Зимний пейзаж с покойником Гончаренко Светлана

Глава 12

Та самая Татьяна

24 декабря. 03.20. Суржево. Дом Слуцких.

Чаще всего в этот глухой час улицы Суржева бывают пустынны, как лунный пейзаж. Но теперь Сиреневый переулок, что вел на гору, стал вдруг многолюдным. Далеко впереди на крыльях ярости несся несчастный Серега. Он легко преодолевал крутой подъем.

Преследователи Сереги отстали на целый квартал. Погоню возглавлял шустрый Арька – он показывал дорогу. За ним вприпрыжку поспевал Тошик. Даже в ночной тьме его дизайнерская шуба изумляла экстравагантностью, а длинный шарф волочился по пороше. Группу преследователей замыкал Самоваров. Он заметно прихрамывал и, что называется, спешил медленно. В мыслях он продолжал себя ругать за опрометчивые вопросы и надеялся, что Татьяна не дура и не впустит Серегу, когда в доме сидит Виталик. Тогда можно будет настичь и нейтрализовать ревнивца.

Расчеты Самоварова оправдались. Когда Арька с Тошиком догнали Серегу и остановились от него на безопасном расстоянии, тот как раз лупил ботинком по бесчувственному железу ворот Слуцких. Реакции на эти бесчинства не было никакой. В доме, построенном в современном стиле и напоминавшем то ли спортзал, то ли уни вермаг средней руки, тревожно сияли окна первого этажа. За плотными шторами кто-то двигался и подглядывал в щелочку.

– Сергей! Стой! Одумайся!

Серега оглянулся, увидел Самоварова и заревел. С удивительным проворством он вдруг наклонился, схватил снегу и своими громадными ручищами слепил увесистый снежок. Самоваров открыл было рот, чтоб крикнуть что-то спасительное, но снежок уже летел через забор в сторону дома Слуцких. Жалобно звякнуло разбитое стекло.

– Таня! Таня, б…! – орал Серега.

Только эхо отозвалось ему в ближнем лесу.

– Брось, Сергей, не дури! – осторожно приближаясь, сказал Самоваров.

– Не подходи! Убью! – отвечал Серега.

Он быстро слепил новый снежок и метнул его в Самоварова. Тот не ожидал подобной глупости и не успел увернуться. Удар в грудь оказался так силен, что Самоваров поскользнулся и рухнул в сугроб, который намело вдоль забора. Арька и Тошик бросились его поднимать.

– Вот дурак! – стонал от досады Самоваров.

Он выплевывал жесткий душистый снег, которого хватил ртом, падая. Дураком он ругал и Серегу, и себя.

– Вы целы, Николай Алексеевич? – заботливо спросил Тошик.

– Цел. Тут снег, мягко, – ответил Самоваров. – Сейчас надо как-то уговорить этого дурня. Он ведь все окна в доме перебьет, пока красавица Татьяна догадается вызвать поселковую охрану.

– Охрану? Только не это! – заволновался Арик. – У нас и так неприятностей хватает – одно убийство чего стоит… Что же делать? Николай Алексеевич, хотите, я в Серегу тоже снежком пульну, отвлеку?

– Пока не надо. Станьте оба в сторонке! Если будете нужны, я вам рукой махну. Эй, Сергей! Послушай, что я тебе скажу…

Самоваров приблизился к Сереге, который снова изо всех сил бил ботинком по железным воротам. От Самоварова он отвернулся, набычился и перекатывал в руках новый снежок.

Пришлось Самоварову задуматься, с чего начать психологическую атаку. Лезть в драку не стоило: реставратор мебели был немалого роста, но все-таки на голову ниже бывшего морпеха, который даже снежком бьет наповал. А тут в придачу еще и явное состояние аффекта!

Серега тем временем начал бросаться на ворота с разбегу. Он рычал что-то невнятное и надышал вокруг себя целое облако белого злого пара.

– Сергей, пойми, пока ты в таком состоянии, никто тебя на порог не пустит, – сказал Самоваров нарочито негромко. – Чего ты добиваешься?

– Я хочу его убить на х…!

– Кого его?

– Того, кто там!

Он кивнул на освещенные окна, на тень за ними.

– Ты ведь даже не знаешь, кто там, – вкрадчиво продолжил Самоваров. – Может, вовсе и нет никого? Может, это просто недоразумение? А ты буянишь, бьешь стекла. Так ты можешь и в милицию, потеряешь место. Из-за чего сыр-бор-то?

– Таня! – снова заорал в пространство Серега, вспомнив о причине своей душевной боли. – Таня, б…!

Он вдруг осел вдоль железных ворот прямо в снег, растопырив громадные ноги. Грудь его ходила ходуном. Рукой со снежком он водил по своему разгоряченному лицу – утирал слезы.

Самоваров подошел, положил руку ему на плечо.

– Она б…, Николай Алексеевич, – признался Серега, всхлипывая. – Все они б…и! Я так и знал, что к Таньке какой-то х… ходит. И сам Слуцкий с ней тоже спит. Я его убью!

– Слуцкого? – насторожился Самоваров, хотя Слуцкий сидел сейчас где-то на Бали в полной безопасности.

– Нет, того п…ка, что сейчас с ней. Слуцкий хозяин, куда от него денешься. Да ему все по барабану! А этот…

– Подобная девушка не стоит тебя. Плюнь! – посоветовал Самоваров. – Ты встретишь другую, много лучше этой.

– Да где тут встретишь? – резонно заметил Серега и указал снежком на близлежащий лес. – Танька в Суржеве лучшая. Местные е…ые перцы одних образин держат!

– В самом деле?

– А то! Жены ихние нарочно уродок нанимают, чтоб мужья на п… не зарились. А Танька… Я с ней уже почти год, а она… Таня! Таня, б…!

Он бил локтем по воротам и плакал.

– Будет лучше, если ты сейчас вернешься домой, – сказал Самоваров. – Все равно тебе не откроют. И не убьешь ты никого, только наживешь неприятностей. Утро вечера мудренее. Разберемся! Может, и не виновата ни в чем твоя Татьяна.

– Вы думаете?

– Вполне может быть. Ты с ребятами сейчас домой иди, а я попробую с ней поговорить. Мне самому это очень надо. В интересах следствия.

– А этот х…?

– Я еще посмотрю, есть ли этот х… в доме. Скорее всего, тут просто недоразумение.

Надежда умирает последней, даже такая нелепая и беспочвенная, как та, что предложил Сереге Самоваров. Бедный охранник задумался, поерзал в снегу. Его гнев остывал на глазах.

– Вставай – и вперед! – ласково скомандовал Самоваров.

Серега поднялся на ноги, глянул на освещенные окна. Занавеска одного из них шевельнулась. Серега плюнул прямо в железный завиток нарядной калитки Слуцких, вздохнул и медленно побрел прочь.

Самоваров тут же дал знак своим спутникам, которые все это время пытались быть незаметными в тени столба. Тошик и Арька кивнули. Они пошли следом за охранником, держась от него на деликатном расстоянии.

Серега вдруг оглянулся.

– Николай Алексеевич! – крикнул он.

– Что?

– Пообещайте мне! Я знаю, вы человек порядочный. Как только этого х… увидите, двиньте ему в торец. Обещаете?

– Постараюсь, – уклончиво ответил Самоваров.

Как только Серега и его провожатые надежно скрылись в темноте, Самоваров позвонил к Слуцким.

– Кто там? – донесся из переговорного устройства простуженный женский голос, довольно странный.

– Моя фамилия Самоваров. Я к вам по поручению майора милиции Новикова. Мне нужен Виталий Рыбченко. Нам с ним надо поговорить. Тут у Еськовых случилось несчастье, и он может…

– Понимаю. Я так и думал. Проходите.

Значит, гнусавым голосом инопланетянки отвечал Самоварову сам Виталик?

Самоваров прошел к крыльцу по узенькой дорожке меж сугробов, поднялся к двери. Открыл ему плечистый молодой человек.

– А я вас знаю, – сказал молодой человек. – Видел у Еськовых, когда вы туда доски с узорами привезли. Жебелев хвастался, что раньше вы были сыщиком. Это правда?

– Правда.

– Тогда все понятно.

Наяву голос у Виталика (а это был он) оказался самым обычным, ничуть не женским. Значит, техника у Слуцких стояла какая-то особенная. Вообще все в этом доме было устроено в стиле хай-тек – потолки зеркальные, полы в ромбик, перегородки с фигурными дырами.

Приняли Самоварова на кухне. Кухня Слуцких тоже была новейшая – сияла металлом, стеклянными полочками, белым и желтым пластиком. Отсюда хотелось слетать куда-нибудь на Марс. С потолка помимо каких-то гнутых штук, в назначении которых Самоваров так и не разобрался, свисал полосатый шар светильника. Он образовывал резко очерченный световой круг. В этом круге за треугольным столом сидела девушка.

«Ужель та самая Татьяна?» – удивился Самоваров. Девушка была самого скромного вида, в свитерке и джинсах, даже без косметики. Ничего из ряда вон выходящего, погибельного и рокового в ней не замечалось. Да и Виталик, которому Самоваров обещал двинуть в торец, выглядел вполне мирно – обыкновенный парень, разве что с бусами на шее. А вот бедный Серега бус не носил и вообще элегантностью не отличался. Этим, видимо, он Виталику и проигрывал.

– Я знал, рано или поздно дело до меня дойдет, – улыбнулся Виталик, устраиваясь на высоком желтом табурете.

Самоваров занял такой же табурет рядом. Сиденье табурета неплохо облегало бедра и имело футуристические отверстия. Но в этот поздний час, после хлопотливого дня Самоваров предпочел бы хорошее кресло.

– Значит, вы сами понимаете, о чем я хотел бы вас спросить? – начал он.

– Конечно! Только заикнулся дуре нашей, Светлане, а она и понеслась. Она что, всю ночь по соседям бегала, языком молотила?

– Нет. Ее милиция нашла.

– Это другое дело. Если милиции нужна моя помощь, я готов.

В отличие от бывшего морпеха Виталик еще и за словом в карман не лез. Нет, шансов против него у Сереги не было никаких!

– Вы правы, ваша помощь нужна, – подтвердил Самоваров. – Насколько я понимаю, дом, где вы служите, окна в окна смотрит на дом Еськовых?

Виталик согласился:

– Еще как смотрит! Знаете, не понимаю я состоятельных людей: сидят в своих хоромах, как в коммунальной квартире. Все всех видят! Деревья на участках вырасти не успели, зарослей никаких нет – да и не будет, чтоб ворам негде было прятаться. Поэтому в Суржеве сплошные американские лужайки. Обзор по горе отличный, не соскучишься. Эта старая грымза, Светлана Леонидовна, даже завела артиллерийский бинокль, подержанный. Пялится в него из кухни часами. Правда, Таня?

Таня кивнула.

– Вы у ваших хозяев, у Животовых, круглосуточно работаете? – спросил Самоваров Виталика.

– Ага, сутки через день, в очередь с Максом Лопатиным. Мы с ним вместе в институте физкультуры учимся, а здесь подрабатываем. На третьи сутки у Животовых дядька один сидит, отставник. Он как раз меня сегодня к ночи и сменил.

Самоваров одобрительно кивнул и приступил прямо к делу:

– Не будем отвлекаться на мелочи, тем более что милиция завтра допросит вас подробно. Скажите только, что вы видели, когда брились у окна.

Виталик немного помолчал.

– Я вообще-то не сплетник и в бинокли не гляжу. Нет у меня никаких биноклей и никогда не было, – подчеркнул он. – Сегодня все случайно вышло. Только пусть Светлана лишнего не наговаривает: брился я в ванной не у окна – дурак я, что ли? – а где положено, у зеркала. Просто на подоконнике у меня туалетная вода осталась. Я ее взял и в окно посмотрел. Без всяких задних мыслей посмотрел! Уже темно было, а у Еськовых огни, как на дискотеке. В спальне, как раз напротив меня, тоже свет горел. Гляжу, там Еськов возится с девушкой на кровати. Я поначалу подглядывать не собирался, но ведь это инстинкт! Он всегда свое возьмет. Я имею в виду, когда видишь кровать, а в ней девушку…

Таня демонстративно вздохнула.

– Я не кастрат, – напомнил ей Виталик. – Но кажется, даже кастраты на такие картинки ведутся. Или нет?

– Оставим пока кастратов, – строго сказал Самоваров. – Вернемся к тому, что вы видели.

– Да ничего особенного! Ну, видел я, как Еськов на своей собственной кровати барахтается с девушкой. Что такого? По-моему, они просто баловались. До секса у них не дошло – оба одетые были. Я посмотрел еще немного и пошел к зеркалу. Освежился туалетной водой, собрал свои причиндалы, то да се…

– В котором часу все это было?

– Где-то в одиннадцать или около того. На часы я не смотрел – куда мне спешить?

Татьяна снова вздохнула, но этот вздох Виталик пропустил мимо ушей.

– Что за девушка была с Еськовым? – спросил Самоваров.

– Его девушка, какая же еще? – пояснил Виталик. – Длинные-предлинные ноги, черные волосы. Она еще летом к нему приезжала. Или весной? Не помню.

Это Люба. Трепетная Люба, у которой тонкие нежные пальчики и никаких мотивов для убийства. Но которая стреляла в лесу, которая бродила, напевая, по огромному пустому дому, где не было Галины Павловны, и пускала зеркальцем зайчиков…

А что, если… Разве на нее не похоже: правильность, аккуратность. Открытый шкаф с коллекцией. Значит, и ключ в вазу с хризантемами она сунула? И выстрелила Еськову прямо в лоб? Но почему, почему?

Ерунда какая-то. А может, все-таки Галина увидела мужа с Любой, взревновала, а позже подкралась к задремавшему супругу и?.. Тоже глупо: на двадцать каком-то году брака, при ее уме, при гостях, при елке… Или кто-то иной воспользовался случаем?

Самоваров оставил трудные вопросы на потом и снова повернулся к Виталику:

– Что было дальше?

– Я взял туалетную воду, освежился… Это я уже говорил. Кажется, потом перекусил – или я раньше спускался почавкать? В общем, своими делами занимался не помню сколько времени. Потом снова в окно посмотрел. Дай, думаю, гляну – может, они уже трахаются?

Татьяна фыркнула и отвернулась. Виталик ничуть не смутился:

– Это же, Таня, вполне естественно. Всякого тянет поглядеть! Просто особенность мужской психологии, мы даже в институте проходили…

– Так-таки это и проходили? Как подглядывать, когда соседи трахаются? – съязвила Татьяна.

– Да! То есть нет. Не путай меня! Они, кстати, и не трахались совсем. Гляжу, Еськов на кровати лежит, в костюме, в галстуке, чин чином. А девушки уже нет.

– Может, другой кто-то был в это время в комнате? – напрягся Самоваров.

– Вот этого точно не скажу. Я не приглядывался – на что смотреть, когда не трахаются?

– Тогда почему вы сказали экономке, что Еськов докувыркался?

Виталик вздохнул:

– По глупости взял и сказал! Язык без костей. Собственно, из той же ванной я и раньше видел, как Еськов с девушками веселится. И даже с этой, с сегодняшней… Пока хозяйка за шмотками мотается (или где там ее носит), он, бывало, навезет телок… А что тут удивительного? Состоятельный человек может себе позволить! Только вот дома делать такие вещи опасно и глупо. Я бы так не поступал. Я всегда так и говорил Светлане.

– Но почему, по-вашему, Еськов докувыркался именно сегодня? – наступал Самоваров.

– Потому что я еще раз глянул в это чертово окно! Думал, может, их наконец разобрало, и они таки занялись сексом… Куда там! Еськов все еще на кровати лежал как колода. В той же позе. А потом заваруха у Еськовых началась, менты подъ ехали. Дрянная штука жизнь! Грязь одна.

Нет, с этим Самоваров не согласился бы – только по молодости можно так глупо обобщать. Но жизнь Еськова в самом деле кончилась дрянной штукой. Непонятной штукой!

В дом Еськовых Самоваров возвращался не торопясь, прогулочным шагом – с горы всегда идти легче. Дорогу уже успели пригладить бульдозером. Самоваров шел и разглядывал верхушки суржевских домов, торчащие над заборами. Окна в домах были мертвы, только у крылечек теплились лампочки. Ни о чем не говорили сейчас эти окна – не то что тогда, когда Виталик решил побрызгаться туалетной водой.

А Виталик-то и раньше, оказывается, за соседями подглядывал! А экономка даже бинокль завела! Может, и в самом деле это естественно? И поучительно? Чужая жизнь притягивает. Самоваров вспомнил, как ребенком, когда глаза его были как раз вровень с чужими подоконниками, он тоже любил заглядывать в окна и смотреть, как за ними живут люди. Много затейливей, наверное, живут, чем он сам! Ходить приходилось мимо частных домиков, низеньких, серых: Нетск оставался тогда почти сплошь деревянным. Зато заоконные чудеса были разнообразными и доступными. Если хозяева не замкнули еще резные ставни гремучими болтами, можно было всякой всячины насмотреться! Кустились в окошках дремучие герани, прижавшись к стеклу пучками красных и розовых цветов. Суставы алоэ изгибались по-драконьи, белели колокольчики, торчали в мелких плошках кактусы – колючие, волосатые и бородавчатые. Они казались неживыми. Коты всевозможных мастей, чаще пятнистые, белые с черным, пялили сквозь стекло на прохожих свои немигающие глаза. Часто они спали, свернувшись меж цветочных горшков. За котами и горшками, уже смутнее, просматривались чужие комнаты. Горели там чужие апельсиновые абажуры с бахромой, каких отродясь не было у Самоваровых, стояли чужие столы со скатерками, а на них вазы с бумажными розами. Незнакомые люди двигались внутри комнат, вставали, садились, ели, разговаривали, но все это они делали беззвучно, как рыбы в аквариуме. А больше всего чудес в окошках появлялось к зиме, когда хозяева для тепла клали между рамами ветошь, а на нее для красоты вату или белую бумагу, выгнутую, как сугроб. Сверху обязательно насыпали блеску, раскладывали стеклянные бусы, елочные игрушки и всякие ненужные блестящие вещицы. Да, сейчас даже в самых старорежимных домишках не увидишь подобной грошовой роскоши. Другой стиль! А вот загадочная жизнь в аквариумах чужих домов продолжается. Что там, за окнами, люди делают, о чем говорят? Это хочется всякому знать – инстинкт, говорит Виталик. Сам Самоваров не потому ли потащился к Виталику на другой конец Суржева?

24 декабря. 03.59. Суржево. Дом Еськовых.

Снова дрогнул всем своим столетним нутром бессонный швейцарский шкаф: часы с натугой пробили четыре раза. Чья-то жизнь может остановиться, как случилось сегодня с Еськовым, но время катит себе дальше.

Самоваров стоял в холле. Скудный свет просачивался сюда лишь из подвала, где Серега вечно был начеку под своей негасимой лампочкой. В холле все огни были потушены. Паркет из-под ног Самоварова уходил в темноту и казался безбрежным. Где-то совсем рядом скалился медведь с зонтиком, но разглядеть его Самоваров не мог, как ни старался.

Вдруг впереди, в столовой, мелькнул огонек – это Люба включила розовую лампу с завитушками, которая стояла возле дивана. Сам диван тоже скрипнул. Раздался Любин вздох.

Самоваров спустился на две ступеньки в свой подвал и вдруг встал как вкопанный. Он понял, что спать сейчас нельзя. Надо что-то делать! Причем ему самому делать – больше некому. Пусть завтра Стас и Рюхин примутся за привычную свою работу, и будет все как надо. Зато сумасшедшая ночь эта кончится. Она уже кончается! Время утекает навсегда, и стынет то, что минуту назад было горячо, внятно, податливо. Что такого видел этот охранник-вуайерист? Да ничего, что могло бы пригодиться в суде. Он видел случайную картинку, сценку из немого кино без начала и продолжения. Но Самоваров почему-то был уверен, что Виталик видел самое главное. Почему? Пресловутый внутренний голос?

Про голос, конечно, полная ерунда, но… Зря, что ли, говорит Стас, что у Самоварова чутье, которое не пропьешь и в музее не замаринуешь? Это как музыкальный слух: либо он есть, либо нет его. Если есть, то вот теперь – не важно даже почему – Самоваров понял, что время пришло. Темные углы на минуту озарились. Сложились неразъемно и ладно рваные клочья, которые раньше только мешали, как мусор под ногами. Действовать надо, а как?

Про себя Самоваров гипнотизировал невидимую Любу: вставай, вставай! Как ты можешь спать после того, что натворила? Он знал то, чего другие не знали. Он был почти уверен, что знает именно то, что нужно. Это раздражало, донимало и мучило его, как тайна ослиных ушей царя Мидаса мучила царского цирюльника. Только вот какому тростнику эту тайну шепнуть?

Самоваров хотел было позвонить Стасу, но передумал. Он представил усталого, измотанного за день майора в его тихой однокомнатной квартире. На раскладном диване Железный Стас уже провалился в сплошной бездонный сон. Никогда не водилось в этом сне никаких просветов, никаких чудес, никаких видений – Стас сам не раз говорил об этом. Майору нужен был только покой, только блаженная пустота вокруг, только верный костлявый Рыжий под боком. Спал Рыжий таким же беспробудным геройским сном, как и его хозяин. Рыжий был суров, вынослив, чуть ли не неделями обходился без еды и даже не умел мурлыкать, как другие коты. Стас гордился им. Разве оба не заслужили несколько спокойных часов?

– Кто здесь? Это вы? – спросила Люба, выглянув из столовой и наткнувшись на Самоварова. – Почему так тихо? Где все? Где милиция?

– Уехали, – ответил Самоваров.

Люба обиделась:

– Вот мило! А обещанные несколько вопросов? Меня что, здесь просто забыли, как слугу в какой-то пьесе?

– Выходит, так.

– Какая наглость! Вполне в духе наших правоохранительных органов. Они милашки только в кино. Ну ничего, я тоже сейчас уеду. Пускай теперь за мной побегают!

Люба вернулась в столовую, уселась на диван и стала собирать свои черные волосы в хвостик. Сумочка и шубка лежали рядом с ней. Потом она встала, уверенно открыла какую-то боковую дверь и вскоре появилась оттуда с парой длинных и невероятно узких сапожек. Усевшись на диван, она скинула туфли и принялась натягивать сапоги на свои бесконечные ноги. Это было впечатляющее зрелище. Самоваров стоял в дверях и смотрел не мигая.

Люба тоже изредка бросала на Самоварова удивленный и настороженный взгляд. Было в этом взгляде что-то оленье.

– Вы что, спать так и не ложились? – спросила она. – Ужасная ночь, не правда ли? Все вымотались. У меня голова трещит. Вы что, так и будете стоять здесь и смотреть, как я одеваюсь? Мне неловко!

– Хочу вас проводить.

– Это лишнее! Моя машина припаркована у ворот, мотор, надеюсь, разогреть удастся. Который теперь час? Четыре? Значит, у меня больше трех часов. На минутку домой заскочу – и в Мигалово.

Самоваров насторожился: Мигалово – это аэропорт!

– Зачем вам в Мигалово? – напрямик спросил он.

– Что за нелепое любопытство? – возмутилась Люба, выходя в холл. – Это мое личное дело.

– Вряд ли. Если вы куда-то собрались лететь, то путешествие придется отложить. Вас ведь просили не покидать город, пока идет следствие.

Люба наивно похлопала ресницами:

– Просили? Что-то не помню. Впрочем, может быть… Ну и что? Никакой подписки я пока не давала. И потом, все, что знала, я уже рассказала. Если ко мне остались какие-то пустяковые вопросы, можно немного и подождать. Какие-нибудь пять дней! Я же знаю, следствие всегда тянется ужасно долго. Успеется!

– И далеко вы собрались лететь? – поинтересовался Самоваров.

– Не очень – на Кипр. Там сейчас что-то вроде нашей осени. Прелесть! Знаете, я не люблю крайностей – ни трескучего мороза, ни дикой жары. Не понимаю, как Галя жить не может без своей австрийской дыры? Там ведь снег, снег и снег. Снегу и тут полно, а вот на Кипре…

Самоваров удивился:

– Вы что, не собираетесь остаться на похороны Александра Григорьевича?

– Не собираюсь. Я вообще не люблю похорон – там все невыносимо тяжело и фальшиво. Мы с шефом не были так уж близки. И еще: я перехожу в другую фирму.

– Даже так?

– Да! Я же не знала, что с Александром Григорьевичем случится такое несчастье, и дала согласие работать в «Тимирязевской сметанке». Мне там предложили… Что – не важно, но никто из наших, сибмасловских, еще не в курсе. Теперь вы понимаете, что мое появление на этих похоронах было бы бестактно? И потом, не забывайте, я уже оплатила путевку и билеты. Прикажете пожертвовать такими деньгами? Я не Абрамович.

– И все-таки вам придется остаться, – настаивал Самоваров.

– Ни за что! Прощайте, я иду.

– Если вы сами не понимаете, что надо остаться, мне придется вас задержать. Прямо здесь.

Наконец-то Самоваров решился. Он знал: теперь можно либо все испортить, либо все спасти. Двадцатилетний опер Самоваров лез когда-то на рожон, теперь частное лицо Самоваров лез не в свое дело. Но время тает. Время уходит навсегда! Завтра будет поздно.

Люба сделала шаг. Вполне собравшаяся в дорогу, в шубке и черной шапочке с блестками, она удивленно выглядывала из-под своей челки. Каблуки на ее сапогах были еще выше, чем на туфлях, и теперь ростом она оказалась почти вровень с Самоваровым. Ее бледное лицо силилось выразить гнев, но получился только ужас.

– Задержать? Да с какой это стати! – тихо вскрикнула она. – Кто вы такой? Я знаю, вы приколачиваете внизу что-то деревянное и вы друг этого ужасного майора. Но это не дает вам никакого права… У вас что, и удостоверение имеется?

– Удостоверения нету, – согласился Самоваров. – Но все-таки я вас никуда отсюда не выпущу. Начнете шуметь – позову охранника, вообще всех. А главное, я сию же минуту звоню майору Новикову.

– Интересно, что вы ему скажете?

– Скажу, что задержал убийцу бизнесмена Еськова.

Глава 13

Тридцать девять дюймов

24 декабря. 04.20. Суржево. Дом Еськовых.

Самоваров ждал криков, протестов, рывков к двери. Или холодного отрицания и высокомерных тирад. Он был готов допустить, что Люба в него вцепится, или, наоборот, оттолкнет, или начнет выцарапывать глаза длинными лиловыми ногтями. Может, даже огреет сумочкой по голове.

Но того, что случилось, он никак не предполагал. Сначала Люба пристально, но как-то туманно заглянула в его лицо, потом тихо качнулась и рухнула на паркет. С неприятным стуком рухнула – казалось, упал какой-то неживой предмет.

– Этого только не хватало, – ворчал Самоваров, пытаясь поднять Любу.

Она оказалась тяжелой, неподатливой. Самоваров весь взмок, пока дотащил ее до дивана в углу столовой – это был самый ближний предмет мебели. Волоча на себе Любу, Самоваров вполголоса поносил нарождающееся бизнес-сообщество, члены которого заводят особняки, где даже от стула до стула полкилометра.

Когда Любу наконец удалось взвалить на диван, перед Самоваровым встали новые задачи. Во-первых, надо было расстегнуть шубку, чтобы Любе стало легче дышать; это оказалось делом нетрудным. Во-вторых, было бы хорошо как-то спустить подол коротенького черного платья, который безбожно задрался. Подол застрял где-то у талии и свидетельствовал, что Люба одета в красивые, с шелковым отливом колготки, под которыми из белья ничегошеньки нет.

Без всякого результата подергав подол, Самоваров плюнул и взялся за главную задачу – приведение Любы в чувство. Для этого надлежало распустить и расстегнуть на ней одежду. Но если снизу Любино платье практически сошло на нет, то сверху оно облегало ее очень плотно и имело глухой ворот. Никаких застежек видно не было. Может, они на спине?

Самоваров задумался. В это мгновение ему показалось, что между неплотно сомкнутыми Любиными ресницами мелькнул какой-то огонек. Тогда Самоваров усмехнулся и применил верняк – отшлепал страдалицу по щекам. Верняк сработал: Люба шумно вздохнула и открыла большие карие глаза, в каждом из которых горела, отражаясь, розовая настольная лампа.

Потом Люба улыбнулась – чуть-чуть, уголками губ.

– Где я? – спросила она таким слабым голосом, что Самоваров окончательно убедился – обморок был притворным.

– Сами знаете, – только и буркнул он.

С той же потусторонней улыбкой Люба потянулась. Она медленно окинула взглядом потолок, стены и наконец положила бледную руку туда, где, по мнению Самоварова, все-таки должен бы был находиться ее подол. Больше она не шевелилась. Длина ее ног казалась неправдоподобной.

– Вы позвонили своему майору? – спросила она после долгой паузы.

– Нет пока. Вы как раз упали.

– Значит, теперь от вас зависит, что будет со мной дальше?

Самоваров покачал головой:

– Нет, не от меня. В свое время это зависело от вас, но вы все уже решили: вы убили человека.

Люба снова улыбнулась:

– Этого вам не доказать! У вас только выдумки и наветы.

– Только улики и ваши ошибки.

– Вы блефуете! Корчите из себя сыщика, хотя вы просто… как это называется? Столяр? Плотник?

– Ну и что?

– Да если б были хоть какие-то улики, меня давно бы отсюда увезли в машине, у которой, знаете, сзади такая решеточка, а сверху мигалка. Как такая машина называется, кстати?.. Не важно, потому что меня никуда не увезли! Значит, вы просто делаете вид, что чего-то против меня накопали… Только вот чего? И зачем?.. А, догадываюсь! Ну конечно! Я все поняла еще тогда, когда вы меня сюда тащили и особенно когда трогали на мне платье. Не бойтесь, я вас не осуждаю – вы мужчина, и в ваших желаниях ничего противоестественного нет. Это просто инстинкт. Против инстинкта не попрешь.

Самоваров даже плюнул, потому что вспомнил, как Виталик объяснял свои подглядывания инстинктом.

– Сговорились вы все, что ли? – сказал он сердито. – При чем тут инстинкты? Вы застрелили человека, и от этого никуда не деться. Убили! Это что, тоже, по-вашему, инстинкт? Еще скажите, что основной!

– Почему вы сразу вспомнили этот фильм? Да, точно! Он очень должен вам нравиться.