Прокурор Никола Белоусов Вячеслав
А выживший из ума «идеолог» – просто гнилой корнеплод, его давно надо менять, но Боронин этого не делает только потому, что самому следует уходить. Боронин с некоторых пор начал бояться молодых. Чуть что, выпроваживает их на повышение. Вот и Астарьева в Белокаменную спровадил, возглавлять будет прыткий толковый парень какое-то всероссийское общество по борьбе с зеленым змием. А Астарьева-то метили на место самого Боронина… Вовремя тот узрел опасность. Нет, Боронин не станет поддерживать Ольшенского в драчке с ним, Максиновым.
И он не ошибся в своем прогнозе. Боронин не вступился за своего, не позвонил в тот памятный вечер. Значит, понимает, что цель оправдывает средства.
После этого он сразу заспешил. Почувствовал незримую поддержку со стороны первого. Тот оценил его правоту, не сказав «да», он не сказал и «нет». Максинов ликовал. Теперь он решил все милицейские проблемы проговаривать в обкоме только с первым секретарем, но и туда без особой нужды бегать перестал. Он будет властвовать в своей системе, а удел остальных – ему подчиняться. Именно таков его принцип – так он рассуждал.
И усерднее принялся за чистку системы. Особо мудрых, которых в открытую называли «дедами» и «отцами», отправлял на заслуженный отдых. От них за версту веяло тем, чему нет места в его системе; о них слишком много развелось почти романтических легенд и детективных мифов, в которых они выглядели чуть ли не Шерлоками Холмсами или комиссарами Мегрэ. Особенно преуспевал начальник «уголовки» полковник Лудонин: то он отлавливал один целую шайку головорезов на Криуше, то без оружия ликвидировал банду селенских воров. Максинову и его системе были вредны герои-одиночки, он ратовал и создавал механизм в целом, а не Робин Гудов.
И Лудонин ушел одним из первых, авторитет его действительно оказался таким, что за месяц Максинов лишился почти всей «уголовки» – «отцы» составляли ее большинство, а они без своего лидера работать не пожелали. К такому удару он не был готов, но в ножки гордецам не упал, провожая, никого не просил остаться, но и прорехи кадровые в уголовном розыске на скорую руку не латал. За неимением профессионалов подымал и бросал на раскрытие тяжких и опасных преступлений всех в райотделах, объявлял аврал в каждом подразделении управления, сам командовал операциями по розыску и задержанию преступников. Это отдавало чапаевщиной, которая в уголовном сыске вредна, но он поздно понял, а когда сообразил – нельзя было признаться: авторитет его мог пошатнуться. Если опытные сыщики не знали, куда прятать глаза, когда он объявлял очередную всемилицейскую «облаву», то молодые, на кого он делал ставку, еще не понимая, зажигались, ловя каждое слово, искренне веря, что кого-то поймают и кого-то задержат. Это и требовалось на первых порах. Он жаждал одного – неуклонного подчинения и усердия.
И они ловили. Задерживали, отпускали, ловили новых. И так до тех пор, пока не натыкались на подходящего… Тех оправдывали, освобождали уже в судах. Он очутился перед крахом. Статистика негатива в отчетах уголовного розыска и следствия могла поставить крест на его эксперименте. К тому же забил тревогу прокурор области Игорушкин. Максинов попробовал ему объяснить временность кризиса, выдвинул компромисс, но что Игорушкину до его беды, а экспериментов в уголовном праве он не признавал. Во главе всего должен быть закон, который следует исполнять, – вот его кредо, на малейшие уступки он не шел, напротив, после их встречи лично обратился к первому секретарю обкома – нутром почуял, видно, что Боронин сочувствует генералу.
– Пора вопросы неудовлетворительной ситуации со следствием в милиции и негативную обстановку с раскрытием преступлений сделать предметом обсуждения в высших партийных органах, – так заявил Игорушкин; за спиной прокурора, как обычно, шушукались: Бодяга недоброе затевает против генерала…
Бодягой за глаза прозвали Игорушкина потому, что, распекая следователей, нарушавших сроки следствия, он злоупотреблял выражением «кончайте бодягу!», так как трава эта заболачивала реки, мешая их быстрому течению. Максинов знал, как опасен бывает Игорушкин: если Бодяга брался за какую-то проблему, его не могли остановить ничто и никто, пока он ее не решал, как задумал. Не помогали и даже вредили «дружеские» советы и «сердечные» подсказки коллег, друзей, советчиков со стороны из разных и партийных органов. От таких подсказок и просьб Бодяга свирепел и усиливал напор, а самым близким признавался: «Я на верном пути, забегали крысы, ищут ко мне подходы». Близкими в таких делах, как правило, оставались его заместители Тешиев и Колосухин, от которых у него не водилось секретов по службе.
Потерпев фиаско, Максинов почуял, что оказался на краю пропасти. После ухода «последнего из могикан», полковника Монциборки, в уголовном розыске совсем образовалось «дикое поле», помалу оно зарастало сорняком. Он прогонял раз за разом неумех и бестолочей. Разгоны, которые устраивал подчиненным на оперативных совещаниях, коллегиях или один на один в кабинете, результата не давали; угрозы породили негативный результат: в милиции зародился мордобой, а преступления начали раскрывать с помощью кулаков. Когда он узнал, сам с первого отщепенца сорвал погоны и с позором выгнал. Аутодафе[28] имело обратный эффект: мордобой начал процветать с большей силой среди младшего офицерского состава, подбираясь выше. Игорушкин и тут не дремал, дал команду немедленно возбуждать уголовные дела против специалистов кулачного боя на следствии, несмотря на количество звездочек на их погонах. В одном из ведущих райотделов перспектива оказаться на скамье подсудимых реально замаячила перед половиной сотрудников угро. Всех их Бодяга взял под стражу.
По его просьбам Боронин пробовал беседовать с Игорушкиным, тот отвечал, что «Вышинского[29] милиции из него сделать не удастся, ради раскрытия преступлений, он на предательство закона не пойдет» и внес информацию обо всех нарушениях официально в обком. Это был демарш[30]. Бумагу следовало также официально рассматривать.
Первый проявил деликатную уступку: поручил своим готовить обсуждение проблемы обстоятельно, всесторонне и объективно. На бумаге написал: «Проверить, рекомендую выехать на места в партийные организации, тщательно изучить ситуацию, по возможности встречаться, переговорить с народом». Это обязывало ко многому. Ему посоветовал: срочно найди замену руководителю следствия; если милицейские уголовные дела «горят» в суде, судьи их возвращают на доследование, оправдывают подсудимых, освобождают из тюрем арестованных, скоро будут судить самих милиционеров и сыщиков за рукоприкладство, то ничего нет лучше, как взять главным на следствие в милицию наиболее авторитетного судью. Такого нашли в областном суде. Всечастнов возражал, как мог, но и он поднял руки, когда ему позвонил Боронин и объяснил, что страдает общее дело, личные амбиции тут вредны и аполитичны; с судьей тоже доходчиво побеседовали в административном отделе. Это был не простой судья, заместитель самого Всечастного, руководил коллегией как раз по рассмотрению уголовных дел. Лучшего не найти.
И только после всего переговоренного Максинов вспомнил про Анищенко. Совсем забыл про Сидорыча, а ведь тот еще работал?..
Так непросто, вопреки его надеждам, воздвигалась система.
И сегодня предстояло нового человека в его системе, того самого, выстраданного, полученного в подарок от самого Боронина, попробовать уже в деле. Сараскин готовил по его поручению вопрос на коллегию.
Новичок доложился хорошо. Единственное претило: мягкость и интеллигентность сквозили в каждой фразе, он деликатно обходил персоны, не расставлял точек, будто приглашая другим домысливать, рассуждать, соглашаться или постоять за свое. Он чем-то напоминал ушедших в отставку «отцов», особенно Лудонина. Тот тоже с уголовниками чуть ли не в смокинге беседовал и стул предлагал. Но эти манеры не особенно смущали генерала. Известно, откуда к ним птичка залетела, что-что, а командный голос прорежется со временем.
И все-таки он не утерпел, пока слушал, послал кадровика за личным делом Сараскина: второпях и не взглянул, на кого бумаги подписывал. Глянул, когда кадровик нагнулся над ним, услужливо отыскав анкету, – не ошибся! Не из работяг был новичок, ну да ладно… Обломается.
По обыкновению проверил: несколько раз перебил, сам задал вопросы, на которые и ответы знал. Новичок не смутился, ответил, как следовало, в точку. Не ошиблись они с Борониным, хорош бывший заместитель Всечастного…
– Давайте, Владимир Ильич, послушаем начальников следственных подразделений райотделов, – после этих фраз генерала, казалось, в зале пригнули головы, как двоечники в школе при вызове к доске. – Может быть, у них есть предложения по улучшению положения? Хочешь не хочешь, а раскрывать преступления надо всем.
Генерал ждал. Смельчаков не находилось.
– Есть желающие объясниться?
И желающих не было.
– Начнем с главного нашего района, особенно прославившегося негативом, – Максинов развернулся к лысому, с глазами навыкате майору, тот начал краснеть лицом. Но поднялся другой, сидящий рядом, капитан милиции, лобастый, кудрявый и нагловатый.
– Можно мне, товарищ генерал?
Лучше бы он сидел.
– Потом, Митрофанкин, – отвел его рукой Максинов.
– Я начальник отделения, мне и отвечать, – не слушая его, капитан уже шел к трибуне.
Максинов знал этого бесшабашного, случалось распекать за какое-то дело, но тот не дрогнул, не стушевался и даже упрекнул самого генерала. Об такого зубы обломаешь в один раз. В системе такие были редки, но натыкался порой на них Максинов, а кадровик доложил, что между собой они его прозвали Максом. Против прозвища он ничего не имел; как у древних римлян, там тоже императоров по фамилиям не величали, все: Тит, Цезарь, Красс. Пусть будет у них свой Макс.
Митрофанкин сразу начал ругать всех и вся, в особенности сыщиков, но его громы и молнии, если внимательно прислушаться, сводились к тому, что в райотделе попросту нет хороших оперов, прежних разогнали, а тех, что набрали, учить надо. С такими краж пустячных не раскрыть, не то чтобы преступлений посерьезнее.
Максинов понял – этого не прошибешь апломбом, для него авторитетов нет; Митрофанкина надо гнать с трибуны, иначе совсем в другую колею уведет коллегию.
– Вы мне ответьте, – перебил он капитана, – долго будете еще с бандой «санитаров» возиться, или и она не по силам?
– Товарищ генерал! – Митрофанкин зло блеснул глазами. – Меня кто-нибудь слушает в зале? Сыщиков нет в районе, я своим план мероприятий представил, а толку?
– Бумагу, значит, накатал! – повысил голос Максинов. – Бумажками обвешался!
– У себя в отделении я с двумя эпизодами преступной деятельности этой банды мучаюсь, а в других районах также в одиночку бьются, как рыба об лед! Кто будет дела объединять? Или им отдайте, или мне. Панова здесь же! Решать надо!
– Я решу! – Максинов поднялся, побагровел лицом. – А вы садитесь, капитан. Толку от вас никакого на местах. Значитесь только начальниками, а пользы никакой!
– Расширяйте тогда наши полномочия, – не унимался Митрофанкин, похоже, джинна выпустили из бутылки, он и генерала не замечал. – Или указания дайте. Я бы Екатерине Михайловне дела сбагрил, у нее последнее преступление было, пусть и ловит бандитов.
– А у вас первые два! – вскочила, не утерпев, Панова в зале. – У вас больше!
– Панова! – рявкнул Максинов. – На трибуну захотелось? Прошу!
– Я с места, товарищ генерал.
– Нет уж, – генерал не прощал перебранок на совещаниях. – Прошу!
Панова застыла под его пристальным взглядом, затем дрогнула и заторопилась, заспешила по залу вперед.
– Только по существу. Воду не толочь. Когда бандиты будут на скамье подсудимых?
– Товарищ генерал…
– У меня от этих «санитаров» телефон не остывает! Долго они будут бегать безнаказанно?
– Товарищ генерал…
– Вы по существу. Не молчите.
– У меня следователей в отделении два человека…
– Что?
– А дел три десятка на каждого…
– Вы о чем? Я что вас спрашиваю?
– Вакансии по следователям не заполнены…
– Я их сокращу, чтобы голова у вас не болела. Садитесь!
– Товарищ генерал…
– Слушаю я всех вас и удивляюсь, – Максинов больше и не глядел на Панову. – Детский сад, а не милиция! Вам не стыдно? Товарищи офицеры! Не можете работу свою организовать. Ну что ж. Я сам нашел вам человека, чтобы учил следствием руководить!
Максинов остановился, обвел весь зал взглядом, как будто отыскивал кого-то, не нашел, повернулся в президиум и, нагнувшись к Сараскину, сидевшему рядом с ним, положил руку ему на плечо. – Вот! Нашел!
Сараскин покраснел, попытался подняться, но рука генерала крепко впечатала его в стул.
– Найду и другого, – опять обратился в зал Максинов, разыгрывая сцену. – Майор Курасов! Николай Егорович!
В зале с передних рядов подскочил на ноги и вытянулся высокий красавчик.
– Пройдите к нам. Я вас представлю.
Курасов взлетел к трибуне.
– Вот человек, который научит вас бандитов ловить!
По залу побежал шепот.
– Кто такой?..
– Откуда?..
– Из прокуратуры! Не знаете разве?..
– Игорушкина человек… Прокурором в следственном отделе работал…
– Каким прокурором? Что вы говорите?…
– Заместителем начальника отдела…
– Вот как?..
– Какая разница? Одного из областного суда перетащили, этого – из прокуратуры области…
– Теперь будет дело…
– Учить начнут…
– Не таких видали…
Максинов держал паузу, глядел в зал, не мешал обмену мнениями.
– Ну, наговорились? – он повернулся к Курасову. – Дела о «санитарах» поручаю вам. Соберите их из райотделов. Объедините. Сколько времени надо, чтобы представили мне конкретные предложения по раскрытию преступлений?
Третья ночь
Левик Гольдберман проснулся, как от толчка. В комнате рядом с ним кто-то был!
Свет горел, как оставил с вечера, но поднимать голову или шевелиться он боялся. Его тело и разум сковали страх, и моментально пробил озноб; он чуял нутром, что на этот раз не ошибся – в комнате, где, забывшись одетым и уронив голову на стол, он уснул накануне, находился кто-то еще.
Левик немел, затекали спина и руки, он боялся свалиться со стула, но больше всего страшился повернуться и прямо-таки ужасался обнаружить незваного гостя.
В шею ткнулось острие, и боль пронзила огнем. Левик вскрикнул, схватился рукой и обмер – пальцы сжали лезвие клинка.
– Не дергайся, Жучок! Без башки оставлю! – раздался хриплый свистящий шепот над его ухом. – Убери руку!
Левик взвизгнул, не владея собой. Сильный удар по голове спас его от обморока, но свалил со стула, и он покатился по полу, замер, лишь прибившись к дивану.
– Не скули, убью! – незнакомец замахнулся ножом. – Ответишь, что спрошу, – жить будешь.
Левик, повизгивая дворовой собачонкой, спрятал на груди окровавленную руку.
– Я ж тебя не трогал еще, – сплюнул и хмыкнул почти дружески чужак. – Что скулишь-то?
Левик вжался спиной в диван, дальше было некуда.
– Бить буду – сдохнешь.
Левик смолк, но начал икать и тут же получил кулаком по зубам.
– Заткни пасть!
Левик зажал рот обеими руками, но совладать с собой не смог.
– Цыц! – замахнулся опять на него незнакомец, но бить не стал: и физиономию, и руки Левика заливала кровь.
– Водка есть?
Левик кивнул на холодильник.
– У, буржуй! – открыв дверцу и увидев заваленные продуктами полки, сплюнул чужак и начал выгребать на стол водку, коньяк, минеральную воду, бутерброды, приготовленные с вечера к завтраку. – Народ с воды на хлеб перебивается, а у него жратва гниет!
Он вытащил на стол кружок колбасы и вытаращил глаза, доставая со дна холодильника стеклянную банку с черной икрой.
– Хорошо живешь, гад! И шпаклевкой не брезгуешь! – бандит ощерился, как зверек, с рыжей шевелюрой он напоминал гадкого хорька.
Левик только шмыгнул носом.
– Прими! – выпив сам стоя, чужак плеснул водку в другой стакан и протянул Левику.
Левик замотал головой.
– Башку разобью, – сказал почти миролюбиво бандит.
Левик молчал, не поднимая головы, но взвыл, согнулся от жестокого удара стаканом. Стакан разбился. Левик свернулся в комок, обхватив голову от нестерпимой боли, завыл. Незнакомец отбросил остатки стакана, утерся поврежденной рукой, долго стоял, пошатываясь и помахивая пальцами, с которых капала кровь, но очухался, налил Левику новый стакан водки до краев, протянул.
– Больше просить не буду. Пей, гад!
Икая, дергаясь, скуля, Левик схватил стакан, с трудом открыл рот и затолкал содержимое в себя, обливаясь водкой.
– А не хотел, – проследил за ним незнакомец, пододвинул стул, уселся удобнее, покачался на ножках, будто проверяя опору, огляделся.
Левик не подавал голоса, икал, жался к дивану, как щенок, зализывал раны, тихо поскуливая.
– Узнаешь меня? – спросил незнакомец, впившись взглядом в Гольдбермана.
Левик не поднимал головы.
– Подыми рожу, Жучок. Я повторять не люблю! – он налил еще полстакана водки и сунул Левику. – Прими мировую.
Левик всхлипнул, взял стакан, поднял глаза. Выпил, уже не давясь.
– Узнаешь? – бандит ощерился, сверкнув рандолевой фиксой.
Что-то знакомое мелькнуло в его лице, в прищуре глаз, в ухмылке, зуб этот желтый морду не украшал.
– Чего молчишь?
Левик покачал головой.
– Врешь, гад! По глазам вижу – узнал!
Левик сжался, закрыл голову, ожидая удара, он вспомнил, где видел этого человека. Два дня назад наткнулся на него тот у магазина.
– Ты, Жучок, в молчанку со мной не играй, – чужак налил еще полстакана. – Бить не буду. Обещаю. А пока прими штрафную. За вранье.
Левик вцепился в стакан, но его замутило.
– Блеванешь, – хмыкнул незнакомец, – лизать с пола заставлю.
Левик, давясь, выпил.
– Где прячешь цацки, которые тебе сдали? – вдруг совсем трезвым голосом спросил чужак.
Левик задохнулся и отпрянул, чуть стакан не выронил. Незнакомец хмыкнул, довольный собой, остаток бутерброда протянул ему со стола.
– Закуси.
Левик едва сдерживал рвоту, он за всю свою жизнь не выпил столько, сколько пришлось в эту ночь, рот был соленым от крови, которую он, не успевая сглатывать, выплевывал с остатками передних зубов. К тому же он умирал от страха.
– Чего трясешься-то? – издевался незнакомец. – Говорить можешь?
Левик уронил голову на грудь, заплакал.
– Мне крест нужен. С камешками. У тебя? – нагнулся к нему бандит.
Левик плакал навзрыд, не утирая лица; измордованный мальчишка, а не взрослый, трясся всем телом.
– У тебя. Я знаю. Покажи, где?
Левик покачал головой, что-то попытался прошептать, но не смог разбитыми губами.
– Чего? Не слышу?
– Нету.
– Как нет? – чужак поморщился, отстранился, оглядел жертву, как будто увидел впервые, даже головой покачал в недоумении. – Ну-ка, дай сюда ремень.
Он лениво нагнулся опять к лежащему, неторопливо расстегнул ему брючный ремень, ухватился за пряжку и выдернул ремень так, что Левик, взвизгнув, крутанулся веретеном. Завладев ремнем и проверив его на прочность в вытянутых руках, бандит сосредоточенно сделал петлю, полюбовался на нее, поцокал языком, на себе примерил и вдруг, схватив Левика одной рукой, другой накинул ему петлю на шею. Левик вскрикнул от ужаса, дернулся, пытаясь вырваться, но петля затянулась, и он захрипел, задыхаясь.
– Покажешь? – приблизил к нему свое лицо чужак. – Крестик где? С цепочкой. Я же остального не прошу.
Левик забарахтался, замотал головой, заморгал глазами, мыча что-то невразумительное.
– Ну вот. Сразу бы так, – похлопал его по щеке незнакомец, ослабил петлю, встал и, как собаку на поводке, потащил Левика за собой по комнате. – Веди! Где прячешь?
В альковах мадам Бовари
Порохов, конечно, догадывался, чем промышляет Чуланова, по кличке Чуланиха. Или, как она сама любила себя называть, – Мадам Бовари. Но в ее заведении он не бывал.
Слухи доходили от пацанов разные, особенно ахал Тимоня, но и остальные – он замечал – с придыханием и с похотливым блеском в глазах делились собственными впечатлениями о мягких кроватях соломенной вдовушки. При его приближении стихали. Его боялись. Порох не допускал на занятиях ничего лишнего и был жесток в наказаниях. Замечая «слюнявую лирику», как он выражался по этому поводу, на стадионе или во время упражнений гимнастикой, боксом, борьбой, он прекращал занятия, вытаскивал всем на обозрение со скамейки отдыхающих болтунов и гонял их до седьмого пота уже на спортивной площадке.
Порохов и в этот раз проехал бы мимо дома Чулановой, но заметил в вечернем сумраке сутулившегося Тимоню и высокого парня с ним, шмыгнувших в подъезд. Заглушив «ковровец», он подкатил на холостых оборотах к забору.
Дверь открылась сама собой под его рукой, дверей здесь, по-видимому, никто не запирал. До него донесся разговор из другой комнаты. Басил для солидности Тимоня, щебетала женщина. «Чуланиха», – догадался Порохов и шагнул на голоса.
– Гостей принимаете?
– Ах! Эдуард Михайлович к нам! – засуетилась, заблистала камнями на зовущей распахнутой груди хозяйка. – Как кстати!
– Мимо катил…
– Всегда рады большим гостям!
– Что ж так официально?
– Можно Эдик?
– Ну…
– Эдуард, – коснулась его плеча пальчиками хозяйка. – В Англии все короли сплошь Эдуарды. А мне один достанется.
– И ты здесь? – не обращая внимания на прижавшуюся к нему хозяйку и слегка отстранив ее, Порохов шагнул к стихшим парням. Протянул руку высокому:
– Здорово, Жорик. Повеселиться захотелось?
– Развлечься, – ответил небрежно тот, не вынимая рук из карманов, – а вас какими ветрами, семейный человек?
Тимоня тоже с удивлением взирал на командира.
– Семейным, значит, развлечения запрещены? – парировал Порохов. – Чула!.. Эмма!.. Э-э-э?..
Он запутался в именах и кличках.
– Мадам Бовари, если позволите, – цепко притянула его к себе хозяйка и зашептала на ухо. – Можно Эмма. Так теплее, даже сердечнее. Надеюсь, мотоцикл вам не помеха?
– Не понял? – склонился к ней Порохов.
– Вино предпочитаете или водочки?
– Коньяк, пожалуй, – Порохов демонстративно поднес руку хозяйки к губам и галантно поцеловал.
– Ах, эти кавалеры! – воскликнула мадам Бовари. – Девчонки! Встречайте гостей! Сегодня у нас большой прием!
И она повела Порохова в гостиную, где оторвали головы от телевизора и задвигались на диване две девицы. Пухленькая, вся в белом живчик-блондинка тут же вскочила, повеселев. Загадочная ленивая брюнетка в черном плавно обмахивалась веером с китайскими красными иероглифами, алый прозрачный шарф вился вокруг ее длинной шеи и стелился у ног.
«А пацаны говорили – бордель, – мелькнуло в голове Порохова, – вполне приличный уголок. Полюбуемся приютом греха».
– Я вас видела, – протянула ему ручку маленькая в белом. – Надин.
– Очень приятно, – хмыкнул в ответ Порохов, ему захотелось погладить девчушку по головке, – Эдуард.
– Вы на речке прелестно с вышки ныряли, – блондинка сияла, и ямочки на ее щеках розовели от счастья.
– С мальчишками баловались, – отвернувшись, опустил глаза на брюнетку Порохов, и та под его взглядом лениво прогнулась, повела оголенными плечиками и, откинув назад величественную голову, будто испытывая его, медленно провела веером по своим влажным подрагивающим губам.
– Юлия, – прошептали, поманили к себе ее губы.
– Эдуард, – коротко ответил он, отрываясь от черноокой, и почти грубо напомнил хозяйке: – Выпить бы, мадам…
А сам подумал: «Без водки пьянею. Вот черт! Настоящей бабы-то, забыл, когда видел».
– Зови Эмма. Не забудешь, – загородила хозяйка и диван, и черноокую. Легонько втолкнула его в другую комнату, больше похожую на кухню, хотя, кроме сервированного бутылками стола, нескольких стульев и кустодиевских репродукций с голыми купчихами на стенках, в ней ничего не было.
– Можно? – схватил в руки бутылку коньяка Порохов.
– Ты прямо огонь, дорогой, – прижалась к нему пышной грудью Эмма. – Куда спешим?
– Не знаю, – смутился Порохов. – Чудно тут у вас. Не думал.
– У нас душевно, – она совсем завладела его и руками, и телом, и он не заметил, как она протянула ему бокал, до краев наполненный водкой.
– Я бы коньяк…
– Пей, – она поцеловала его в губы, а оторвавшись от него, сама поднесла бокал к его губам.
Так из ее рук он все и выпил, обливая себя и ее водкой, и, уже не помня себя, бросился ее целовать. Загремели, западали стулья, а она выключила свет…
Пришел в себя Порохов уже на полу, она, обнимая, ласкала ему волосы на затылке и, легонько подталкивая с себя, шептала:
– Милый, милый… Ты меня задушишь.
Ему казалось – он потерял сознание, с ним произошел обморок, которого никогда не случалось, если только в детстве. Он силился вспомнить: что было с ним? Что он делал? Что вокруг происходило? Это было безумство. Тогда он снова зло вцепился в ее податливые горячие губы и завладел ею теперь уже сознательно, изощренно, словно издеваясь за недавнее свое беспамятство. Она стонала, порой срываясь на крик, и тогда ударяла его ладошкой, но ему казалось, ласкала.
Когда он затих, она поднялась и ушла первой, шепнув на прощанье:
– Не забудь про стулья и свет включи. Я жду в гостиной.
Порохов ощупал себя в темноте, поднялся весь разбитый, но уверенный и, наведя порядок, выпил водки. В гостиной, кроме нее и Жорика, дребезжащего на гитаре неразборчивое, никого не было.
– Может, горячего чайку? – улыбнулась ему Эмма.
– Неси, – он сходил назад за водкой, принес бутылку с бокалами, налил себе и Жорику, протянул ему бокал.
– Выпьем?
– За что? – принял тот водку.
– За настоящих мужиков, – не задумываясь сказал он.
– Давай.
Они чокнулись. Порохов взял у Жорика гитару.
– Есть любимая песенка, Эмма? – спросил он хозяйку, которая так и не присела к ним на диван, наблюдая, не вмешивалась.
– Я девочек посмотрю, – улыбнулась ему она и вышла.
– А у тебя?
– Я бы еще выпил, – не глядел на него Жорик.
Он налил еще.
– Теперь за что?
– Не знаю.
– Твой тост? – Порохов слегка толкнул парня в плечо. – Чего набычился? Ревнуешь?
– Было бы за что.
– Зря ревнуешь.
– Да пошел ты!
Читать бесплатно другие книги:
