Прокурор Никола Белоусов Вячеслав

Частный визит

– Ты приезжай, Николай Егорович. Мы еще долго возиться будем. Тут для тебя сюрприз нашелся, – закончив разговор, Шаламов повесил трубку.

Курасов помчался к начальству.

– Владимир Ильич, – начал он с порога. – Мне прокурор-криминалист звонил с места происшествия, Шаламов. Труп на набережной Волги. Уже несколько дней в петле висел, а соседи нашли. По запаху.

– Мы-то здесь при чем? Прокуратура пусть и занимается. – Сараскин оторвал голову от бумаг на столе, устало взглянул на заместителя. – Не понимаю вашего интереса, товарищ майор!

– Шаламов намекнул, что труп к делу «санитаров», тьфу! К банде «ювелиров» отношение может иметь.

– Убийство?

– Пока только труп.

– Позвольте, но…

– В ломбарде покойник работал. А убит он или сам в петлю залез, неизвестно пока.

– Присядьте. Объясните.

– Ремень, из которого петля была изготовлена, покойнику принадлежит. Опознали.

– Так.

– Больше ничего Шаламов не сказал. Работают они там.

– Интересно. Но мы-то с какого бока, Николай Егорович?

– Шаламов, видимо, что-то еще обнаружил при осмотре. Ему про «ювелиров» из ориентировки нашей известно. Мы же перечислили там… драгоценности похищенные.

– Генералу следует доложить.

– Будет возражать.

– И тем не менее.

– А его же на месте нет, Владимир Ильич, – обрадовался Курасов. – Он в облисполкоме с обеда, там совещание. Как я мог позабыть!

– Ну, теперь-то уже дома… – Сараскин посмотрел на часы. – Рабочий день давно закончился.

– Из исполкома не приехал.

– Позвонить домой?

– А надо ли? Я бы съездил, Владимир Ильич?..

– Ну, хорошо. Езжайте. Пусть это будет ваш частный визит, – Сараскин улыбнулся. – Никого с собой из оперативников не берите. Ознакомитесь. Будут соображения – звоните мне. Я еще посижу.

– А не дождетесь?

– Звоните домой, не стесняйтесь.

– Понял, товарищ подполковник, – Курасов аккуратно притворил за собой дверь и заспешил к дежурному выпрашивать машину, но по дороге остановился и вернулся в свой кабинет.

– Раз частный визит, – хмыкнул он, – попробуем себя в качестве частного сыщика.

Он переоделся, повесив милицейскую форму в шкаф, и с удовольствием ощутил на плечах гражданскую одежду. Чего стоил один его английский бордовый галстук в мелкую синюю горошину, который удалось купить в Ленинграде!

Старый, дореволюционной постройки двухэтажный каменный дом на один подъезд с аркой, ведущей во внутренний дворик, держался из последних сил. Он давно пережил время, положенное ему, и всех жильцов во втором и даже в третьем поколении, просел к земле, прижался, кое-где покосился на углах, но пыжился и не сдавался, надеясь на несбыточное. В двух кварталах от него что-то сносилось, такое же доисторическое, и там же поднималась молодая поросль – высовывались носы фундаментов железобетонной современной братвы. В темени подъезда, несмотря на поздний час, толпился народ, в основном пожилой. Человека в гражданском они встретили подозрительно и даже враждебно, здесь молодых чужаков не признавали, сразу прикидывали: к Зинке? Нет, у Зинки вернулся матросик с рейса. К Нельке? К той тоже усатый ходит. К Зойке? И Зойка последнее время, кажись, обзавелась…

– Где прокуратура занимается? – спросил Курасов, и все успокоились, наперебой начали подсказывать, показывать на единственное светящееся окно на втором этаже в самом углу.

– Левику звонить три раза, – крикнула глуховатая, но самая общительная.

– Кому звонить? – одернули ее. – Дверь настежь! Вонь! Не продохнуть!

– Ему теперь звони не звони, – добавил еще кто-то. – Отзвонились.

– Да его уж в резалку отвезли, – поставил точку дед в очках со скамейки. – Брешут черт-те что.

Курасов достал платок, еще отдававший чьими-то духами, так с ним у носа и поднялся наверх по лестнице. Шаламов курил у дверей на этажной площадке.

– Я уже уезжать собирался, – хмуро кивнул он Курасову.

– Во, трущобы! – запыхался тот. – Пока нашел, извини. Как тут живут-то?

Шаламов только сплюнул.

– Ты откуда звонил-то?

– Не поверишь, на первом этаже абориген какой-то задержался на этом свете. А у него телефон.

Курасов нагнулся к приятелю, сунулся с сигаретой, прикурил.

– Что, глухо? – он кивнул на дверь.

– Висяк.

– Верный?

– Совсем нуль.

– Везет тебе, Михалыч.

– Как утопленнику, хоть вой от удовольствия.

– А чего звонил-то?

– Пузырек поставишь?

– Михалыч, Макс к премии представит, если с «санитарами» нас выручишь.

– Выручить – не выручу, а кое-что проклюнулось, похоже.

– Не томи.

– Пойдем, покажу. Ты чего это с платочком, как дамочка из борделя? Белые ночи забыть не можешь?

– Ты прав, Михалыч, – засмущался и улыбнулся Курасов, – такое забыть нельзя.

– Ничего, Макс поможет. С небес на грешную землю быстро спустит. «Санитары» – первый камень на твою тонкую интеллигентную шею.

– Это точно, – согласился Курасов, – но пути назад отрезаны.

– И чего тебя понесло к ним? – Шаламов сплюнул и загасил окурок.

Он никак не мог примириться с переходом давнего приятеля из прокуратуры в милицию. Еще несколько месяцев назад они были плечом к плечу. Один – прокурором следственного отдела, другой – криминалист, а начинали вместе после студенческой скамьи районными следователями. И надо же тебе! Курасов, которому пророчили блестящую карьеру в прокуратуре, вдруг дрогнул и, особо не раздумывая, даже ему, лучшему другу, ничего не сказав, перебежал в милицию. Конечно, там и должность выше, и материально крепче, но променять прокуратуру на милицию!.. В сознании Шаламова это не укладывалось. Но он не корил друга, хотя порой невольно проговаривался.

– Долго висел? – когда вошли, спросил Курасов и огляделся.

– Суток трое, а может, поболее, – откликнулся криминалист. – Глотов теперь возиться будет. Обещал завтра уже точно сказать.

– Слава не подведет, – согласился Курасов. – Накинули петлю?

– Угу, – кивнул криминалист. – На собственном брючном ремне беднягу подвесили. Вот на эту люстру.

Он ткнул рукой в потолок и увлек Курасова за собой на кухню.

– Дивись! – криминалист подошел к подоконнику, ухватился за край и, поднатужившись, без особых усилий высвободил его весь из оконного проема. – Видал фокус?

– Вот те раз!

– А вот тебе и два, – Шаламов сунул руку в грязные опилки, заполнявшие нишу под подоконником, и аккуратно извлек оттуда сверток.

– Михалыч! Прямо тысяча и одна ночь! – ахнул Курасов.

– Гляди дальше, – невозмутимо продолжал кудесничать криминалист, разворачивая сверток. – Мы с ребятками моими уже имели счастье зреть, так сказать. Это я для тебя концерт устраиваю.

В кухню из комнаты заглянули два опера, простукивающие там стены.

– Не отвлекайтесь, не отвлекайтесь, орлы, – отмахнулся рукой Шаламов, – а то мы до утра осмотр не закончим.

Он повернулся к Курасову и раскрыл бархатный продолговатый фасонистый футляр. Курасов так и бросился вперед. Футляр засверкал драгоценными камнями золотого ожерелья.

– Инессы Самуиловны вещь! – задрожал, выхватил у Шаламова из рук футляр Курасов и застыл, испугался, виновато зыркнул на криминалиста. – Пальчики?

– Не было ничего. Если и были, стерли, – Шаламов хмуро сплюнул, отвернулся. – Пойдем, выйдем на этаж. Надышался я тут.

Они опять закурили на площадке. Курасов жадно затягивался, но спрашивать не начинал, ждал, когда Шаламову самому говорить захочется.

– Так я тебе и дал бы футлярчик, если бы на нем отпечатки пальчиков нашли.

– А ожерелье?

– Издеваешься? Что на камнях найдешь?

– Значит, ничего?

– Глотов еще покопается, битый стакан я нашел, донышко одно почти, по башке им били, видно, весь в крови. Надейся, может, тебе повезет, – Шаламов грустно улыбнулся и тут же спохватился. – А тебе мало?

– Что ты! Максинов, конечно, обрадуется. Несомненно, обрадуется. Но сам понимаешь…

– Ему фамилии тут же нужны, – хмыкнул криминалист и поморщился. – Менты без этого…

– Ну зачем ты!

– Ладно. Чего нет, того нет, – махнул рукой Шаламов и, глубоко затянувшись сигаретой, закашлялся. – Откуда, как говорится, у собаки хата? Добьют меня эти висяки.

– Михалыч, а что вырисовывается-то?

– Что вырисовывается? Мне откуда знать! Ты помнишь ту старуху, которую Раскольников грохнул? У Достоевского?

– Фамилию?

– Хотя бы?

– Нет.

– И я нет. Помню, шея у нее тонкая была, как куриная нога. Федор Михайлович такой изобразил. Только почему шея – и как нога?

– Чушь какая-то!

– Вот и я что-то удивлялся Федору Михайловичу, когда убитого с люстры снимал.

– А фамилия при чем?

– Шея у висельника тоже тонкая. Как куриная нога.

– Михалыч, тебе бы сейчас граммов сто? – забеспокоился Курасов, глядя на бледное лицо приятеля. – Сколько ты здесь волындишься?

– А фамилия у него как раз для твоего уголовного дела. «Санитаров» этих касается. Я тебе уже говорил, что покойник в ломбарде работал?

– Да.

– Вот и фамилия у него подходящая. Гольдберман.

– Смотри-ка!

– Гольд – золото, ман – мужик. «Золотой мужик» получается. Но, – Шаламов пасмурно хмыкнул, глаза тосковали о чем-то, а рот в улыбке раздвинулся. – Но это я так, Николай Егорович. Для прессы. Отвечая на твой журналистский вопрос. А если серьезно? Мучили этого тощенького перед смертью. Может быть, и пытали. Побои, ссадины, есть серьезные повреждения, зубы выбиты. Одним словом – пришли за ожерельем. Ожерелье это проходит по делу «санитаров». Лови, значит, подарок…

Курасов не спускал с криминалиста глаз, ждал окончания фразы.

– К этому «золотому мужику» с дохлой шейкой крутые ребятишки приходили и глубоко осведомленные о его сокровищах…

– Не тяни, Михалыч.

– А он не проговорился.

– Стерпел?

– Гольдберман? С куриной шеей? И с такими побоями?

– А чего? Ожерелье-то вон какое! Сколько тыщ стоит!

– Это не его. Убитый, похоже, и не знал о тайнике.

– Как?

– Ищи, братан, настоящего «золотого мужика». А найдешь его – «санитары» твои.

Из дневника Ковшова Д. П.

С утра допек редактор районной газеты, вернее, бывший. Его отстранили от кресла за год-два до моего назначения прокурором.

Познакомились мы при странных обстоятельствах. Он полдня прождал в коридоре в очереди на прием, а когда я вышел с последним посетителем уже в восьмом часу и запирал дверь кабинета, ко мне ткнулась новая завканцелярией. Бывшая уборщица, стесняясь и меня, и своей новой должности, испуганно застыла в дверях туалетной комнаты с тряпкой в руках; внутри, за ее спиной, какой-то мужик, видимо, сантехник, возился с трубами.

– Что случилось, Нина Петровна? – забеспокоился и я.

Районная наша прокуратура размещается на первом этаже семейного общежития на территории пяти комнат и общей кухни с туалетом. Вверху, на четырех этажах, резвится народ молодой, веселый, а главное, разный, поэтому потопы, поломки, внезапное отсутствие света и другие стихийные бедствия давно перестали для нас, размещающихся внизу, быть чем-то чрезвычайным. Мы и не такое видали, правда, еще не горели, тьфу! тьфу! И все бы ничего, но у меня в штате нет слесаря, электрика, сантехника и тому подобного специалиста, подходящего на все случаи потрясений, которые периодически не забывают устраивать нам радушные жильцы. Поэтому каждый спокойный вечер после рабочего дня для меня как руководителя – двойная радость, а здесь, увидев испуганную женщину, задрожал невольно и я.

– На прием к вам, – кивнула она за спину. – А вы уже уходите?

– Вот. Собирался.

– Я что же, так к вам и не попаду? – мужчина вылез из туалета.

– Горит?

– Да нет. Тлеет. Но хуже атомной бомбы.

– Тогда заходите.

И он битых два часа рассказывал о гибели природы, кознях браконьеров и прелестях охоты.

– А вы где же работаете? – совсем утомившись, поймал я его на паузе.

– А я не сказал?

– Вы увлеклись.

– Так я из-за этого, собственно, и пришел. Вот те на! – Он поднял голову на стенку, часы показывали около десяти.

Он и не заметил, как я поднимался из-за стола включить свет, задергивал на окне занавески. Местный Дерсу Узала замечтался в грезах, ему бы тигров ловить или книжки ребятишкам писать, что я ему и посоветовал.

– Тогда я завтра приду, – сказал он беспечно.

– Нет уж, Антон Семенович, – остановил я его, – давайте на следующей неделе. И с утра. А я вас приму без записи.

Но он заявился с утра и потащил меня из кабинета.

– Поедете со мной, – трезвонил он над ухом. – Будет у вас прием граждан с выездом. Вы же устраиваете выездные заседания суда?

Что с ним делать? Сообщил он мне необычное; был настойчив и выглядел полной противоположностью тому, которого я застал в первый раз в туалетной комнате. Я согласился, попросив помощника подстраховать, если будут посетители или звонки из областного аппарата.

– Мы для маскировки на моей машине, – открывая дверцу желтенького «запорожца», говорил он, не переставая. – Там как раз притонение начнется. Вот и насмотритесь, что с природой творится.

– А что с ней творится, Антон Семенович?

– Тащат рыбу почем зря. Краснуху в особенности! А меня за это погнали.

– Поймали вас?

– Кого? Меня? – он сверкнул глазами. – Я их сам ущучил. И в райком фотки принес. А Хайса мне на дверь указал. Не сразу в шею. Похвалил по первой. А потом нашли у меня недостатки.

– Первый секретарь?

– Он. Что? Не верится?

– Хайса Имангалиевич – мужик вроде серьезный, мудрый…

– Конечно, мудрый. Вам уже золотые горы сулил? Машины вон у вас нет, до сих пор пешком ходите.

«Откуда у него информация? – подумалось мне. – Чудной мужик. Не от мира сего на вид, а в житейских ситуациях шустрый».

– Вы голову-то себе не ломайте, я не агент иностранной разведки, – хмыкнул он. – Я охотник, а у охотника глаз знаете какой! Жинка рохлей кличет, но она – женщина, ей лишь бы мужик в дом тащил, а с меня – ноль. Обещал отремонтировать Хайса «козлик-то» вам? Или уже ремонтируют?

– Антон Семенович, вы действительно Кожаному Чулку[31] не уступите в проницательности.

– Следопыту-то? Вот-вот, – опять хмыкнул он, лихо крутя баранку. – Нет. Я жертва репрессий, товарищ прокурор. И заявляю это вполне официально. Ваш предшественник от меня бегал, прятался.

– Это чем же вы его пугали?

– Если спросите в райкоме партии, я у них там в списках штрафников и жалобщиков.

– Значит, это месть?

– Вот сгоняем на тоню, посмотрите, а там уж решайте, что делать. Вы – прокурор района. Хотелось бы, чтобы у вас имелось объективное представление о действительности. И чем тут некоторые занимаются.

– Знаете, – положил я руку на баранку автомобиля, – давайте для начала остановимся, а потом развернемся.

– Это зачем? – он не реагировал, продолжал гнать «запорожец» вперед.

– И назад поедем.

– Испугались?

– Если это проверка, то я вернусь в милицию, возьму с собой представителей бэхээсэс. Борьба с хищениями – это их полномочия.

– Знаю я их полномочия. Только незачем возвращаться.

– Я бы советовал поберечь вам нервы, Антон Семенович. Присутствие милиции не помешает в таких случаях.

– И не поможет. Они меня и доконали.

– С работой-то?

– Да, да. С подачи бэхээсэсников и поперли меня. Я же их фотографировал, когда осетров тащили, а они рядом… А, да что там говорить! Вы молодой еще, Данила Павлович…

– Это плохо?

– Нет. Это хорошо.

– Не вижу логики.

– Были бы старым да мудрым, как вы говорили, в машину ко мне не сели бы.

– Еще не поздно. Разворачивайте!

– Поздно. Прикатили. Вон она, тоня-то!

Наш автомобиль действительно сделал плавный поворот по пыльному грейдеру, выкатил на песчаный холмик, и глазам открылась безмятежная панорама Волги. У берега завершался выбор невода. Народу вокруг собралось больше, нежели рыбаков. Кого только не было! Ошарашивало количество грузовых и легковых автомобилей, высовывались в кустах мотоциклы, в тени ближайшей рощицы укрылись частные «жигули» и «москвичи». Не хватало только пожарной команды, но ее отсутствие компенсировал колхозный молоковоз, водитель которого откровенно загорал на солнышке голый по пояс с газеткой в руках. Когда мотня невода с бунтующими осетрами совсем приблизилась к берегу, толпа хлынула в воду. Бригадир, здоровенный детина, величаво командовал парадом. Наш «запорожец», на который никто не обратил внимания, скромно нырнул в тень прибрежного кустарника.

– Снимать? – повернулся ко мне «следопыт», в руках у него был фотоаппарат.

– Только чтобы фотографии были, – кивнул я ему; а народ уже тащил к своим машинам осетров, ликуя и радуясь.

Сиганул в кучу и шофер, зазевавшийся с газеткой. Я выбрался из «запорожца» – до чего маленькая и неудобная машина! «Следопыт» уже торчал за моей спиной, щелкая затвором.

Среди всех беснующихся у невода выделялся долговязый лохматый парень в рыбацких сапогах пиратской наружности. При нем было несколько человек, которые беспрекословно выполняли его команды. «Пирату» повиновались и рыбаки вместе с бригадиром. Он поднял руку, и из рощи выкатил грузовик, лихо подвернул к берегу и по колеса окунулся в воду. Подручные «пирата», сортируя осетров и отбирая икряных, начали кидать их в кузов. Для удобства открыли борт.

У меня, как это по-простому выразиться, отвисла челюсть от такого бесчинства. Тоня рыбацкая – место для посторонних закрытое, простым гражданам и транспорту находиться тут во время вылова рыбы запрещено. Я обвел глазами весь берег – и милиции нигде нет, чтобы прекратить этот беспредел; вот когда я горько пожалел, что пошел на поводу у бывшего редактора.

Пока я приходил в себя, наблюдая невероятную картину беспредела, грузовик был загружен, и «пираты» начали закрывать борт.

Я подошел к долговязому. Только тут он меня и узрел, вперившись, словно в инопланетянина.

– Какого… надо? – просто и понятно выматерился он.

Я достал красное удостоверение.

– Прокурор района. Что происходит?

Немая сцена длилась с минуту. «Пират» из краснорожего превратился в зеленого, но не потерялся в ориентации и глухим голосом попросил отойти с ним. Я оглянулся, вокруг нас собиралась вся толпа. Не было только моего «следопыта» с фотоаппаратом. Потом уже он мне признался: «Сам не знаю, не помнил себя, очнулся – за барханом песка лежу».

Мы отошли в сторону.

– Инструктор райкома Козлин, – представился он. – Рыбу гружу по заданию. Все вопросы к Хайсе.