу царапать облицовку ногтями, пытаясь отколупать хотя бы одну плитку, но они сидели плотно. Тогда я, побродив по округе, обнаружил ржавый гвоздь, и дело пошло на лад.

На следующий день я продемонстрировал пацанам пакет с фиолетовой плиткой — целое состояние. Они принялись расспрашивать меня, где я взял такое богатство. Но я держался стойко, никому не раскрыл секрет. Плитки я наменял, раздарил и просто проиграл всего за неделю. Когда богатство приходит легко, с ним и расстаешься так же легко. В чем мне еще предстояло убедиться в будущем — но тогда речь уже шла об иной, не мальчишеской, валюте — реальных деньгах… Я снова наведался к удивительному зданию, и опять притащил целый пакет плитки. Я ощущал себя человеком широчайшей души, способным на самые щедрые поступки. Взял и подарил сразу десять фиолетовых плиток Сереге. Он едва не прослезился от счастья.

— Ну, расскажи, где ты их взял?! — стал он упрашивать меня. Но я был нем, как могила. Кто же раскрывает источник такого богатства?..

Примерно через неделю хитрые пацаны проследили за мной и, когда я отколупывал от здания плитку, вдруг объявились. И принялись с немалым усердием заниматься тем же безобразным вандализмом.

— Не тронь! — закричал я, возмущенный донельзя. Это же было мое, МОЕ, здание. Но они только усмехались, набивая карманы дармовой фиолетовой плиткой.

Я набрал половину пакета и направился восвояси, печально думая о том, что если плитка будет у всех, то она, пожалуй, совсем не будет цениться. Механизмы девальвации пока не были мне знакомы в научной теории, но у меня был достаточно пытливый ум, чтобы их просчитать. Сзади вдруг послышались крики. Я обернулся и увидел, что охранник в темной униформе держит одного из ребят за ухо. Другой уже бежал стремглав во дворы. Я мигом вник в ситуацию и кинулся наутек.

С тех пор охрана совершала ежедневные рейды вокруг здания, доблестно охраняя его целостность. Но пацаны все равно умудрялись отколупывать плитки и притаскивать их во двор, где мы играли «в расшибалочку» — так еще называли эту игру. Правила у нее были несложные. Все участники выставляли плитки в кучку, одна на другую. И затем кидали по ним плиткой — расшибалкой. Тот, кто попадал по куче первым, забирал всю ставку. Для игры облицивочные плитки, увы, были не предназначены, и часто раскалывались. Поэтому победителю, случалось, доставалось несколько целых плиток и осколки от остальных.

Подозреваю, охрана того самого здания, облицованного цветной плиткой, нас люто ненавидела. Поэтому так и случилось, что одному из ребят охранник однажды сломал ключицу, ударив его по плечу резиновой дубинкой. Кто-то может решить, что на этом воровство плиток прекратилось. Как бы не так. Стало еще интереснее. Только теперь набеги мы совершали чаще всего в сумерках. В темноте охранников с фонарями было легче заметить.

Позже появились импортные жвачки. Сначала я попробовал венгерские, в виде шариков. Их привозила из-за границы тетка. В основном, все они доставались моему двоюродному брату. Но и мне перепало несколько штук. Жвачки произвели на меня неизгладимое впечатление. Они были намного вкуснее отечественных — кофейной, апельсиновой, мятной. Советские можно было жевать минут десять, после чего они теряли вкус и дервенели. Потом Шмакс рассказал, что на Рижском рынке за рубль можно купить замечательную жвачку «Турбо». Из нее, по слухам, надувались огромные пузыри. Все мы только об этом и мечтали.

— Поехали на Рижский, — предложил Шмакс, — я покажу, где они у цыган продаются.

Я хотел поехать, но рубль — это было очень много. Рубля у меня не было. Прошла целая вечность, пока мне удалось накопить эту сумму. К этому моменту Шмакс и Серега уже успели несколько раз сгонять на Рижский, и привезли оттуда «Турбо». Самым ценным в них были даже не сами жвачки, а вкладыши с автомобилями. Они пахли очень приятно и выглядели «по-заграничному». А еще были вкладыши «Дональд дак», «Том и Джери», «Лав ис…», «Чин чин» и другие известные серии.

На школьных подоконниках на переменах разворачивались настоящие баталии. По вкладышам били ладонью. Те, что перевернулись, доставались тебе. Остальные оставались в игре. Я так наловчился, что обыгрывал всех, и вкладыши не помещались в карман школьной формы. Их была у меня огромная пачка. И ценность они представляли далеко не только игровую. За большую часть вкладышей я выручил шесть рублей. И поехал один на Рижский рынок.

Шмакс рассказывал, что жвачки продают цыганки возле метро. Они, и правда, стояли прямо возле входа на «Рижскую». Женщины в цветастых одеждах кидались к пацанам: «Жвачка „Турбо“, „Том и Джери!“». Я сразу подошел к ним.

— Мне нужна жвачка. Шесть штук. «Турбо».

— А деньги у тебя есть? — сверкнув золотым зубом, поинтересовалась женщина.

Я, конечно, слышал раньше, что цыганкам нельзя доверять. Но про этих рассказывал Шмакс. И они ведь не выманивали деньги, а продавали товар. И я отдал ей свои шесть рублей. Женщина быстро схватила деньги, и сунула мне в руку жвачки в цветных обертках.

— Здесь только пять, — сказал я.

— Чего?! — тут же заорала она. — А ну иди отсюда! Не отвлекай от дел.

— Но так нечестно, — проговорил я. — Я же дал вам шесть рублей.

— Вали отсюда, пацан, не мешай торговать, — она отвернулась и пошла прочь…

Я понял, что меня обманули. Попытался снова к ней обратиться. Но тут они все налетели на меня, принялись толкать и орать:

— Иди отсюда! А ну иди! Чего надо?! Чего пристал?!

Я развернулся и пошел прочь. Обида затихла нескоро. Но любая обида хороша тем, что человек получает опыт, который пригодится ему в будущем. Я сделал простой вывод: сперва получаешь товар, потом отдаешь деньги. Не раз это правило помогало мне в жизни, избавляло от проблем с мошенниками. Лучше недополучить одну жвачку, чем целую партию товара.

* * *

Иногда каждый, наверное, испытывает это ощущение. Оно сродни интуитивному прозрению. Вот закроешь глаза — и все исчезнет. Этот город, эти люди, эти старости и страсти, проживаемые ими. Эти милые и невозможные люди. Этот проспект, по которому мчатся, гудят, шелестя шинами, автомобили. Все мгновенно пропадет, не сделается незримым, а именно исчезнет. Потому что только ты, твой эмпирический, то есть осязаемый только тобой, лично прочувствованный, опыт имеет значение. А все остальные — куклы, виртуальные проекции, создаваемые тобой в этой системе координат. И существуют они только потому, что нарисованы твоим сознанием. Но потом вдумываешься. И понимаешь, что у каждого свой эмпирический опыт, свое осязание, собственное видение этого мира. И что ваши миры, возможно, пересекаются. Каждый человек таким образом — целая Вселенная. Он может рассматривать в телескоп созданные им самим, или кем-то еще, звезды. И когда он умирает, его мир схлопывается, обращается в небытие вместе с ним.

С этой точки зрения всякая человеческая жизнь бесценна. Но, увы. Все это — не прозрение, а лишь блуждание разума во мраке. Стоимость человеческой жизни (я для себя сформулировал это еще тогда, в детстве) определяется качеством человека. Качественные люди делают мир вокруг себя лучше. Некачественные — ухудшают жизнь других людей, чаще всего — своих близких. Самые худшие из некачественных особей, чья жизнь ломаного гроша не стоит, умудряются похоронить всю семью. Таким был мой биологический отец. И я знаю множество подобных историй.

Крайне некачественные ребята из нашего района как-то осенью снова поехали бить негров. В определенный момент у них вошло в привычку избиение гостей из Африки. Стало чем-то вроде еженедельной охоты. Верховодил, само собой, Рыжий. Вся гоп-компания каталась на охоту вместе с ним. С собой они брали и других ребят с района. Как правило, бесхребетную шпану. Из той обыкновенной швали, какая обычно только и ждет, к кому бы прибиться, чтобы почувствовать себя в стае. Мне, индивидуалисту до мозга костей, это частое и простое желание — быть членом какой-нибудь организации, частью толпы, абсолютно несвойственно, и даже более того — непонятно. Желание оставаться собой они подменяют желанием быть частью множества. И в этом есть, на мой взгляд, явная ущербность их натуры.

Негров мне бить не хотелось. Я вообще никогда не видел негров. Только в кино. Странная идея — бить кого-то, кто настолько редко встречается в природе, и совершенно тебе не мешает. Но ребята сказали, что им очень близки идеи скинхэдов. В те времена скинхэды и сами были такой редкостью, что я поинтересовался: «Это кто такие? И почему они бьют негров?» Как выяснилось, идей скинхэдов где-то нахватался Цыганок. Забавно. Потому что его смуглая морда была далека от признаков расовой чистоты — идеальной формы носа и белокурых локонов не наблюдалось. Но, как это часто бывает, примитивные мозги отлично усваивают самые глупые идеи. Рыжий предложил мне поехать с ними. Но я наотрез отказался.

— А вдруг это качественные люди? — спросил я.

— Кто?! — удивился Рыжий. — Негры?

— Ну да. Негры.

— Что за хрень?! — возмутился он. — Ка-чес-твен-ные? Да ты ваще о чем?

А Цыганок уверенно добавил:

— Негры вообще не люди.

— Они и выглядят, как обезьяны, — поддержал своих друзей Сани, — только с дерева слезли. Так мой батя говорит.

— Дурак твой батя, — сказал Рыжий и сплюнул. Националистические идеи ему не были близки. К избиению чернокожих он подходил с практической точки зрения. Банда, в основном, нападала на тех, кто барыжил наркотой. Отбирали деньги и товар. Точка находилась в районе Университета Патриса Лумумбы. Потом его переименовали в Университет Дружбы Народов. Негры, по словам начинающих скинхэдов, вели себя неагрессивно — в основном, улепетывали со всех ног. Как у большинства советских граждан, у меня сложилось ложное представление о чернокожих. Мы считали, что это люди робкие, беззащитные, всячески притесняемые в США и в Африке. И наша задача — их защищать и заботиться об их благосостоянии.

Когда я волею судеб оказался в Америке, мне явилось истинное лицо чернокожих. По большинству из этих ребят тюрьма плачет. Их любимая фраза: «Мы достаточно поработали на твоих белых предков. А теперь пусть государство поработает на нас».

— Бегают они очень быстро, — делился Самец, — я бы так не смог…

Однажды вылазка закончилась для Банды печально. Пока они ловили очередного наркодилера, их самих поймала милиция и крепко отдубасила. Рыжий потом долго ходил, прихрамывая. Почему-то дальше физической расправы дело не пошло. Может, менты сами были не заинтересованы в том, чтобы продажи продолжались. А может, не разобрались — что набеги эти регулярны. И за такое дело Рыжего и прочих надо сажать.

Через много лет в московском метро я застал омерзительную сцену. Толпа юных отморозков в черных куртках с оранжевой подкладкой и тяжелых ботинках налетела на пожилого чернокожего и зло, без всякой на то причины, избила его. Все, кто был в вагоне, буквально обомлели. Все произошло мгновенно. Избиение заняло не больше минуты. Поезд остановился на станции, и малолетние волки отхлынули от жертвы, стремглав кинулись из вагона. Я уже бежал через него, из дальнего конца. Услышал, как грохочет их тяжелая обувь по мрамору. Обернулся к чернокожему. Он неуклюже лежал на полу. Тихо постанывал. На темном лице кровь почти не выделялась. Я приподнял его, помог сесть. Он пробормотал что-то на незнакомом языке.

— Да что же это делается?! — завопила рядом пухлая тетка.

— Вам надо в травмпункт, — сказал я, осознал, что он меня не понимает, — больница?..

Он махнул рукой, отстранился…

На следующей станции в поезд зашел милиционер.

— Что тут случилось?

— Вот, избили его, — закричала тетка. — Подростки. Я все видела. Это что же у нас делается такое в стране, а?! Бьют ни в чем не повинных негров.

— Так… Вы свидетель? — не обращая на нее внимания, спросил меня милиционер.

— Я потом подошел, — сказал я угрюмо. — С той стороны вагона. — У меня намечались проблемы с законом, не хотелось их усугублять. — Ему в травмпункт нужно. А я спешу. — И направился на выход.

Потом я долго не мог отойти от происшедшего. Все видел перед глазами эту омерзительную сцену. Особенно, когда ложился спать. Она прокручивалась раз за разом. Стая человеческих существ нападает на беззащитного человека. Его глаза. В них немой вопрос: «За что?»

В Атлантик-сити меня однажды попытались ограбить. У нападавшего был нож. У меня оказался нож побольше. Когда он кинулся наутек, я подобрал кусок бордюра, хороший такой булыжник, и запустил ему в спину. Попал. Он упал, сшиб оранжевый знак о проведении дорожных работ. Я подбежал, пару раз пнул его в голову. Он охнул, закричал и перевернулся. Крошечный перочинный ножичек валялся в стороне. Будучи вне себя от злости (он хотел забрать мои последние деньги, в то время с финансами было очень плохо), я собирался ударить его ногой в лицо. Но тут увидел Глаза. Точно такие же, как у того черного из московского метро. Нет, этот американский негр, конечно, понимал, за что я его бью, но в глазах был тот же страх — страх затравленного человека. К тому же, он оказался примерно ровесником того бедолаги, которого избили скинхэды. В общем, как бы то ни было, а то давнее происшествие спасло незадачливого грабителя от дальнейших побоев.

— Гет аут, — напутствовал я его, — го ту хэлл, факинг… — на слове «ниггер», которое буквально напрашивалось, я осекся — не тот район, чтобы белому выкрикивать подобные ругательства.

Улепетывал он быстро. Как наркоторговцы от Банды Рыжего. Я счел, что и мне пора убираться куда подальше. Тоже заползти в тот ад, откуда я выбрался. Парадокс заключался в том, что я почти пришел. Крысиный угол я снимал буквально в двух шагах. Я отодвинул заграждение, миновал проулок и оказался перед подъездом дома, где мне предстояло прожить еще несколько долгих месяцев. Зато в квартире меня всегда ждала она. Бутылка бурбона «Джим Бин». Я прикладывался к ней каждый вечер, а потом начал лакать бурбон и днем тоже. Апатия моя усиливалась. Невозможность возвращения на Родину делала жизнь невыносимой. Но об этом я расскажу в другой книге. Если когда-нибудь решусь ее написать. Пока же вернемся в спальные районы Москвы. Честное слово, там много лучше, чем в Соединенных Штатах, будь они трижды неладны.

* * *

Задаются ли владельцы собак вопросом, за что они любят своих питомцев. Особенно, если питомец на них нисколько не похож. Взять хотя бы Ларса, с которым я по-прежнему гуляю по району, где когда-то вырос. У него под шкурой бугристые мышцы. Он способен две автомобильные камеры семнадцатого радиуса тащить, не снижая скорости. Проверено. Моя спортивная форма, несмотря на то, что я время от времени посещаю фитнес и сауну, далека от совершенства. Он — образчик собачьей красоты. Меня с большой натяжкой можно назвать симпатичным, учитывая изрядно подправленную в драке физиономию. У Ларса неповоротливый примитивный разум бойца, он живет инстинктами. У меня, смею надеяться, интеллект управленца, способный просчитывать ситуацию на много ходов вперед. И все же, я так привязан к этому существу, словно сам породил его. Такое ощущение, что Ларс — часть меня. Нет, я, конечно, далек от того, чтобы сравнивать привязанность к собаке и любовь к дочерям. Но в то же время, я все время чувствую, он — мое родное существо. И какой-то особой преданности и обожания я в нем не замечаю. Иногда возвращаюсь домой издалека, а он, видите ли, настолько крепко спал, что выходит ко мне вразвалочку, зевая во всю громадную пасть. «Здорово, хозяин, ты уходил? А я и не заметил». История Хатико, мне, владельцу бультерьера, представляется слезливой японской сказкой. А может, Ларс у меня бракованный? Иначе почему его эмоциональный мир насколько скуден? Или это свойства его натуры настоящего воина? В интернете пишут, что встречаются игривые, жизнерадостные бультерьеры. Ларс не такой. Он медленно думает, косит на хозяина темным глазом, исполненный самоуважения и силы. Пожалуй, за это я его и люблю. За то, что у него есть характер. И чувство собственного достоинства. В этом мы с ним и похожи. Правда, в отличие от Ларса у меня длинная память, я все помню, и умею ждать.

* * *

А может, хорошая память, позволяющая вскрывать нарывы детства и юности, это изъян? Ведь другие зачастую совсем ничего не помнят. Удивилась ведь любимая когда-то девочка Даша, когда я показал ей ее крестик, и сказал, что это она подарила его мне тогда, давно, перед нашим расставанием на долгие годы. «Это мой? Правда? Как интересно». И другая девушка, с которой спал однажды, встретилась мне потом в троллейбусе и, кажется, совсем меня не узнала. Впрочем, у меня уже было другое лицо, новое, сделанное хирургом не слишком удачно, так что вполне возможно — в голове ее пронеслось: «Похож на N», после чего она с деланным безразличием обиженной моим давним равнодушием женщины отвернулась. В любом случае, обладая пусть и не достоинством, а изъяном, им я тоже выделяюсь из толпы. И вижу… мучительно вижу… как угасает память о вполне конкретных событиях в других. Вот что действительно странно… Их короткая память. Которая потом заменяется иными, придуманными, воспоминаниями. Но так устроена человеческая психика, она защищает нас от потрясений. А самое страшное потрясение — встреча с реальностью и самим собой в непридуманных, подлинных, обстоятельствах прошлого. Которое помню в деталях, истинных, как они есть, похоже, только я один — человек с изъяном.

* * *

Перед смертью люди чаще всего вспоминают о боге, даже если в него не верили, а жалеют о том, что мало путешествовали. Не все, далеко не все — но большинство. Андрей Антонович Гудков, впрочем, утверждал, что перед смертью любой мужик жалеет, что так мало баб успел «полюбить», и вспоминает всех, кого все-таки успел затащить в койку.

— Это же главная функция самца! — говорил он с жаром глубоко убежденного в своей правоте человека. — Самцу что нужно? Покрыть как можно больше самок. Так разве же он может идти против своей природы? Если идти против природы, можно однажды надорваться.

Свою главную функцию Андрей Антонович старался выполнить по мере возможности. Несмотря на то, что был женат. К тому же, внешность у него была самая заурядная. Низкорослый, нескладный, плешивый. Волосы покинули голову Гудкова рано. Он отзывался о них высокомерно. Говорил, «дурной волос всегда покидает умную голову».

— И вообще, — Андрей Антонович хлопал себя по лысине, — отсутствие волос на голове указывает на повышенный уровень тестостерона. То есть как мужчина лысая человеческая особь более состоятельна, ребята.

Должен признаться, мне так понравилось это определение, что я стал частенько употреблять его в адрес Андрея Антоновича. Оно замечательным образом подходило ему. «Лысая человеческая особь», впрочем, относилась ко мне хорошо и даже несколько снисходительно. Отвечал задание я, нагло подглядывая в раскрытую книгу, как диктор в телесуфлер, с малых лет усвоив специфику этой профессии — делать вид, будто текст ты произносишь наизусть.

— Садись, пять! — неизменно говорил Гудков. После чего мои одноклассники удивленно переглядывались. Им казалось, биолог ослеп.

Один отличник-стукач решил пресечь безобразие, отправился к учителю и привычно поделился с ним: «А Степа ответы с учебника читает. А вы не замечаете». После чего был выгнан из лаборантской с треском.

— Еще раз придешь стучать! — выкрикнул Гудков. — Я тебе двойку в четверти поставлю! — И отвесил ябеде затрещину.

Этот эпизод стал всеобщим достоянием после того, как отличник пожаловался родителям на безобразное поведение учителя, и те пришли в школу разбираться — почему биолог гнобит их сына, «лучшего ученика», и развел в классе «любимчиков».

Инцидент этот довольно быстро замяли, как и многие другие. Гудков часто вел себя странно, но директор его покрывала, по причине сексистского характера, актуальной по сию пору — «учителей-мужчин не хватает».

* * *

Парадокс заключается в том, что ответственность делает тебя несвободным, но она же делает тебя настоящим человеком. Без ответственности вряд ли я чего-то добился бы в этой жизни. Безответственные люди порой очень симпатичны, но не дай вам бог взять на работу эдакую свободолюбивую личность, или, к примеру, одолжить слишком свободному человеку денег.

Однажды прогуляв школу, я внезапно почувствовал, как это вкусно. Свобода меня опьянила. Вот ты идешь по направлению к школе — которая суть учреждение карательного типа, подавляющее волю. Во всяком случае, советская школа. И вдруг свернул с пути, взял иное направление — и пошел, пошел, пошел, все ускоряя шаг. И вот уже ты ощущаешь сладкий запах свободы. Впереди — целый день, когда ты предоставлен самому себе. И еще впереди — целая жизнь, которая может быть также легка и прозрачна, только пожелай.

Впоследствии я ощутил то же чувство подлинной свободы, вдохнул ее запах — через многие-многие годы. Я тогда тяжело (и плотно в плане графика) работал в Нью-Йорке. И вот однажды я ехал на работу на метро. Вдруг меня словно кто-то схватил под локоть и выволок из вонючей подземки наверх, на воздух. Была весна. Тот же некто потащил меня по улице, сначала до винной лавки, где я купил вино из австрийского винограда «грюнер», мне упаковали его в бумажный пакет. А затем дальше — к ботаническому саду, где, устроившись, под цветущими азалиями, я вскрыл бутылку (крышка отвинчивалась) и приложился к ней. Я пил и пил, не в силах остановиться. Вино было терпким, необыкновенно вкусным. Я понял, что не прикасался к алкоголю целых семь месяцев. И затем, вдыхая ароматный, свежий воздух нью-йоркской весны, я осознал, что теряю время в этом чужом городе. Бывают моменты, когда алкоголь не пьянит, а лишь прочищает разум. Уносит все наносное, ненужное, избавляет тебя от лишних желаний, пустых чаяний. И ты вдруг в секунды прозреваешь — понимаешь, что делаешь все не так, и идешь совсем не туда, куда тебе было нужно.

В этот день я не пошел на работу. Я еще долго шатался по барам. И курил марихуану в переулке с каким-то смутным мулатом лет двадцати пяти. Я с трудом изъяснялся на английском. Но он меня понимал. Алкоголь и трава снимают языковой барьер. Я рассказывал ему, что счастлив. Так ощущает себя человек, вдруг сбросивший тяжелые кандалы. А он просвещал меня насчет игорных заведений в Америке. Говорил, что все лучшие казино принадлежат индейцам. А в других играть бесполезно, все равно останешься без денег. И в Вегасе ни за что не выиграешь. А вот в Атлантик-сити. В Атлантик-сити он однажды выиграл тысячу триста баксов. И это далеко не предел… На рассвете я вернулся домой, упал на кровать и заснул. Меня разбудил телефонный звонок.

— Ты где, приятель? — проговорил дружелюбно мой работодатель Джон. — Ты не вышел вчера на работу, потому я и интересуюсь.

— Я ушел, — сказал я.

— Куда ушел? — переспросил он. — И почему?

— Все, — ответил я. — С меня хватит. Энаф. Я увольняюсь.

— Стэп, — сказал он. Так меня называли в Штатах. Им так было удобнее. Да и мне нравилось. — Не знаю, как у вас в России, а у нас в Ю-эсэй так не делается. Ты должен заранее сказать мне, что ты увольняешься, отработать положенное время, и получить расчет. — Он спросил, хорошо ли я понимаю, что он говорит.

— Спасибо за все, Джон, — сказал я. — Но я ушел… Сорри, Джон, — добавил я, подумав, — крэйзи рашшнс. Ай хоуп, ю вилл андерстенд ми.

Он попытался снова убедить меня, что так не делается. Вряд ли Джон полагал, что я слишком ценный работник, чтобы меня отпускать. Скорее всего, воспитанный американец, он считал своим долгом разъяснить чужаку-эмигранту, как следует себя вести у них в Ю-эсэй. Я не стал его слушать. Сказал «бай, Джон» и положил трубку. Затем в спешке собрал вещи и в тот же день улетел в Атлантик-сити. За квартиру было заплачено заранее, оставалась еще неделя. Но я не мог здесь больше оставаться. Я задыхался в этом проклятом городе.

И знаете что, нет ничего лучше, чем в один прекрасный день сбросить кандалы… и сбежать от всех и вся. Попробуйте как-нибудь. Уверен, вам понравится. Хотя слишком большая свобода может вас даже убить.

Прогуливая школу, я поначалу просто шлялся по улицам. Мне нравилось гулять без дела, размышлять о чем-то, разглядывать спешащих по своим делам прохожих… И все же немного беспокоило то обстоятельство, что я поступаю против правил. И за мое самовольное поведение мне что-нибудь да будет. К тому же, в школе каждый день диктовали домашние задания. Их невыполнение грозило плохими оценками, низкой успеваемостью, двойками в четверти, оставлением на второй год, дурной компанией, алкоголем и наркотиками, колонией для малолетних преступников и, в конце концов, тюрьмой для взрослых, которая станет тебе вторым домом — если ты будешь плохо учиться. В общем, к ощущению свободы примешивалось тревожное чувство, что за свободу мне придется поплатиться. И все же ее вкус перевешивал тяжесть незначительной вины прогула. И я снова шел вместо постылой школы в кино, где смотрел новый фильм. И пробирался в кинотеатре из одного зала в другой — малый. Чтобы бесплатно посмотреть еще одно кино…

Бывало я ездил в гости к своему приятелю Пете. Пете сильно повезло… так мне казалось тогда. Петин папа сильно пил, и от пьянства скончался в молодом возрасте. Петю воспитывала одна только сумасшедшая мама. Она была настолько безумна, что решила — школа научит сына дурному. Лучше, чтобы он всегда был при ней. И вообще не учился. Пете это ни к чему. При этом в сыне она души не чаяла, покупала ему множество самых замечательных вещей, и даже приобрела за бешеные деньги видеомагнитофон, продав при этом автомобиль Жигули, оставшийся от усопшего мужа. Петя увлекался кинематографом самозабвенно. Собственно, на любви к кино мы и сошлись. Он постоянно обменивался кассетами, переписывал их самостоятельно, взяв у соседа видеокамеру. И каждый раз, приехав к Пете, я смотрел очередную серию «Пятницы тринадцатого», где маньяк с упоением терзал сексуально озабоченных подростков, или «Кошмара на улице Вязов», где куда более харизматичный Фредди очень остроумно отправлял чуть менее отвязных подростков на тот свет.

Пете я немного завидовал. Ему можно было не посещать школу на вполне законных основаниях. А меня в конце концов настигло заслуженное наказание. Завуч позвонила родителям и поинтересовалась, почему их сын все время отсутствует в школе. По крайней мере — один раз в неделю. И иногда и по два дня кряду — больше я себе не позволял… Мама не захотела вникнуть в мои рассуждения о том, что «в школе ужасно», и что «она мне не нужна», не помог и Петин пример… Мама сказала:

— Если его родители хотят, чтобы он рос дебилом, пусть растет. А тебе я дебилом стать не позволю.

С тех пор на протяжении нескольких месяцев в моем дневнике должна была расписываться завуч. Ее подпись удостоверяла моих родителей в том, что я был в школе, а не шлялся где-нибудь, наслаждаясь «запахом свободы»…

Есть еще любопытная штука. Ответственности можно научить. А вот «запах свободы» доступен далеко не всем. Некоторые просто не умеют, не способны его почувствовать. Да и я разучился с возрастом ощущать этот аромат. Он меня страшит. Чтобы бросить все дела (даже самые никчемные), мне нужно осознать их бесполезность. Открыть перспективы тщета всего сущего очень помогает алкоголь. Но я сейчас почти совсем не пью. Наверное, тоже разучился. Хотя алкоголиком себя считаю. И это звание я, ей богу, заслужил.

* * *

Я помню, как привычно смотрел в окно школьного класса — разворачивалась, прорастала зеленью жизни новая душистая весна — и думал, что пацанов из Банды пора валить. Всех до одного. К тому моменту отношения наши окончательно испортились. Я жалел, что когда-то знал их, что был у Рыжего на особом счету. Увидев, что я сознательно от них отдалился, и уловив чутьем зверя, что я ими брезгую, он меня возненавидел. С определенного момента я стал ощущать исходящий от них запах опасности. Интуиция подсказывала — что-то надо делать. При этом опасность веселила, будоражила кровь. Есть у меня бесшабашное звено в хребте характера, очень мешает порой, потому что иду навстречу зверю, когда надо бежать…

Когда тебе четырнадцать, смерть кажется далекой, нереальной. Даже если тебе случалось хоронить пожилых родственников. Даже если умирали друзья. С тобой, уверен ты, ничего не случится. Нет, может, произойти что-то дурное, но чтобы смерть… Как можно осознать небытие, когда в груди стучит, и так сладко дышится весной?..

Это потом, когда с похмелья сердце начнет колотить и трепыхаться подранком, и дыхание замрет, вдруг почуешь — что же это, я же могу так в любой момент умереть, страшно, ребята, может таблеточку или укольчик, а то я ведь, чего доброго, эдак загнусь… Но пока обдумываешь всерьез, сидя в школьном классе, что, пожалуй, надо выбирать, с кого начать. Завалить бы, конечно, их всех разом. Но так не получится. Хотя заслужили. Мне будет с тех пор все время виднеться в уголке сознания изнасилованная ими, доведенная до самоубийства глупая девочка — сама лезла, и Володя Камышин с твердыми уголками губ, так и не сдавшийся, не утративший достоинства, и кричащий от боли мальчишка-скрипач, слабый и беспомощный, и старик Лукошкин, сидящий на скамеечке возле сгоревшей голубятни — теперь уже навечно застывший возле нее, а еще перекошенные злобой и презрением к людям их лица — с годами все более самодовольные и злые… какие-то бесцветные лица, с нарисованным на них выражением вечной скуки, как театральные маски, только еще более неживые…

* * *

После того мрачного момента, когда я оказался в больнице, уже в весьма зрелом возрасте, я спросил доктора — как у меня дела? Пребывая при этом в полной уверенности, что дела мои плохи.

— Я помогу вам, — сказал добрый доктор, веселый человек с вечной улыбкой на губах, — справиться с главной задачей — пережить своих врагов.

— Что это значит? — решил я пошутить. — Я проживу настолько долго, что они умрут от старости? Или вы прямо сейчас займетесь их устранением?

Доктор радостно рассмеялся.

— Чувство юмора, вот что помогает жить! — Хлопнул меня по плечу. — Не переживайте. Медицина все время идет вперед. Ваши проблемы с давлением давно уже не проблемы. После того, как пропьете курс лекарств, правда, он рассчитан на полгода, вполне возможно, что лекарства вам больше не понадобятся.

— Будем надеяться, — сказал я, невольно заражаясь его оптимизмом. Хотелось верить, что не придется по гроб жизни жить на лекарствах. Как известно, все они имеют побочный эффект…

Но как же я был молод. Как здоров. Как кипела кровь — в предвкушении возмездия…

* * *

Я прохожу знакомый перекресток. Отчего-то он изменился до неузнаваемости. Хотя вокруг те же дома. Но в домах живут другие люди. А те, что были раньше — либо умерли, либо постарели, либо переехали куда-то — в любом случае, изменились, стали не те. На перекрестке поворачиваю направо — иду к железке. Дома стоят торцами. В одном из них, за обильным кустарником, прячется подвал — когда-то в нем заседала Банда. Несколько ступеней ведут вниз. Ларс тщательно их обнюхивает, словно, как и я, ищет следы чего-то знакомого. Железная дверь обита новой жестью, на ней — амбарный замок. У кого ключи — неизвестно. Да я и не хочу заходить. Я еще помню, как там пахнет — мочой и подвальной сыростью. И страхом. Туда затаскивали и запирали на какое-то время девиц в специальной клетке. Ее, по заказу Рыжего, сварил местный «самоделкин» — дядя Коля, за пару чекушек водки. Иногда девки сидели там по нескольку часов, чтобы стать сговорчивее. Мужиков сажали просто так — забавы ради. Так ребятишки развлекались. Еще в потолке была металлическая петля с веревкой. К ней тоже привязывали тех, «кто себя плохо вел».

Все это можно прочесть в материалах многочисленных дел. Но я читал все эти дела невнимательно, наспех, и так слишком отчетливы были воспоминания — и мне вовсе не хотелось их освежать. В моем детстве было полно и приятных событий, чтобы погружаться только в жестокое дворовое детство. Опер, давший мне ознакомиться с делами, был моим приятелем — мы тоже вместе росли и даже немного выпивали вместе, когда стали постарше. Но он был строг к себе, всегда знал свою норму. Выпивал определенное количество, чувствовал, что его развозит, прощался и спешил домой, к жене и детям. А я продолжал набираться в одиночку, зная, что свою норму еще не добрал. Или направлялся к другим приятелям — у которых тоже было настроение выпить…

Ларс — пес-переросток. Чуть выше, чем нужно по стандарту породы, в холке, чуть шире, чем остальные его собратья, чуть массивнее. Немного медлительнее. Что иногда сильно заметно, когда два бультерьера разыграются. И челюсти у него, я так думаю, чуть сильнее, чем у обычного пса. Кости он перегрызает на раз — с чудовищным хрустом… Ларс потоптался у двери подвала, поднял лапу, сделал лужу. Раньше на этой двери черным фломастером была намалевана девка с раздвинутыми ногами и четким обозначением волос между ног. Сейчас всю похабщину убрали. Странно, что раньше она никого не смущала. Мне кажется, в советское время люди вообще были безразличнее к городу, в котором они живут. Их все устраивало. То, что он серый, то что просачивается этой серостью в их нутро и отравляет их постепенно, и даже то, что из-за этого серого похабного города они раньше, чем нужно, отправляются в мир иной.

— Серьезная собака, — вдруг слышу надтреснутый голос над ухом. Обернулся. Помятый мужичок в кепке стоит возле кустов, смотрит на Ларса.

Я в ответ молчу.

— Таких собак знаешь кто заводит?

— Кто? — Не то, чтобы мне было интересно, но не отвечать на вопрос — совсем уже хамство. Хамить не хотелось. Не то настроение.

— Кто-кто?! Кто людей боится, вот кто! — Мужичок изрек свою истину, подняв вверх указательный палец, повернулся и так и потопал восвояси, держа палец на уровне груди.

Мы с Ларсом переглянулись. Мне показалось, он — удивленно. «Мой хозяин кого-то боится? Да нет. Такого не может быть».

Сейчас, может быть, и не боюсь никого. А были времена — боялся. И позвоночником чувствовал — быть беде…

* * *

Все происходило постепенно… отношения с Рыжим и Бандой совсем разладились. Раньше не понимал — почему. Теперь, повзрослев и став на порядок умнее, наверное, понимаю. Многие пацаны с нашего района к ним рвались, хотели стать частью стаи, а их не принимали — не вышли мастью. Меня же наоборот всячески привечали — хотели сделать своим, а я оставался сам по себе, искал занятия себе по нутру и старался с темными делами Банды не связываться. Хотя и видел многое из того, что они вытворяли… Особенно я раздражал Рыжего и почему-то Цыганка.

— Ты чего, думаешь ты самый умный, что ли? — спрашивал Цыганок, наступая на меня.

Среди всех ребят Рыжего он был самым задиристым, и считал, что главное — влезть в драку, а там — как пойдет. Я старался с ним не связываться.

— Ты — дурак, понял?! — говорил Цыганок и плевал мне под ноги.

— Думай, как хочешь, — отвечал я.

— Ты мне еще думать запрети… Ну, запрети!

Рыжий смотрел на наши пикировки с явным удовольствием, ему очень хотелось, чтобы мы сцепились. Но мы никак не доставляли ему такой радости — я умудрялся гасить все конфликты в зачатке, хотя Цыганок нарывался раз за разом.

— Ну чего, поедешь с нами на дело? — как бы невзначай спрашивал Рыжий, не глядя на меня.

— Нет, не поеду, — отвечал я угрюмо.

— Что, опять не поедешь?

— Да занят я…