Сполохи детства Калита Степан

Мужчина помассировал виски.

— Хорошо-хорошо, — сказал он. — Только не надо так кричать… Голова… Позови маму. Я с ней поговорю.

— А мамы нет, — ответил я растерянно.

— Как нет? — удивился он.

— Так. Я один.

— А мама что же?

— Мама не знает, что я пришел…

Некоторое время он внимательно смотрел на меня.

— Сколько тебе лет, ты сказал?

— Семь.

— Да-да, понятно… Знаешь что, — он кивнул. — Твое фото есть в архиве студии?

— Н-нет, — я помотал головой.

— Сейчас мы сделаем твое фото. И включим его в архив. И тебя обязательно пригласят на другую картину.

— Правда? — спросил я недоверчиво.

— Конечно, — заверил он меня, — ассистент режиссера, когда подбирает мальчиков на роли, первым делом просматривает архив. Так что у тебя будет, так сказать, приоритет.

Мы прошли в кабинет, где довольно быстро меня отсняли на светлом фоне — фас и профиль, как снимают уголовников. Затем киношник записал мой телефон. И, сказав, что у него срочные дела, спешно взял подмышку толстый портфель с расползающимися бумагами и удалился.

В нетерпеливом ожидании я провел несколько недель. Мне никто не звонил. И я, расстроенный, понял, что, наверное, этот дядя в очках без конфеток со Студии имени Горького меня обманул.

И вдруг мама сообщила, улыбаясь:

— А ты знаешь, что тебе звонили с киностудии? Тебя берут сниматься в кино.

Меня захлестнуло волной счастья. Вне себя от радости я бросился звонить Сереге — делиться необыкновенным известием. Потом — Саше. Мечта сбылась. И я пребывал на седьмом небе. Саша, правда, был не слишком доволен. Проворчал что-то вроде: «Поздравляю». Слова мамы прозвучали, как гром среди ясного неба:

— С первым апреля, сынок!

Вряд ли она предполагала, как для меня это важно. И конечно, она и представления не имела, что я успел побывать на киностудии, и все это время ждал звонка. Как еще совсем недавно счастье, так теперь меня захлестнула жгучая обида. Слезы хлынули из глаз. Испытывая глубочайшее разочарование, я разрыдался.

Мама была поражена моей реакцией. Пыталась меня утешить. Но безуспешно. Долгие годы потом я вспоминал этот жестокий розыгрыш. Со временем боль ушла. Остались лишь воспоминания. Но как аккуратен я теперь по отношению к фантазиям своих детей. Как боюсь их ранить неосторожно. Душа ребенка — хрупкий цветок. Его надо возделывать бережно. Он может расцвести. А может высохнуть. И человек с сухой душой, которую загубили еще в детстве, будет приносить окружающим только боль и страдания…

Мне уже было лет десять, когда вдруг в самом деле позвонили со Студии имени Горького. Меня звали поговорить о возможности сниматься в кино. А я уже перегорел к тому времени. Мечта во мне погасла, как лампочка. Идти, не идти? Я посоветовался с мамой. И она поддержала меня: «Конечно, идти. А вдруг что-нибудь получится?».

На сей раз снимали не художественный фильм, а документальное кино о каком-то известном революционере. Режиссер счел, что я очень похож на него в детстве.

— Отлично, — воскликнул он, увидев меня, — подрос, как я и предполагал, но это и к лучшему. — Обратите внимание, — сказал он коллегам, — тот же типаж.

— В детстве он выглядел совсем не так, — возразила женщина с пышной прической.

— Это неважно. Нам важно показать героя. Он — герой! — режиссер подбежал, схватил меня пальцами за подбородок и приподнял его. — Герой! — повторил он.

— Ну не знаю, — не унималась женщина.

— Все, это решенный вопрос! — отрезал режиссер. — В конце концов это мой фильм!

Оказалось, что весь процесс, который занял целый день, заключается в съемке одного-единственного кадра. Меня переодели в одежду дореволюционного кроя. Запомнилась жилетка с маленькими кармашками и тяжелые туфли. После чего «героя» установили посреди старинного интерьера. Я должен был локтем левой руки опереться на этажерку, а в правой вытянутой руке сжимать книгу. Поза была до того неестественной, что я боялся грохнуться — и испортить кадр. Между тем, сделали примерно сотню снимков. Вошли они в картину или нет, не знаю. Фильм я не видел. А крошечный гонорар забрала себе мама. Она сказала, что это справедливо, поскольку я, «невозможный ребенок», опять разорвал единственные штаны. И придется, по всей видимости, покупать новые. А у них на это совсем нет денег.

За постоянное отсутствие средств на мое содержание я на родителей иногда злился. Порой презирал их за непрактичность, неумение заработать. Они говорили, что предпочитают покупать книги, а не вещи. На деле, у них не было денег ни на вещи, ни на книги. То есть совсем не было денег. Впрочем, так жили почти все в нашем районе. Во всяком случае, абсолютное большинство.

Чуть позже, когда я уже весьма подрос, эта крайняя нищета жителей спальных районов столицы (о которых принято думать, что они как сыр в масле катаются) породила своеобразную моду. Мы ходили в телогрейках и кирзовых сапогах. Я свои кирзовые сапоги нашел на даче, на антресолях. Их носил еще мой прадед, красный комиссар в Гражданскую и командир в Великую отечественную войны. Носились кирзачи хорошо. А еще на них удобно было, разбежавшись, съезжать с ледяной горки. Это был особый шик. У меня телогрейка была черная. У Сереги — ужасного грязно-зеленого оттенка. На ней по трафарету мой друг вывел синими чернилами: «Не бойся, я хороший!» Нас и не следовало бояться. Мы были хорошие. Хотя в кармане мы носили складные ножи и кастеты, иногда — заточенные электроды и цепи. Но использовали их только для самообороны. А обороняться приходилось время от времени — и довольно жестоко.

Однажды мы с Серегой ехали в пустом трамвае к метро «Пролетарская». На одной из остановок в салон зашли трое парней постарше. И сразу проследовали к нам. Расселись вокруг. Сразу стало понятно — ребята ищут с кем подраться и у кого отнять все, что только можно… На «Пролетарской», поговорив по душам, мы расстались почти приятелями. Волчата из спальных районов своих не кусают. Они стаей отправились искать жертву, которая им по зубам. А мы поехали домой — с нехорошим чувством от того, что могло произойти.

* * *

Счастье — категория относительная. Каждому свое. Как любая тонкая материя, оно отлично характеризует людей. Кто-то испытает это чувство, если у соседа корова сдохла. А кто-то имеет редкий дар — радоваться за другого. И испытывает счастье, если корова у соседа, к примеру, не сдохла, а напротив — воскресла. Хотя такие чудеса с бездушной скотиной встречаются, по правде говоря, крайне редко. И если произошел такой случай в последние годы, то где-нибудь совсем в глухомани, откуда слухи о воскресении коровьем до наших культурных столиц не доходят…

Я испытываю счастье, блуждая в воспоминаниях детства. Их будит сейчас спальный район Москвы, где я вырос, где я прогуливаюсь с Ларсом. Возвращаться в такие места, я в этом абсолютно уверен, очень и очень полезно для Души. Видишь дерево, рядом с которым играли с пацанами в ножички, расчерчивая условную планету на свою и чужую землю. Продуктовый магазин — совсем не изменился, та же витрина и покосившаяся вывеска «Гастроном». Дядька в тренировочных с растянутыми коленками. Ба, да это же бывший спортсмен из третьего подъезда! Узнаешь его, считываешь знакомые приметы местности — и в груди начинает тлеть, а потом разгораться подлинное счастье. Даже запах горящей помойки (казалось бы — экая мерзость) наполняет сердце радостью. Потому что твои друзья когда-то подожгли точно такую же, и вонь стояла на весь район…

Ларс не дает задержаться в этом мгновении счастья, все тянет и тянет вперед, как локомотив вагоны поезда дальнего следования. Пейзаж проносится мимо, и ускользает. Человек отличается от собаки этим самым желанием иногда остановиться, запрокинуть голову, посмотреть на плывущие в небе облака. Наполнить самое себя воспоминаниями. И почувствовать, что жить — это не только боль и непрерывное движение, но и огромное счастье. Ларсу ни к чему сентиментальничать. Он ненавидит стоять на месте. В этом он похож на некоторых людей. Такие, если замрут на мгновение, тут же сломаются. Потому и прут по жизни напролом, распихивая всех локтями. Они, как животные, не способны ощущать запах жизни, насыщенный аромат воспоминаний.

Однажды на даче я привязал к Ларсу две тяжелые автомобильные покрышки. Кинул палку. Он рвал изо всех сил, тянул их за собой. И был настолько убедителен в своей мощи, что я порадовался, что не привязал его к забору. Была такая глупая мысль. Он снес бы и забор.

— Хорошая собака, — говорит бывший спортсмен, проходя мимо, улыбнулся. Хотя он состарился, и, судя по всему, много пьет, улыбка у него обаятельная. — Бультерьер?

— Буль, — ответил я.

— Можно погладить?! — И поспешно: — Шучу, шучу, парень… — Улыбаясь и качая головой, счастливый человек шагает прочь, в сумке позвякивают бутылки.

Я за него порадовался. Некоторым для счастья нужно совсем немного. Только они, в отличие от меня, совсем никуда не идут, все время стоят на месте и глядят на облака — через стеклянное донышко бутылки или граненого стакана. Их право. Я его уважаю.

* * *

В Банде (они сами так называли свою компанию) верховодил Рыжий. Остальные всеми силами старались выделиться, угодить ему — гнусными выходками, изощренной жестокостью — они постоянно бахвалились своей безбашенностью, стараясь перещеголять друг друга. Сложно было предсказать, кто первый отправится в тюрьму, а кто на тот свет. Но то, что ребята кончат плохо, я всегда знал. С определенных пор у меня была только одна задача — поторопить их туда.

Рыжий, конечно, производил впечатление. Он внушал страх не только детям, но и взрослым. Некоторые учителя его откровенно боялись. Военруку он, придя на дополнительные занятия в тир, выстрелил из «мелкашки» в ногу. Подрался с трудовиком. И так запугал несчастную учительницу математики, что она уволилась из школы. И, подозреваю, больше уже никогда на эту работу не вернулась. Рыжим в буквальном смысле он не был. Волосы у него были бесцветные, редкие. Брови почти отсутствовали. Ранние залысины белели надо лбом. Хмурая вертикальная морщина рубила лоб над толстой переносицей. Глаза у главаря Банды были водянистые, голубые, невыразительные. В них будто плескалась мутная жидкость. Весь нос был испещрен крупными коричневыми пятнами. Скорее всего, за эти солнечные следы его и прозвали Рыжим. Фигура у него была коренастой, в глаза бросались очень длинные толстые руки. По мере того, как он взрослел, плечи становились все шире, и тяжелые ручищи он носил, свесив, перед собой — как горилла. Типом он был мрачным. Если улыбался, то одной стороной рта, обнажив выщербленные зубы — передний сломан. Мне настолько не нравилась его улыбка, что хотелось выставить перед собой ладонь, чтобы не видеть его искривленный рот. Вкупе с пустыми глазами улыбочка выглядела чудовищно.

Самец тоже был крепким, отчаянным, первым бросался в драку. В отличие от неандертальца Рыжего, он смотрелся настоящим красавцем. И кажется, это осознавал. Когда ему было лет десять, он придумал отвратительное развлечение — заманивать девчонок в подвал и раздевать. Он срывал с головы очередной жертвы шапку — и обещал отдать, только в том случае, если она согласиться пойти с ним в подвал — целоваться. И ведь находились такие дуры, шли, опасаясь, что, вернись они домой без шапки, родители будут сильно ругаться. В подвале малолетние подонки вчетвером накидывались на жертву, раздевали ее догола — и начинали куражиться — пока она рыдала от страха и унижения. Попавшим в подвал девчонкам, полагаю, очень повезло, что в те времена еще не было телефонов с видеокамерами, а фотоаппараты были весьма дороги… Эти развлечения Самца предваряли другие, еще более омерзительные… Позже они стали насиловать девушек, угрожая, что всем расскажут, если пострадавшая вздумает пожаловаться, родителям или того хуже — в милицию. Страх огласки позорного унижения в подвале заставлял их молчать. Так часто бывает. В этом смысле информационная эпоха лучше. То, что не расскажет жертва, поведает ролик в интернете.

Многие из пострадавших затем начинали тянуться к насильникам. Вокруг членов Банды всегда крутились девчонки. Порок притягателен. И эта особенность психики всегда казалась мне наиболее ущербной. Некоторые девицы даже дрались между собой за внимание Самца — он был законченным подонком, но обладал странной привлекательностью для противоположного пола.

Еще один из них, Сани (погоняло получил по фамилии — Санин), делал на уроках труда ножи. Самец обращался со своими девицами отвратительно. И как-то раз одним таким ножиком отрезал одной из девчонок фалангу мизинца… Так он развлекался. Самое удивительное, через некоторое время она простила его — и снова стала с ним «гулять». Хотя отлично знала, что время от времени ее избранник притаскивает в тот же облюбованный ими подвал девчонок — и насилует их, после чего дарит приятелям. С одной жертвой молодые люди как-то раз перестарались, и после изнасилования бутылкой у нее открылось кровотечение. Труп этой девушки нашли в Москва-реке.

Разумеется, у читателя может возникнуть вопрос, откуда мне известны такие детали. Ведь я же не присутствовал при изнасиловании. Забегая вперед, дабы избежать дальнейших вопросов, скажу вам, что видел материалы дела. Но все это еще было далеко впереди. Пока же ребятишки взрослели — и все яснее ощущали собственную безнаказанность.

Ножи Сани метил фирменным знаком — на лезвии выбивал полукруг — полумесяц. Рукоятка тоже была характерной — с двумя стальными кольцами. Сани был невысокий, худой. Может, поэтому именно он первым в драке достал нож. Потом уже все они были вооружены фирменными ножами от Сани, не расставались с ними. И резали свои жертвы, и пытали их, без колебаний. А Сани даже испытывал заметное удовольствие, нанося удары ножом.

Их не зря боялись. Уже в пятнадцать лет они были готовыми убийцами. Человеческая жизнь для них не имела ценности. Встретив Банду, лучше было перейти на другую сторону дороги. А если у вас с ними были проблемы — бежать без оглядки… После того, как я высказал предположение, что это они убили Камышина, меня они зачислили в категорию врагов. Я знал, что рано или поздно мы встретимся, и с ужасом ожидал этой минуты. Умирать очень не хотелось. В то же время противостояние с Бандой мне представлялось довольно увлекательной игрой. Я, словно, был одиноким героем, которого выслеживают враги…

Четвертый член Банды, Цыганок был высоким, но очень худым. А еще — суетливым, вертлявым и злым. Его отец был чистокровным цыганом. Но в семье не остался — сделал ребенка и ушел за вольным ветром. Цыганок с мамой жил со мной в одном доме, в соседнем подъезде. Это была несчастная полная женщина с печальным, будто вечно обиженным на судьбу лицом. Сына она любила, но называла своей бедой, явно с ним не справлялась. Он делал все, что считал нужным, а матери постоянно хамил, ругался на нее прилюдно матом и говорил: «Хоть бы ты поскорее сдохла!»…

Мне удавалось избегать встречи с ними около полугода, но в конце концов меня все же отловили на футбольном поле. Глупо кричать «Милиция!» в такой ситуации. Пока они приедут, ты уже будешь лежать на земле, захлебываясь собственной кровью.

— Все, — сказал Рыжий, сплюнул сквозь зубы. — Пора за базар ответить.

Я угрюмо молчал. Сердце глухо бухало. И дыхание стало прерывистым. Разумеется, я испугался. Меня собирались убить. А совсем рядом бегали беспечные ребята, играли в футбол. Мы же стояли за воротами, возле ограды детского сада. В голове промелькнуло: «Не станут же они меня убивать здесь?» Но я знал, что станут. Об их «подвигах» говорили все. Мало, кто сомневался, что эти отморозки способны на всё.

Сани придвинулся, в руке он держал один из своих ножей.

— Ну чего, малой? — спросил он. — Ссышь, когда страшно?

Он дернул рукой, и я подался назад. Рыжий схватил меня за плечо, толкнул вперед. И острие ножа уперлось в живот, прорезало куртку и рубашку, проткнуло кожу. Я вскрикнул. На светлой ткани появилось кровавое пятно, стало расти. Оглянулся. Мимо проходила пара с детьми. Я уже хотел окликнуть их. Но тут Рыжий отпустил мое плечо. И я отшатнулся. Зажал рану ладонью.

— Убери нож пока, — сказал Рыжий Сани. — Пусть пацан скажет. Ну чего, пацан, тебе есть, что сказать?.. Ты башкой не верти, мы тебя все равно догоним. Нам на этих по хую. Они тебе ничем не помогут.

Повисла пауза.

— Наверное, я ошибся, — выдавил я.

— Так, хорошо… А ты пацан неглупый, я смотрю.

— Это… это были не вы, — мне было мучительно стыдно оттого, что приходится брать свои слова назад. Но очень не хотелось умирать. А я не сомневался, что Сани пустит нож в дело, как только разрешит Рыжий. У него на лице было написано нетерпение.

— Бля, сука! — заорал вдруг истерично Цыганок и ударил меня по лицу.

Бил он несильно, поскольку был худым, никогда спортом не занимался и бить по-настоящему не умел. С ним одним я, пожалуй, и тогда справился бы. Но их было четверо, они были тяжелее и старше меня на несколько лет… Я понял, что из переделки меня вытащит только хитрость. В отличие от прямолинейного Володи Камышина у меня было этого качества с избытком. Поэтому, сразу после удара Цыганка, я рухнул на землю и схватился за лицо:

— У-у-у, — выдавил я, — ты мне челюсть сломал…

— Ни хера, — сказал Рыжий, — Цыганок-то крут. С одного удара уложил этого…

— Да он мелкий, — Цыганок сплюнул. — Хули с ним связываться? За языком не следит, конечно…

— Может, его порезать все же, — возразил Сани. — Шобы все поняли, что не надо языком трепать.

— Тебе лишь бы порезать, — сказал Рыжий, — ему и так уже хреново, вон как стонет. — Он склонился ко мне: — Ладно, пацан, не вздумай никому сказать, что это мы тебя. И поменьше пизди впредь. Особенно, с ментами. Дольше проживешь…

Они, посмеиваясь, зашагали прочь. Я не торопился подниматься. Лежал и думал, как мне повезло, что я такой маленький и щупленький. Только поэтому они не приняли меня всерьез… Иначе, знай они наперед, как будут развиваться события, убили бы меня еще тогда, возле футбольного поля. И мне не удалось бы покончить с ними — уничтожить одного за другим, потому что жить таким скотам ни к чему. Им было невдомек, что мой характер не позволит забыть унижение. Что я буду помнить обиду долгие годы, дожидаясь момента, когда смогу с ними поквитаться. И поквитаюсь. И за себя (за то, что мне пришлось хитрить, чтобы выжить) и за Володю Камышина (чей хребет нельзя было согнуть, но можно было перебить), и за всех изнасилованных ими девчонок и убитых ребят… Моя уникальная память позволяет не только блуждать по закоулкам прошлого, но и дает способность всегда помнить врагов.

У них напротив — память была короткой. Через несколько лет они совсем забыли, что собирались меня убить. Я для них стал просто еще одним пареньком из района. Живет такой по соседству, ну и бог с ним. Никто из Банды и подумать не мог — что я бережно храню воспоминания, и могу быть для них опасен.

Через много лет я и Сани летом вдвоем сидели на берегу Москва-реки. Случайно встретились на местном пляже.

— А что, Сани, — спросил я, улыбаясь, — слабо тебе подплыть к кораблю, вон он плывет, дотронуться до него? С меня пятьсот рублей, если сможешь.

— Ты серьезно? — он явно обрадовался.

Я достал деньги из кармана, продемонстрировал ему.

— Зуб даю, отдам сразу, как обратно приплывешь. Забьемся?

— Забьемся.

Он тут же сиганул в воду и торопливо поплыл к речному кораблику. Не доплыл совсем немного. Уже возле борта развернулся и погреб обратно. Было видно, с каким трудом ему дается возвращение. На берег он буквально выполз, едва дыша.

— Бля-а-а, — выдавил он, — там такое течение, меня чуть под него не затянуло…

— Значит, не будет тебе пятисотки, — я помахал деньгами и сунул их обратно в карман.

— Ну и хер с ней, — буркнул он, — что ж там рядом с кораблем такое течение, а?

«Досадно, — думал я». Я надеялся, что этого идиота затянет под корабельные винты. Но он умудрился выплыть. «Ничего, — сказал я себе, — придется придумать что-то еще».

* * *

Зимой у старика Лукошкина сгорела голубятня. Горе это, для него имевшее масштаб вселенской катастрофы, Лукошкин не пережил. Инфаркт настиг его там же, на голубятне. Свидетели рассказывали, старик посерел лицом, прошел несколько шагов, и, рванув воротник рубашки, повалился назад. Скорая до больницы Лукошкина не довезла. Реанимационные действия, предпринятые медиками по дороге, эффекта не возымели. И старика-ветерана отвезли прямиком в морг. Там он лежал до тех пор, пока государство не позаботилось о похоронах — родных у Лукошкина не было. Единственными родственниками, и самыми любимыми существами, для Лукошкина были почтовые голуби. Они же служили источником малого дохода — какой-никакой прибыток к нищенской пенсии. Почтарей он разводил и возил почти каждую субботу продавать на птичий рынок.

Мы с Серегой тоже катались туда по выходным электричке. Продавали найденных в подвалах котят (местные кошки рожали их регулярно, «сибирская» порода была в ходу), рыбок-гупий (в одном местном прудике их можно было наловить), монеты, нарытые возле плотины на Москва-реке. Место там было уникальное, рядом с монастырем, превращенным советской властью в завод по производству удочек. Мы всячески охраняли тайну этого места, опасаясь, что другие копатели тоже начнут ковыряться в земле, промывая ее в ситечке. И тогда не мы, а они станут обладателями несметных сокровищ: старинных монет, крестиков, заколок — и прочей мелочи, которую можно выгодно толкнуть на Птичке. Редко попадалось что-нибудь стоящее, но несколько раз я откапывал серебряные кресты и трижды медные пятаки — крупные, тяжелые. Их хорошо было прикладывать к синякам и шишкам. Даже в жару они холодили кожу, вытягивали боль от ушиба, лечили тело. Очищенные от земли, пятаки зеленели особой медной плесенью. Я натирал их до блеска, шлифовал щеткой с зубным порошком. И вез на рынок. Можно было бы собрать отличную коллекцию. Но денег все время не хватало — даже на еду. А одежду я донашивал за двоюродным братом и дедом… Приходилось как-то крутиться. И потом, когда ехали с рынка с деньгами, покупали рогалики, сосиски, мороженое и молоко. Пили его прямо из пакетов. Сосиски поедали сырыми. Набив пузо, я чувствовал, что жизнь прекрасна. Я вообще был довольно жизнерадостным парнем. Несмотря на некоторые жизненные обстоятельства. Порой мы с Серегой так объедались, сорвав куш, что еле шли.

Во втором классе меня очень беспокоило, что я самый маленький среди соучеников. Меня переросли все. Даже девчонки. Я подозревал — это из-за того, что я мало ем, и старался всеми возможными способами раздобыть пищу. На физкультуре весь класс выстраивали по росту — сначала мальчики, потом девочки. Из середины строя я постепенно переместился в самый его конец. За мной стояла высоченная (как мне казалось) девочка-дылда. То, что я не вырос, многим моим одноклассникам казалось очень забавным. Дети лишены жалости. Впрочем, им также показалось забавным потом то, что за одно лето я вымахал на тридцать сантиметров — и разом всех нагнал. Но это было гораздо позже, в седьмом классе. Пока же я с тоской думал, что, наверное, я — карлик. Поделился этими соображениями с родителями. Мама ответила, что это, конечно же, ерунда.

— Хотя, — сказала она назидательно, — карлики тоже люди. Главное, — она постучала указательным пальцем мне по лбу, — чтобы здесь все в порядке было.

Но и перспектива быть умным лилипутом меня тоже не сильно радовала. В одной книжке я вычитал, что вырасти можно, если есть морковку и висеть на турнике — и принялся проделывать это ежедневно. Морковь я поначалу беззастенчиво воровал в овощном магазине, решив, что от них не убудет — я же краду не килограммы, а всего одну морковку. Но через пару недель меня поймали.

— Ты что это делаешь?! — свирепо поинтересовалась продавщица, крепко держа меня за плечо.

— Всего одну морковку, — испуганно пролепетал я. — Чтобы вырасти.

— Чтобы — что? — удивилась она.

— Вырасти, — повторил я, и подивился непонятливости этой женщины. После чего принялся ей объяснять, для чего мне нужны турник и морковка.

— А родители мне не могут купить, — завершил я свое скорбное повествование. — У них денег нет. Так что… Так что я, наверное, останусь карликом.

Она вдруг смягчилась, отпустила плечо.

— Как тебя зовут? — спросила она.

Я испугался, решил, что имя ей нужно, чтобы разыскать меня в школе — и пожаловаться директору, или того хуже — сдать в милицию. Поэтому немедленно соврал, назвавшись главным отличником класса из хорошей школы, который был редким занудой и ябедой.

— Алексей Владимирский, — отчеканил я…

— Значит, Алеша, — она улыбнулась очень по-доброму. — Вот что Алеша. Я в этом магазине заведующая. Ты после уроков приходи ко мне. Я буду давать тебе морковку. Но только одну. Договорились?

— Ой, спасибо… — пораженный ее великодушием, я схватил ее за руку и принялся трясти.

— Да ничего, — мягко высвобождая ладонь, проговорила она.

С тех пор каждый день я приходил за морковкой. Иногда, правда, пропускал визиты. Эта добрая женщина всегда звала меня Алешей…

Однажды мы пришли в овощной с мамой. Я залился краской, когда заведующая сунула мне морковку: «На, Алеша!», а потом сердито поглядела на маму. Как еще можно смотреть на человека, который не может обеспечить потенциального карлика даже такой простой вещью, как морковь. Хотя, на самом деле, я, зная, какое тяжелое финансовое положение в семье, никогда и ни о чем не просил своих родителей.

Когда мы вышли из магазина, мама выглядела озадаченной.

— Что это было? — спросила она.

— Не знаю, — ответил я быстро. Глазки бегали. — Наверное, она меня с кем-то спутала.

— Я же вижу, когда ты врешь, — сказала мама. — Почему она называет тебя Алешей?

— Ну ладно, расскажу… Она говорит, у нее был сын, Алеша… — Печально проговорил я. — Очень на меня похож. Умер!

— Ужас какой!

— Сильно морковку любил, — добавил я.

— Бедная женщина, — мама покачала головой, помолчала… — Ты ей скажи, — озабоченно сказала она через некоторое время, — пусть тебя Алешей не называет. Мне это не нравится.

— Да не волнуйся, мама, со мной ничего не случится, — изобразил я беспечность.

— Я знаю, но мне это не нравится, — она нахмурилась. В маме странным образом всегда сочетались рациональный ум и суеверность.

В следующий раз во время посещения овощного магазина она поговорила с заведующей по душам. После чего меня ожидал дома грандиозный скандал.

— Как же можно так беззастенчиво врать?! — кричала мама. — Да еще о таких вещах!

— А вы… А вы… А вы!.. — глотая слезы, кричал я в ответ. — Мне даже морковку купить не можете! А я из-за вас останусь карликом.

— Лучше быть карликом, чем лжецом!

Я выбежал из квартиры, хлопнув дверью.

На следующий день, возвращаясь из школы, я пошел привычной дорогой, мимо овощного. Увидел в витрине добрую заведующую, замедлил шаг. Мне стало очень стыдно за свое вранье, и я побежал домой, не заходя в магазин… Так продолжалось около месяца. А потом я столкнулся с ней на улице.

— Сте-е-епа, — позвала она меня, подманивая указательным пальчиком.

Опустив голову от стыда, я подошел.

— Что же ты не приходишь ко мне? — спросила она.

Я уставился на нее во все глаза. В выражении ее лица не было и тени обиды — наоборот, она явно веселилась.

— Простите меня, — попросил я. — Я не хотел врать. Я думал, вы меня в милицию… — И осекся.

— А кто такой Алеша Владимирский? — спросила она.

— Очкарик один, — я шмыгнул носом. — Гадский гад.

— Тяжело тебе, наверное, было притворяться гадским гадом, — она рассмеялась. — Ладно, Степ, ты заходи, не стесняйся. А то без морковки так и останешься маленьким.

Я просиял:

— Спасибо!..

— Вот и договорились.

Мы разошлись, но она вдруг снова позвала меня:

— Степа…

Я обернулся.

— А насчет Алеши… ты прав… Только это не сын мой. А брат.

Больше я никогда не заходил в этот магазин. Даже, если родители отправляли меня за овощами, я шагал за тридевять земель — за три остановки на автобусе. Не могу объяснить — почему. Очевидно, малодушие. Не хватило душевных сил. И немного страшно было от того, что нечаянно я угадал то, что происходило в ее жизни. Потом я неоднократно убеждался, что какое-то шестое чувство позволяет мне определять, чем живут люди, и что их волнует, хотя я их едва знаю…

Старик Лукошкин (увы, я напрочь забыл, как его звали, так что пусть остается стариком Лукошкиным) нас с Серегой привечал особо. Мы ему очевидно нравились. Приподнимал кепку, приветствуя нас на платформе — выглядело это очень старомодно. Потом, ковыляя, — фронтовое ранение, — подходил. Мы садились в электричку, идущую на станцию 4 км (нынешние — Калитники), старик ставил на пол ящик с голубями и рассказывал нам об их повадках и уникальной способности всегда находить дорогу. От электрички мы уже направлялись к рынку порознь (наш темп перемещения в пространстве не совпадал): два пацана резво шагали вдоль трамвайных путей, а старик медленно брел тем же маршрутом, стараясь поменьше трясти ящик.

Голубятня Лукошкина стояла возле железной дороги, за редкими деревцами и кустарниками. Старожилы рассказывали, что раньше здесь было множество голубятен, но потом все их снесли, и осталась только одна. Старика, по всей видимости, пожалели районные власти — решили не отнимать последнюю радость. А может, просто забыли про него. В конце концов, бурного строительства в районе не наблюдалось, так что голубятня никому не мешала. Почти все время Лукошкин проводил там: сыпал просо, широко взмахивая рукой, сидел на крылечке и глядел на птиц в небе, а иногда, держа в ладонях кого-нибудь из своих любимцев, разговаривал с ним — со стороны казалось, будто он нашептывает птице что-то сокровенное и ласковое…

По району сразу поползли слухи, что голубятню подожгли. Причем, с особой жестокостью — не выпустив на волю птиц. Плеснули керосина и бросили спичку. Через некоторое время стало известно, кто это сделал. Рыжий и его ребята. Старик им чем-то насолил, сделал замечание, пожаловался участковому. Он не учел, что имеет дело с абсолютной сволочью. К тому же, очень мстительной. Как они могли наказать старика? Все знали, что у него есть голубятня. Что голубей он обожает.

Через много лет я с ужасом услышал от Цыганка, как он похваляется старым «подвигом», за который так никого и не привлекли к ответственности. Да если бы и поймали — что такое голубятня? И потом, Лукошкина они формально не убивали. Умер сам, от инфаркта.

— Старпер рамсы попутал. Не понял, гнида, с кем связался. Зажарили мы его птичек. Запалили этот сарай прямо с ними…

Когда через пару лет я, повалив его на землю, возле дачного штакетника, бил ножкой от табурета по голове (причем, эту ножку я отнял у него самого), я вспоминал старика Лукошкина. Мне было очень хорошо на душе. И спокойно. Такая злость продуктивна и тиха. Хотя кровь кипела.

* * *

Во времена моего детства книги были священны. А художественное слово имело вес. Разве что сочинения крупных партийных деятелей не вызывали у библиофилов дрожи и ощущения, что прикасаешься к святыне. У нас дома хранились и Ленин, и Сталин в много— многотомных собраниях, и даже несколько книжек Брежнева имелось. Тома сочинений политических лидеров стояли на полках, лежали в шкафах. Они остались от дедушек и бабушек, убежденных коммунистов. Все в семье читали помногу. И домашнюю библиотеку я изучил от корки до корки. Я не отдавал себе отчета, между тем, семья (после исчезновения биологического отца, ставшего недоразумением прошлого) была очень интеллигентной.

Осознание, насколько интеллигентные люди меня воспитали, пришло гораздо позже, когда у одной красивейшей девушки в гостях я увидел, как ее мама (жуткий монстр) расставляет книги — по размеру и по цвету. «Шоб было красиво», — поделилась эта страшная женщина. Простое, незамутненное интересом к книгам, мещанство так поразило меня, что я долго размышлял о том, имеет ли право человек заниматься украшательством своего жилища книгами, или это — вопиющее надругательство над самим смыслом печатного слова? И пришел к выводу, что не имеет.

Тем, кто так любил книги все детство и юность, сегодня сложно ужиться с представлениями молодых, что электронная книга — это лучше, чем бумага, ведь она вмещает сотни томов. Книга перестает в наше время нести сакральный смысл. Она уже — не священный предмет, не артефакт. И с полок в интеллигентных домах книга постепенно перемещается в букинистические магазины. Скоро и вовсе наступят времена, когда бумажная книга окончательно сделается раритетом. Ее будут держать в доме разве что коллекционеры древностей, утонченные ценители старины.

Я помню, как пахли библиотечные книжки во времена моего детства. Их в буквальном смысле зачитывали до дыр. Особенно популярных авторов, пишущих, в основном, детективы и фантастику. За ними в библиотеке выстраивалась очередь. Священные текстовые реликвии переходили из рук в руки — до тех пор, пока окончательно не разваливались. Но и тогда их переплетали, и снова выдавали на руки. Даже если страниц не хватало. А такое случалось довольно часто.

В одной из книжек я однажды обнаружил вклеенный клетчатый листок. На нем от руки аккуратным почерком был переписан текст с вырванных страниц — библиотекарша позаботилась о читателях. В этот момент меня осенило. Если я не могу купить любимую книгу (а они были жутким дефицитом), значит, я могу книгу переписать. Всю следующую неделю я аккуратно переносил в тетрадку интереснейшую повесть, написанную для подростков. Тетрадка вскоре закончилась, и я взял другую. Повесть заняла целых четырнадцать тетрадей. Я склеил их между собой — получилась книжка.

— О, — сказал Серега, — дай почитать.

Я дал ему собственноручно созданный фолиант, ощущая гордость первопечатника… Но Серега мои труды не оценил. И рукописную книгу вскоре вернул.

— Пишешь неразборчиво, — проворчал он, — ничего не понятно.

Я расстроился. Конечно, каллиграфия не была моей сильной стороной, но при этом я очень старался.

Взявшись переписывать другую книгу, я задался целью писать разборчивее. Но новый текст Серегу тоже не устроил: «Опять ничего не понятно. Глаза сломаешь». Тогда я решил писать печатными буквами. «В конце концов, — думал я, — по-английски мы пишем печатными буквами. Почему бы так же не писать по-русски?»

Задавшись целью, я через три недели переписал довольно крупный роман. Полностью печатными буквами. Серега был в восторге. И долго меня нахваливал по телефону… Потом вдруг стал скрываться. А когда я заводил разговор о своей рукописной книге, пытался перевести тему. В конце концов, я припер его к стенке — и узнал страшную правду. Серегин кот, не способный оценить мой труд, разорвал тетрадки в клочки. Мой приятель имел неосторожность оставить «книгу» на кровати.

Это был серьезный удар. Хотелось убить кота. Переписывать книгу заново не хотелось. Я решил, что вместо этого лучше что-нибудь сочиню сам. Мне показалось, этот процесс куда проще переписывания текста из книги.

Я довольно быстро настрочил рассказик, в котором главный герой дает всем тумаков. За ним еще один — про маньяка, гоняющего по парку молодежь. И еще один — в нем людоед приглашает домой девушку, но в процессе их общения выясняется, что она тоже людоед, так что она убивает его и съедает. Рассказы я писал печатными буквами. Все мои творения произвели фурор. Среди одноклассников я тут же получил прозвище Писатель. Рассказы передавали друг дружке, зачитывали вслух. Меня хлопали по плечу и советовали писать еще.

На перемене ко мне подошел тощий парень в очках, пятиклассник, и поинтересовался, слегка заикаясь, не хочу ли я написать что-нибудь для школьной стенгазеты. Писать что-нибудь еще не хотелось, я и так купался в лучах славы. Это нудное занятие — писанина, честно говоря, никогда меня не прельщало.

— Бери «Людоеда», — разрешил я, — печатай.

Через неделю «Людоед» появился в стенгазете. Ученикам младших и средних классов он очень понравился. Завучу — наоборот. Она сорвала со стены газету, гневно скомкала и унесла в учительскую — под громкие негодующие крики тех, кто еще не дочитал.

Снова заикаясь, очкарик попросил меня написать что-нибудь не такое кровавое. Я пообещал, что попробую. И написал рассказ о том, как мы с дачными друзьями Лешкой и Мишей и братом Геннадием купались и ловили рыбу — он дался мне куда труднее остальных текстов…

На сей раз довольны были учителя и завуч — меня даже наградили на пионерской линейке. Но вот все остальные были единодушны, назвав рассказ «дерьмом». Я попытался накрапать что-нибудь еще — но понял, что фантазия моя окончательно иссякла. Как я ни старался, ничего не мог придумать. В голову лезла одна чепуха. Зато о реальных событиях я мог писать бесконечно — километрами строчек. Главное было напрячь память, и не искажать факты, а излагать их так, как я их помнил. Но все эти воспоминания мои приятели полагали чушью, требовали зубодробительных драк, кровавых разборок, на худой конец — фантастики с космолетами и бластерами. А я, увы, не умел изобретать подобные нереальные сюжеты, и не способен был вживаться в выдуманные обстоятельства. Так что писанину я забросил на долгие годы. И вернулся к ней уже в зрелом возрасте — когда почувствовал, что хочется высказаться. И главное, есть что сказать.

Я ходил в библиотеку два раза в неделю. Как правило, в понедельник и четверг. И брал каждый раз по три книги. За несколько дней я успевал их прочесть. Читал запоем, всегда и везде: дома, за секретером, в школе на переменах, в автобусе и в электричке по дороге в спортивную секцию, вечером под одеялом, когда мама гасила свет… У меня был крошечный фонарик, который я соорудил из батарейки и лампочки, примотав ее изолентой. С ним я и читал. Мама очень ругалась, застав меня «после отбоя» за чтением.

— Ты себе зрение испортишь, — говорила она.

Но я упорно не желал ее слушать. И зрение не только не испортил, но совсем напротив — укрепил. И даже стал лучше видеть в темноте. Летом на даче в сумерках я отлично различал очертания предметов, когда другие теряли способность ориентироваться.

Однажды я шел в библиотеку и услышал, как кто-то кричит:

— Эй, Ёжик!

Я остановился, поднял голову и увидел, что на балконе третьего этажа стоит девчонка с косичками и смеется.

— Чего смотришь, Ёжик? — снова закричала она.

Тут я смутился. Не каждый день меня окликали незнакомые девчонки. К тому же, «ёжиком» меня никто и никогда не называл.

— Я не Ёжик! — возмутился я громко, так чтобы она услышала сверху.

— А как тебя зовут?

— А тебя как?

— Анжела.

«Ого, — подумал я, — ну и имя». Анжел мне раньше встречать не приходилось. Все больше Ленки, Таньки и Иринки.

— Ты куда идешь, Ёжик? — озорно крикнула Анжела.

— В библиотеку.

— А я знаю. Ты все время туда ходишь.

— А чего тогда спрашиваешь? — растерялся я.

— Да так. Хочешь ко мне в гости зайти?

— Не знаю… — Я порядком удивился этому неожиданному предложению.

— Заходи, у меня никого нет. Третий этаж. Квартира тридцать четыре. Ты идешь?

— Ну… ладно, — я кивнул, и пошел вокруг дома — к подъездам.

«Странная девчонка, — думал я. — Может, врет, что ее Анжелой зовут?»

Когда на лифте я поднялся на третий этаж, она уже ждала меня. Метнулась в квартиру:

— Заходи.

Обстановка была бедной. В типовой двухкомнатной квартирке явно давно не убирались. В углу коридора была свалена кучей верхняя одежда.

— Можешь не разуваться, — сказала Анжела. — А то у нас полы грязные. Мамка хочет, чтобы я мыла. А я не хочу. Проходи ко мне в комнату.

Я зашел. В комнате было полно игрушек, стояла детская кроватка и старая тахта. Видно было, что та, что здесь живет, совсем недавно покинула детство. На стенах висели вырезки из журналов — в основном, мальчуковые группы, и киногерои — Джон Рембо в исполнении Сталлоне, Шварценнегер демонстрировал рельефную мускулатуру, Жан Клод Ван-Дамм по-балетному тянул ногу, сжав кулаки.

— Можно я тебя Ёжиком буду называть?

— Да почему ёжик-то? — удивился я.

— А у тебя, когда я тебя первый раз увидела, волосы вот так торчали. Как у ёжика колючки. — Анжела продемонстрировала пятерней, как именно торчали волосы. — Хочешь чаю?

— Давай, — согласился я.

Она принесла чай, и мы стали пить его в ее комнате. На столе лежало оргстекло. Под ним фотография Олега Меньшикова из «Покровских ворот» и старая карта Москвы.

— Ты на Олега похож, — сказала Анжела. — Только симпатичнее.

Я смутился:

— Спасибо.

Вскоре Анжела стала задавать и вовсе странные вопросы, и я окончательно пришел к выводу, что она ненормальная. Анжела была старше меня всего на год, но в этом возрасте год — колоссальная разница.

— Ты с кем-нибудь гуляешь? — спросила она.

— Один… гуляю, — ответил я, запнувшись…

— Ты не понял, — она улыбнулась снисходительно. — Девушка у тебя есть?

Я едва не поперхнулся чаем.

— Де… девушка? У меня?

— Да. Парень и девушка, если нравятся друг другу, должны гулять.

— Куда гулять?