Зимний пейзаж с покойником Гончаренко Светлана

– И ни разу отлить не выскакивал?

– Выскакивал, и не раз. Туалет здесь, в подвале. Я сам, когда работал, видел и Арика, и того телевизионщика, что без бороды. Оба бегали в сортир. А вот бард не бегал.

– Родня всегда подозрительна.

– Почему? Наследство? Тогда это чисто английское убийство – у нас пока не принято отпи сывать что-то прислуге и седьмой воде на киселе.

– А личная неприязнь?

– Согласен, бедные родственники вряд ли обожали своих покровителей. Только больше досаждала им Галина. А она жива и собирается досаждать далее. Нет мотива у Зины и Жебелева!

Стас покачал тяжелой головой:

– Тебя послушать, так ни у кого мотива нет. Или есть у всех и каждого. На нуле мы с твоей психологией! Вроде бы узнали многое и про бизнес, и про личную жизнь, а на нуле. Вот тебе и преступление страсти! А какой именно страсти? Давай гони свой фрейдизм! Жил-был господин Еськов – богатый, незлой, нежадный, здоровый как бык. И что же? Кто-то его так невзлюбил, что взял и замочил. Этот кто-то сейчас в доме. Кто?

Самоваров молчал. Он чертил на подвернувшемся листке кружочки и квадратики. Карандаш был у него ровно очинен, с кончиком-иголкой. В кружочках и кубиках стояли имена и инициалы, но ясности в мысли это не вносило. Кому Еськов мешал? Супруге, которая похожа на перезрелую амазонку и отлично стреляет? Как же, помешаешь такой! Она жила в свое удовольствие и делала что хотела. Сын Санька? Может, отец его в средствах ограничивал? Мечтал же он выиграть квартиру по радио! Недальнего ума переростки бывают скоры на расправу. Но у Саньки, как давно заметил Самоваров, руки не оттуда растут. Он то и дело роняет посуду и часто рубашки навыворот надевает. Убийство же совершено аккуратно, все отпечатки вытерты, следы заметены. Санька бы так не смог. Тогда кто? Толстая дама в розовом? Заместитель Лундышев? Кто же?

Стаса одолевали собственные тяжкие думы – о непосредственном начальстве. Он вовсю чертыхался:

– Проклятый Копылов с его личными просьбами! Мечтал сегодня отоспаться, а тут на тебе. Голова ватная, как эта подушка… Слушай, Колян, бросай свои геометрические фигуры. К черту семью покойного, к черту его счастливый брак и выгодный бизнес. Возьмемся с другого конца!

– С какого?

– С того, что можно руками пощупать, – с пистолета. В этой компании нам надо найти достаточно умелого стрелка. Причем такого, кто смог бы быстро отыскать нужное оружие и чисто сделать дело.

Самоваров устало закрыл глаза:

– Мы этим уже занимались, забыл? Самыми негодными киллерами мы сочли домработницу и толстую бухгалтершу. Телеоператор тоже не годится – с Еськовым до сегодняшнего дня он никак не пересекался. Да и сегодня они тоже разминулись. Никто из близких и коллег Еськова никогда не слышал про Можжина. Это Арик-понтярщик его позвал.

– Допустим, оператор не при делах, – согласился Стас. – А другие? Продолжай!

– Какую картинку имеем на момент преступления? Оператор пил пиво с тамадой, я сам их гогот слышал. Охранник скреб снег. Дизайнер добивал петарды. Монументалист спал.

Самоваров замолк и сам себе улыбнулся:

– Красиво излагаю, правда? Прямо страничка из букваря получилась! «Толя пел, Борис молчал, Николай ногой качал». Кто у нас еще остался? Бард Стрекавин. Его выход из-за печки, его признания говорят об одном – не тот это человек. Претензии к Еськову он имел, но в доме первый раз, найти ключ от шкафа с коллекцией не мог. А вот члены семьи и гости…

– Именно! Гости! – оживился Стас. – Еськов любил показывать свою коллекцию гостям. К тому же он ездил на охоту, брал кое-какое оружие на пикники – по банкам они в лесу сдуру палили. Теперь вопрос: кто из сегодняшних гостей бывал на этих охотах и пикниках? Кто стрелял из оружия Еськова и раньше? Стрельбы в лесу никто в упор вспомнить не хочет, я спрашивал. Божатся, что сроду оружия в руках не держали.

– Узнать это проще простого – надо спросить у Сереги. Он хозяина в таких случаях сопровождал и за оружием присматривал.

– Тогда чего мы тут сидим?

Серега только что лег. Но сначала он подошел на цыпочках к спящему барду, поправил одеяло. Игорь Петрович видел уже седьмой сон. Он блаженно свистел носом на вдохе и чмокал губой на выдохе. Серега порадовался за него и занял свою кровать. Спал он всегда хорошо – чутко, но крепко и при включенном свете.

Как только он закрыл свои зоркие невыразительные глаза, по коридору затопотали. На пороге появился майор, следом за ним Самоваров.

– Пара вопросов есть к тебе, гражданин Иванов, – сообщил майор.

Серега с армейской невозмутимостью вылез из кровати. На вопросы он отвечал охотно, но слишком скупо. Если опустить из его речи непечатные выражения, можно было в общих чертах уяснить картину огневых утех покойного Еськова. Не хватало в этой картине красочных деталей, но суть была ясна.

Из Серегиного рассказа выходило, что Еськов очень любил оружие, и любил органически, как всякий мужчина крутого нрава и зрелых, далеких от баловства лет. Солидное сложение Александра Григорьевича гарантировало серьезность его страсти. Никакого бахвальства, никаких воинственных истерик: Еськов был скорее стрелок, чем охотник. К убиению зверей и птиц его душа не лежала.

Серега и сам любил всякую живность. Он опекал Мамая и прикармливал голубей, когда стриг усадебные газоны. Недавно в каком-то закоулке бездонного еськовского подвала завелась ласка, и Серега саботировал ее отравление, несмотря на грозные приказы Галины Павловны. Еськов тоже один раз видел ласку и умилился. Теперь Серега это умиление понимал как завет покойного и поклялся сохранить жизнь зверя любыми средствами.

Правда, по словам Сереги, гуманный Еськов все-таки частенько выезжал на охоту с друзьями-бизнесменами. Статус обязывает! Именно друзья подарили Александру Григорьевичу чучело медведя, которое теперь пылится в холле с зонтиком в когтях. Однако ни одного из этих друзей-охотников сегодня в доме не было.

Коллекция оружия – совсем другое дело. Ею Еськов гордился больше, чем всеми медалями и премиями, полученными на кисломолочных фестивалях. Даже титул «Йогурт года» не был ему так мил, как безобразная на вид винтовка системы «Бердан I», которую он раздобыл совсем недавно. Посторонние к заветным шкафам не допускались. Ключи хотя и не прятались в сейф, но чужие руки к ним не прикасались. Взять пистолет мог только человек, которого не раз допускали к коллекции.

Кто этот человек?

Серега почесал бритый затылок.

Санька? Да, он любит шум и пороховой дым. Но стреляет он скверно и предпочитает шутихи и петарды. Николай Алексеевич прав: неумеха он первостатейный, вечно все роняет, давит и рвет. Любая вещь в его руках портится и по неизвестным причинам отказывается служить. Когда он запускает петарды, Сереге приходится за ним присматривать. Дерзко и гладко совершить преступление, да еще замести следы вместо того, чтоб наследить, как стадо коров, Еськов-младший не способен.

Галина Петровна? Да, стреляет она отлично – глаз-алмаз, глаз-бурав, глаз-дрель. Серега этого глаза побаивается: однажды, когда он набрался нахальства и вынес, не сморгнув, несколько тяжелых взглядов хозяйки, его на другой день всего обкидало чирьями. Где хранятся ключи от шкафов с оружием, она знает. Правда, баловаться с пушками не любит. Да и зачем ей стрельба под Новый год? Она чемоданы собрала, спит и видит себя за границей.

– А сегодняшние гости знакомились с коллекцией? Имели раньше дело с оружием? – спросил майор.

Да, было дело, подтвердил Серега. Он сам видел, как они стреляли. Помнится, прошлой осенью был корпоратив в охотничьей усадьбе «Кулички». Вот тогда все и палили из ружей почем зря…

– Неужели все? – изумился майор.

– А вы про этот е…й корпоратив лучше Арьку спросите. Он там был и приколы б…кие выдавал. Уржались на х…! – припомнил Серега.

Разбудили Арьку. Сыщики не хотели этого делать, но Серега сказал, что тамада (такая уж у него профессия!) всегда ложится под утро и спит до обеда, а то и до полдника. Сегодня в связи с трагическими событиями он заснул в два часа ночи, то есть необычно рано. Значит, завтра он наверняка переспит и будет болеть, как после пьянки.

– Ладно, Иванов, иди буди этого господина, – распорядился майор.

Серега мотнул головой. Скоро он привел в свою каморку Аристарха Жебелева. Мастер корпоративных приколов спросонья в самом деле выглядел бодро, только его мелкие кудри свалялись набок. Серега предложил размочить кудри водой и пригладить.

– Отставить! – сказал майор. – Не будем заниматься ерундой. Зададим господину Жебелеву пару вопросов, и пусть идет досыпать.

Пикник с охотничьим колоритом Арик помнил отлично.

– Я в разных местах четыре раза работал по этому сценарию. Везде был полный успех, – самодовольно сказал он.

Стоял тогда, по словам обоих очевидцев, октябрь. День выдался серенький, но теплый. Охотничье хозяйство «Кулички» расположено живописно. Лес сиял золотом и багрецом, столы ломились от яств в стиле сафари. Арик даже припомнил, что соленые грибы были пе ресыпаны брусникой и клюквой, а блюдо с ку риными окорочками обложено еловыми шиш ками.

Тамада восстановил в памяти сценарий, Серега скупо дополнил его рассказ бытовыми деталями.

Похоже, праздник в самом деле удался. Офисный планктон нарядился белочками и зайчиками и скакал наперегонки по редколесью. Было очень весело. Менеджера региональных продаж Михайлова искусали осы. Двое младших менеджеров отправились в кусты по нужде и заблудились. Они постоянно звонили по мобильникам, но их никак не могли отыскать. В конце концов они самостоятельно выбрались на станцию в восемнадцати километрах от первоначальных кустов.

Серега все это время стерег оружие. Он угощался окорочками и скучал, пока не началась стрельба по бутылкам. Тут уж блеснул сам глава фирмы. Пробовали стрелять и другие. Бухгалтерша Никитина? Нет, эта страшно боялась ружья. Арик подтвердил, что Алла Федоровна засела в домике и, пока пальба не стихла, носу оттуда не казала.

А вот Лундышев хорохорился и за ружье хватался. Серега заверил, что стрелок он никуда не годный – руки слабые, целясь, жмурит оба глаза, при отдаче падает навзничь. Во всяком случае, на том корпоративе после первого же выстрела ружье у него отобрали. Может, он тогда только притворялся чайником? Но зачем?

– Прямо-таки парад неумех, – заметил Самоваров.

Стреляла и Люба. Поначалу она тоже трусила, но, когда стала попадать в бутылочки, разохотилась и даже выиграла приз – плюшевого тигра. Потом тоже пару раз баловалась.

– Это когда же «потом»? – заинтересовался Стас.

Серега прикусил язык. Ему не хотелось распространяться о слабостях хозяина, который лежал сейчас в морге и был одинок, беспомощен и нем. Теперь про него такого наговорят! Тот же Арька…

Арька и начал:

– Ты, Серега, имеешь в виду выезд на пейнт-бол? Ну да, палила она здорово, быстро насобачилась. Но это ведь ерунда, просто краска…

Серега замялся. С трудом подбирая слова, он поведал давным-давно известные вещи – что был у Александра Григорьевича с Любой служебный роман. Не роман даже, а так, веселые паузы между делом. Это всегда быстро у него кончалось, это несерьезно – как шоколадку съесть.

Все время у Еськова такая девочка-шоколадка имелась на примете. Всякий раз другая! Галина Павловна была в курсе и зорко следила, чтоб не вышло у мужа что-то подольше и послаще разрешенного.

Любина очередь была нынче по весне. Потом появилась какая-то Лиза, тоже черненькая, потом кто-то из бухгалтерии. С моделями Александр Григорьевич знался редко – слишком хлопотно и накладно. Это Арик подтвердил. Красоток и в «Сибмасле» хватало.

Так вот, Люба… Этой весной, когда Галина Павловна делала пластику и плотно застряла в клинике «Гламур», потому что от какого-то укола стали у нее чесаться и пухнуть то ли уши, то ли брови (ни Арик, ни Серега ничего не смыслили в женской красоте и подробностей не знали), Александр Григорьевич привозил Любу в Суржево. Раза три привозил. Хотел, наверное, похвастаться новыми хоромами, показать позолоту на стенах, чучело медведя и богатырские пуфики.

Один раз Люба даже заночевала в доме. Во время подобных визитов Зина нарочно пряталась на кухне: она никак не могла решить, требует ли лояльность рассказать потом хозяйке (и как-никак троюродной сестре) про постороннюю особу в доме и спальне. А может, наоборот, надо соблюдать интересы хозяина и держать язык за зубами? Наконец Зина догадалась, что лучше будет вообще ничего не видеть и не знать.

А вот Арик да Серега не прятались. Они преспокойно наблюдали, как длинноногая Люба бродит по комнатам, пускает зайчиков маленьким зеркальцем, напевает что-то под нос и смеется своим странным смехом, который напоминает почему-то о мартовском снеге и запахе прострелов-первоцветов. Потом Люба стояла на балконе одной из башенок в обнимку с Александром Григорьевичем и часто целовала его в толстые губы. Свешивались за перила ее длинные волосы, и ветер их путал и гнал ей в лицо. Люба смеялась и показывала пальцем на Суржевский лес. Вернее, на то место, где сходились два леса – еловый, густой и черный, и недавно зазеленевший березовый, пестрый и веселый. Вскоре парочка в этот лес и отправилась – на машине, взяв с собой ружья. Не коллекционные ружья, конечно, а самые обычные охотничьи. По каким мишеням они там стреляли, неизвестно, но отголоски выстрелов Серега уловил. Так что Люба стрелять может. Во всяком случае, из ружья.

– Теперь их отношения с хозяином закончились? – спросил майор.

– Давно, – заверил Арик. – Как только Галина Павловна из «Гламура» выписалась, дядя Саша стал с другой, с Лизой, всюду разъезжать. Я у них как раз День варенья вел, это праздник фирмы. Лизу тогда выбрали «Мисс „Сибмасло“», корону ей надели и в йогурте искупали. С того все у них с дядь Сашей и началось…

– А Люба что?

– Да ничего. Она прибавку по зарплате получила. Еще чего-то желать – несусветная наглость. И повышение, кажется, ей вышло, каким-то замом ее назначили. На том корпоративе, где Лизу купали, Люба очень веселилась. Все говорили, что она уже живет с каким-то бизнес-тренером. Короче, она в шоколаде.

– Да, бизнес-тренер на дороге не валяется, – согласился Самоваров. – А здесь, в Суржеве, она больше не бывала?

– Почему не бывала? Она раз дяде Саше какие-то документы привезла и тете Гале очень понравилась. На все вечеринки ее стали звать. У тети Гали есть такая забава – ни с того ни с сего она начинает кого-то выделять и приближать, чтоб все другие завидовали. А потом пинка даст. На сегодняшний день с Любой до пинка еще не дошло.

– Из ружья Люба больше не стреляла?

– А пес ее знает!

Бард Стрекавин, который до того мирно свистел носом, вдруг вытянулся под одеялом и застонал. Может, не застонал даже, а запел, потому что попытался выговорить какое-то длинное слово. Ничего у него, однако, не вышло.

– Разбирает пацана на…, – сочувственно заметил Серега.

Он налил воды в кружку и поднес к запекшимся губам страдальца. Игорь Петрович снова сказал что-то неразборчивое и выпил воду, так вкусно причмокивая, что всем захотелось пить, есть и не думать о плохом.

– Интересно, что будет теперь с оружием Еськова? – вдруг спросил Самоваров.

– Черствый вы народ, коллекционеры, – отозвался майор. – Вещи вам весь свет застят! Хотя согласен, эти пушки наверняка стоят кучу денег. Никому из наследников такое добро вроде не нужно. Продадут, как пить дать! Вы, господин Жебелев, как думаете – продадут? Дом, может, и пожалеют, а вот коллекцию точно спустят!

Аристарх почесал свою асимметричную шевелюру.

– Теперь всего ждать можно, – сказал он. – Тетя Галя женщина башковитая, но с придурью. Делает, чего ее левая нога хочет. Этой коллекцией она никогда особо не интересовалась – у нее своя есть.

– Какая?

– Лучшие друзья девушек, а также поживших теток и даже многих мужиков вполне нормальной ориентации. Бриллианты! В этом она дока. Что до оружия… Продаст, наверное, только не сразу.

– Почему так?

– Покупателя найти трудно. У нас в Нетске точно таких нет – вы сами, Николай Алексеевич, коллекционер, так что знаете. Какие-нибудь братки недоделанные настоящую цену не дадут. Разве кто-нибудь в Европе…

– А сами вы, Аристарх, стреляли когда-нибудь из коллекционного оружия?

Серега, который в это время закутывал барда с головой в одеяло, издал несколько глухих кудахтаний. Оказалось, это он смеялся.

– Ничего не вижу смешного, – обиделся Арик. – У тебя, Сергей, такта нет ни на грош.

– В чем дело? – насторожился майор.

Арик пояснил:

– Я в детстве перенес психологическую травму. У меня в Ушуйске был дружок, сын начальника райотдела милиции. Он как-то стащил у отца пистолет, и мы целой компанией идиотов отправились подальше в рощу. В пятом классе учились – что с дураков взять? Пришли на место, чучело какое-то сгородили, чтоб целиться. Пашка достал свое сокровище и так долго чего-то с ним возился, что пистолет возьми и выстрели, и не в чучело, а Юрке Борисову прямо в ногу. Тот упал, орет, кровь хлещет. Кто-то за помощью побежал, а я как к месту прирос – перед глазами мутно, голова кругом идет, тошнит зверски. Тут же, под березой, меня и выполоскало. Рвало долго… – Он повернулся к Сереге с возмущением: – И нечего гыгыкать! Это стресс. С тех пор я не могу никакое оружие в руки взять. Даже любой звук, похожий на выстрел, или запах пороха вызывает у меня приступ тошноты.

– Как же вы в армии служили?

– Я не служил. У меня плоскостопие первой степени, – с гордостью пояснил Арик. – Ничего военного я вообще не люблю. Когда на свадьбах или корпоративах, что я веду, начинается фейерверк, я всегда ухожу в какое-нибудь отдаленное помещение. А дома Санька достал! Вечно взрывает какую-то гадость. Тетя Зина тоже места себе не находит: и страшно, и тесто от взрывов садится. А меня начинает тошнить, так что приходится всякий раз спускаться в подвал. На улицу в это время выходить я и не думаю: Саня малый неловкий, того и гляди, засадит мне в глаз какой-нибудь снаряд.

– Б…! Прямо тебе конкретно? – усмехнулся бесстрашный Серега.

– Попасть-то он может в любого, но мне именно моя жизнь дорога. Одно спасение, что Санька редко тут бывает.

Майор поднялся со стула:

– Ладно, ребята, идите оба спать. Утро вечера мудренее!

Стас с Самоваровым вернулись в диванную.

– Аллергия на стрельбу? Как думаешь, Колян, может такое быть?

– Вполне. Аристарх не врет – ты сам видел, как Серега над беднягой трунил. Значит, это всем известный факт.

– Еще одного вычеркиваем, – неохотно согласился Стас. – Круг подозреваемых сужается, а мотив по-прежнему неясен. Казалось бы, чего проще: застрелили богатенького, значит, дело в деньгах. Не тут-то было! Даже стрелка подходящего не найдешь – все сплошь мазилы да неврастеники. Конечно, чтоб пистолет ко лбу приставить и курок спустить, много умения не требуется. Однако нужны наглость, злость, хладнокровие. К тому же надо оружие зарядить – вряд ли лох с этим справится.

– А что, если пистолет зарядил сам Еськов? Тогда лоху оставалось только спустить курок. Может, это все-таки был несчастный случай?

Стас наморщил лоб. На его усталом лице явственно проступила утренняя щетина, глаза совсем сузились.

– Что, тоже, как и я, подумал о трепетной девушке Любе? – сказал он. – Которая из ружья стреляет? И с которой хозяин роман крутил?

– Роман-то в прошлом…

– Ну и что! Старая любовь не ржавеет. Они могли залить шары, подняться наверх и по старой памяти слегка порезвиться. Что им мешало? Еськов, похоже, тот еще был ходок по девочкам, а коллектив на вечеринке подобрался несексапильный. Кроме Любы и покуситься-то не на кого! Вот парочка и вспомнила прошлое. А что? Эротические игры с пистолетом: пиф-паф, ой-ой-ой!

Самоваров засмеялся:

– Ты всегда критиковал мои фантазии, а самого вон куда занесло!

– Это потому, что я устал. Но и в этой версии что-то есть, согласись? Я знаю жизнь и знаю слабых женщин: прикидывается Снегурочкой, а сама кремень. Есть в этой Любе что-то ускользающее. Помню, проходила у меня такая лет пять назад по хищениям в пекарне…

Хорошо, что Самоваров историю про пекарню знал. Никак бы не получилось прослушать ее в ту ночь еще раз: зазвонили у калитки. Серега бросился открывать, за ним, сонно рыча, потрусил Мамай.

– Может, теперь хоть что-то прояснится, – сказал Стас и широко зевнул. – Героически преодолевая заносы, к нам наконец добрался Рюхин!

Глава 11

Настоящий свидетель

– Не представляете, Станислав Иванович, как трудно нам пришлось, – начал рассказывать Рюхин. – Я замерз как цуцик. Зато теперь у нас свидетель есть!

Он сидел за столом короля Артура и отхлебывал чай из толстостенной чашки в горошек. Такие чашки хранились на кухне в особом шкафу. Они, как и суровые салфетки, предназначались для обслуживающего персонала. Рюхин пил жадно – он продрог больше всех. Его обычно бледное лицо горело пятнами морозного румянца. Участковый Балахин и опер Лямин, которые сопровождали следователя, были более привычны к свежему воздуху и не так раскраснелись. Они тоже пили чай.

Досталась чашка в горох и свидетелю, обнаружением которого Рюхин так гордился. Сам Рюхин сиял. Он стал разговорчивым и веселым. Наконец-то он почувствовал себя героем дня – вернее, ночи.

А ведь майор не верил в его затею! Когда пару часов назад Самоваров посоветовал обойти ближние дома, Стас только фыркнул.

– А я схожу опрошу соседей, – загорелся Рюхин.

– Это лучше делать с утра, – сказал многоопытный майор. – Сейчас ночь на дворе, все спят. Народ в Суржеве состоятельный, спесивый, нерадушный – погонят тебя, как пить дать. Только время потеряешь!

– Вы сами всегда говорите, что надо идти по горячим следам, – не унимался Рюхин.

– Не настолько же горячим! Еще собак на вас спустят.

Теперь, когда все кончилось благополучно, Рюхин не без гордости сообщил:

– Были и собаки! Отлично вы, Станислав Иванович, знаете жизнь – как в воду глядели. Я нигде не видал столько громадных псов, как на этой улице. Сплошные кавказцы и среднеазиаты!

Морды у них зверские. А дома в основном стоят пустые: хозяева кто в Таиланде, кто в Финляндии, кто вообще в Южной Африке. Что делать – Новый год, русские традиции. Остались одни сторожа, тупые до безобразия. Никто из них ничего особенного не видел, кроме фейерверка. Таких сторожей гнать надо! Но в одном месте нам повезло, и в деле появился свидетель. Вернее, предполагается свидетель, а пока…

Он повернулся к розовой то ли с мороза, то ли от смущения женщине средних лет. Теперь она согрелась чаем и расстегнула свой пуховик, под которым виднелось цветастое платье делового стиля.

– Это Светлана Леонидовна Дергачева, – представил незнакомку Рюхин. – Работает у Животовых. Верно я говорю?

– Верно, – кивнула Светлана Леонидовна. – У Животовых. Тех самых, из фирмы «Сурикат».

Стас оживился:

– Помню, помню такую фирму! Дело о просроченной семге. Так вы домработница?

Светлана Леонидовна почему-то обиделась.

– Раньше моя должность называлась экономка, – сухо пояснила она. – Теперь говорят просто – помощница. Но я не домработница! Пол я не мою и обед не варю.

Следователь ее перебил:

– Животовы на три дня улетели на Бали, а Светлана Леонидовна смотрит за домом. Вон он, этот дом! Видите три окошка круглых?

Рюхин ткнул пальцем в окно, за занавеску. Дом Животовых с высокими скандинавскими крышами стоял не рядом с еськовским, а чуть выше по горе. В нем действительно светились три круглых глуповатых окошка. Кажется, архитектор срисовал проект из книжки про Незнайку на Луне. Поскольку никаких деревьев вокруг суржевских вилл не росло, этот странный дом был виден как на ладони. Значит, и замок Еськовых из окон Животовых тоже отлично просматривался.

– Вы что-то заметили, когда смотрели в окно, верно? – спросил майор экономку своим неотразимым жестяным голосом.

Та застенчиво улыбнулась:

– Да ничего я не заметила… Я была все время в столовой, а там окна выходят совсем на другую сторону.

– Гм…

Железный Стас повернулся к следователю, который пил чай, сверкал глазами и до сих пор был румян, как томат.

– Я ничего не заметила, – повторила экономка, – зато все видел Виталик.

Стас заинтересовался:

– А Виталик – это кто?

– Это наш охранник. Вот он-то все и видел, потому что брился у того самого окошка, что выходит на Еськовых. Как побрился, ко мне зашел: «Говорил я вам, Светлана Леонидовна, докувыркается наш сосед Еськов? Говорил? Вы не верили, а он взял и докувыркался!»

– Что значит «докувыркался»?

Экономка пожала плечами:

– Откуда я знаю? Виталик юноша грубоватый, невоспитанный – он же спортсмен. Не всегда и поймешь, что он хочет сказать. Я допытываться не стала: мне как раз дочь позвонила из города. У Настеньки, внучки моей, кашель, и дочь хотела…

– Где теперь этот Виталик? – перебил ее Самоваров.

– Понятия не имею. Его смена кончилась, и пришел Матвей Николаевич. Этот вообще-то у Веберов служит, но там у него сегодня выходной, а в выходные он у нас подхалтуривает, сторожит. Виталик явится только завтра к вечеру.

– Это не годится, – хмыкнул Стас. – Есть у вас телефон его, домашний адрес?

– Есть, конечно. Только сегодня он не домой пошел, – сказала Светлана Леонидовна и загадочно улыбнулась.

– А куда он отправился?

– Где-то тут, в Суржеве, у него есть девушка. Зовут ее, кажется, Татьяной. Я, собственно, никогда ее не видела – сплетен я не собираю. Мне это неинтересно! Она работает няней где-то там, на горе…

И экономка кивнула в сторону окна, за которым чернели безбрежные потемки.

– Завтра мы обязательно разыщем этого охранника, Виталия Рыбченко, – пообещал Рюхин. – С утра обойдем особняки на горе, на улице Просторной. Там всего-то – я уже посчитал – двадцать четыре усадьбы. Никуда Татьяна от нас не денется! А может, к тому времени и сам Рыбченко явится домой либо к Животовым.

– Ладно, – согласился Железный Стас. – Даму надо проводить домой, а мы поедем спать. Делать тут пока больше нечего. Хорошо, что хоть какая-то зацепка появилась!

Рюхин был полон энтузиазма:

– Я уверен, охранник Рыбченко что-то углядел. Это значит, появился первый настоящий свидетель!

– Не сглазь! А Колян Самоваров прав оказался – дворцы здешние построены слишком близко друг к дружке. Соседей видно как на ладони! Если только шторы не были задернуты…

– В спальне Еськовых на окнах только тюль, – напомнил следователь. – А сами портьеры тяжеленные, завязаны пудовыми кистями – их, кажется, никогда и не трогают.

– Хорошо, если так. Завтра все узнаем! И экспертизы некоторые к обеду будут готовы, так что дело сдвинется. А пока по коням!

Самоваров вышел проводить майора. Ночь сияла звездами, снег жестко скрипел под ногами, обещая стужу.

– Может, я тебя домой подброшу? – спросил Стас.

Он надвинул на лоб свою не по сезону легкую кепочку. Ему вечно было жарко, и перчаток он не носил никогда.

Самоваров отказался ехать:

– Я утром вернусь, как обещал, – пусть Настя поспит спокойно. Если я вдруг среди ночи нагряну, она еще подумает, что-то случилось.

– А разве не случилось?

– Ничего такого, чтобы она проснулась.

Стас хмыкнул. Он не верил в женщин, в любовь, в семейное счастье, даже когда видел это счастье собственными глазами. А вот несчастью верил – это была его работа. Самоваровского семейного лада и особенно Насти он суеверно побаивался.

– Нехорошо, что видимся редко, – сказал Самоваров. – Хоть в музей ко мне заезжай, как раньше. Ты ведь любил у меня в мастерской на диване раскинуться!

– Да, диванчик что надо, сейчас таких не делают. Кто бы мог подумать, что ты его с помойки приволок! Ладно, зайду как-нибудь, особенно если из вашего музея что-нибудь сопрут.

– Ну вот, еще накаркаешь! Лучше просто так заходи.

Машина Стаса, гудя, скрылась в потемках, и такая густая сомкнулась за ней тишина, какая бывает только зимой за городом. Летом жизнь всегда производит множество шумов. Шумы эти явные, всем внятные, вроде собачьего лая, комариных длинных писков или шороха листьев. А есть еще звуки тишайшие, тайные, необъяснимые. Непонятно даже, где они живут – то ли в траве, то ли в земле, то ли сами по себе вольно носятся в пространстве. А вот зимой, после снегопада особенно, воздух пуст и спокоен. Кажется, в такой тишине само время может остановиться.

24 декабря. 02.58. Поселок Суржево. Дом Еськовых.

Самоваров долго стоял во дворе один, задрав голову. Он пытался сложить из звезд, беспорядочно набросанных в черноте, какое-нибудь знакомое созвездие. Ничего у него не вышло, кроме примитивного ковша Медведицы. Он понял, что замерзает, и вернулся в дом. Там тоже было тихо. Только была это другая тишина, не та, что во дворе: потрескиванья и шорохи, которые пугали Зину, и внятный ход швейцарских часов давали понять, что мельница времени все-таки мелет. Ничто не останавливается насовсем!

«Все спят. Даже вдова Еськова лампу погасила, – отметил про себя Самоваров. – И всем, наверное, снятся сны, в которых нет сегодняшнего кошмара. К нему еще привыкнуть надо!»

Он стал спускаться из холла в бильярдную. Крутая лестница освещалась единственной лампочкой – скудной, энергосберегающей. В подвале из каморки Сереги тоже тянулась яркая желтая полоса. Галина Павловна не раз бранила охранника за пустой расход электричества, но тот отговаривался, что заснуть в потемках не может. И потом, вдруг случится что-то чрезвычайное? Как мгновенно реагировать без всякого освещения?

Добравшись до бильярдной, Самоваров сел на диван. Над головой у него простирался Тошиков шатер. В темноте шатер казался огромным, как грозовая туча. Спать не хотелось. События и картинки прошедшего вечера перетасовывались в памяти, но порядка и смысла в них не было. Кажется, иногда что-то все-таки брезжило, но стоило сосредоточиться на этом уголке путаной мешанины, как свет тут же гас, тень догадки ускользала, и снова все становилось пестро и неясно. Вот так всегда!

«Завтра, все завтра. Завтра и свидетель Рыбченко объявится, и экспертизы подоспеют, хотя на них надежды мало. А теперь делать нечего! Спи скорей, – сам себе посоветовал Самоваров. – Дело, поди, уже к утру идет».

Насчет утра Самоваров поторопился. Через несколько минут в холле ожили шкафоподобные швейцарские часы. Они трижды прогудели знакомым тяжелым боем, после чего тишина еще долго отдавала металлом.

Только три часа! Ночь и тьма владеют миром! А ночь в Суржеве сегодня что ни на есть глухая: вокруг дома, обитатели которых сбежали в тропики, и совершенно пустые улицы, а дальше, как в страшной сказке, стоит черный лес. Тишина там, наверное, полная, доисторическая, от которой можно оглохнуть.

Самоваров поежился. Скоро еще одна душа не выдержала заполуночного покоя: где-то недалеко вздохнул нелегал Мамай. Пробуждение в душной прачечной показалось ему настолько тоскливым и неуместным, что он встал, потряс тяжелой шерстью и завыл. Зачем? Наверное, луна, что клонилась к закату, и непонятная беда в доме вдохновили его.

Мамай выл протяжно, мощно, во всю глотку. Его вой из подвала вознесся к небесам, проницая кирпичные стены и добротные перекрытия. Пустые комнаты и громадные итальянские шкафы приняли этот вой в свои объятия и придали ему вселенскую звучность.

На всех этажах зашевелились. Кто-то где-то вскрикнул. Из недалекой от источника воя каморки высунулась голова Арика, дико всклокоченная. С высот парадного этажа раздался гневный голос Галины Павловны.

Однако первым на запретные звуки, как и положено, среагировал Серега. Не зря же он был всегда начеку и, засыпая, не тушил свет! В два прыжка Серега оказался в прачечной и выволок оттуда нарушителя тишины.

Мамай смолк, но уходить прочь не желал. Некоторое время Самоваров любовался картиной единоборства мускулистого, почти обнаженного, лишь в трусах и тапочках, человека и могучего животного. Было в этом что-то античное. Правда, красоту сцены портили ненормативные выкрики Сереги, который не только объяснял Мамаю, кто он такой есть, но и клялся впредь не жалеть негодяя и держать на морозе даже в самые стылые дни.

Когда Мамай был изгнан, в доме снова стало тихо. Однако проснувшиеся еще какое-то время приходили в себя и ворочались в кроватях. Арик от волнения, как всегда, захотел есть. Он отправился на кухню, где долго хлопал дверцей холодильника и шуршал какими-то пакетами. Проснулся и Тошик, который спал до этого сном младенца.

– Вот б…кая собака, – возмущался Серега, обирая с трусов волокнистую шерсть Мамая. – Мерзнет же на дворе, как х… собачий! А в тепле, б…, базлает, как п… Ничего, пусть теперь пострада ет, б…! Пусть х… себе отморозит! Ага! Слышите?

Мамай снаружи, наверное у самой двери, умильно пищал. Можно было подумать, что это не громадная псина просится в будуар, а хнычет приблудившийся котенок.

Жалостливый Серега поморщился:

– Ну, что с ним делать? Пустить?

На этот вопрос ни у кого не нашлось ответа.

Зато имелся у Самоварова встречный вопрос, который вдруг возник неожиданно и неотразимо.

– Слушай, Сергей! Ведь ты, по сути, самый что ни на есть местный житель, – сказал Самоваров. – Ты не знаешь тут некую Татьяну? Она работает няней у кого-то на горе. Мне она очень нужна. Сегодня у нее ночует ухажер, который мог бы…

От спокойного и неповоротливого умом Сереги Самоваров ждал любой реакции, но только не такой. Серегино лицо, которое никогда не отличалось богатой мимикой, вдруг застыло окончательно. Оно стало похоже на какую-то ритуальную маску, грубо сработанную из дерева. Зато залилась эта маска густой и яркой краснотой. Краска покрыла не только голову, но и шею Сереги до самых ключиц. Она подступила даже к голой мускулистой Серегиной груди. Глаза Сереги вдруг блеснули, хотя были крайне малы и глубоко посажены.

Самоваров понял, что сказал что-то не то и влез в какую-то историю, о которой не подозревал. Неловкость ситуации усугубляло присутствие Тошика. И Арик почему-то оказался рядом. В руках он держал бутерброд. Толщина бутерброда была совершенно несопоставима с небольшим ртом тамады.

– Вы, Николай Алексеевич… – наконец выдавил из себя Серега. – Б…! Вы… Нет! Выйдем поговорим!

Слова были грозные, но Самоваров не боялся, что Серега его поколотит. Он спокойно прошел за охранником в его комнату и закрыл дверь. На диване, под бессонной лампочкой, до сих пор спал Игорь Петрович Стрекавин, осунувшийся, бледный, все еще переполненный духом бренди. Бард был аккуратно завернут в одеяло по самые уши.

Самоваров сел на стул, Серега на свою кровать. Он смотрел выжидающе, исподлобья. Краска с него немного схлынула, но щеки по-прежнему неистово пылали.

– Послушай, Сергей, – мирно начал Самоваров. – Ты должен понять: в доме произошло убийство, идет следствие. А у следствия вопросы возникают часто самые неожиданные. Я не хотел тебя обидеть или лезть в личное…

«Фу, что за ерунду я несу! – злился на себя Самоваров. – И чего я сунулся к этому дикарю? Про Татьяну надо было Зину или Арика спросить, те вполне адекватны. И вообще подобные расспросы – Стасова епархия. Вот завтра он приедет и во всем разберется. Что мне теперь делать? Вот сидит этот бедолага, сверлит меня глазами и дышит, как насос. Какие-то у него тут амуры, судя по всему…»

– Пойми, у следствия возникают самые разные вопросы, – продолжил Самоваров вслух. – Ничего в этом особенного нет, так что не злись. Я вообще не уверен, что мы с тобой имеем в виду одну и ту же Татьяну.

– Ту, именно ту! Таньку Киселеву! Она нянька, у Слуцких живет, – вдруг раздался за дверью голос Арика, искаженный жеванием. – Я ведь тебя, Серега, предупреждал!

Краснота Серегиного лица вернулась в прежние границы. Он схватил стоптанный ботинок Стрекавина и швырнул им в дверь, из-за которой только что донесся ехидный голос.

– Вот б…ь! – горестно прошептал Серега. – Только это все х…ня! С какого х… вы это взяли? Не может такого быть! Танька моя девушка! Какой еще ухажер на х…! Арька все врет! Арька сам к ней под…вался, но она его от…ярила! Не парьте мне эту х…ю! Не лезьте на х… в мою жизнь!

Самоваров слушал Серегу и терпеливо вздыхал. Когда тот смолк, он сказал нарочито казенным голосом:

Страницы: «« « 4567891011 » »»