Океан Васкес-Фигероа Альберто
— Мне ваш тон тоже не нравится, — последовал ответ. — Здесь мне, моим собакам и моим козам было спокойно, но вот появились вы и начали задавать вопросы. Я ведь уже рассказал вам обо всем, что вы еще хотите узнать?..
— Вы пока мне ничего не сказали.
— А вот мне кажется, что многое. Они ушли, и если вы хотите знать куда, то спросите у них, когда встретитесь с ними.
Было видно, что пастух лжет, однако Дамиан Сентено понял, что на вопросы свои он ответа не получит, сколько их ни задавай. Он посмотрел на худого, словно высохшего на солнце, пастуха коз, отчаянно похожего на длинноногого журавля и, по всей видимости, за всю свою жизнь и тарелки не разбившего, а потом подумал о Дионисио и Мильмуертесе. Он знал, что его люди способны противостоять любым трудностям, какие бы только ни встретились на их пути, и за каждого из них он бы сунул руку в огонь. К тому же они собирались покончить с Асдрубалем Пердомо, а значит, были хорошо вооружены. Посему Сентено казалось немыслимым, что это жалкое существо, сидевшее сейчас перед ним, могло вступить в схватку с двумя закаленными в боях головорезами и одержать над ними верх. Он придавил окурок сигареты носком сапога и спросил:
— Тысяча песет помогла бы вам вспомнить, куда отправились мои друзья?
— Помогла бы очень, если бы я это знал, — последовал хитрый ответ. — Однако повторяю вам, что они ничего не сказали.
Дамиан сделал последнюю попытку, хотя уже прекрасно понимал всю тщетность своих усилий:
— Возможно, жандармам из Цивильной гвардии удастся расспросить вас лучше, чем мне?
— Вы так думаете?
Дамиан Сентено понимал, что бессилен перед равнодушием своего собеседника, и это его невероятно злило. Он бы с большим удовольствием выхватил острую и длинную наваху[16], однако сделай он резкое движение — и собаки, на которых он сразу же обратил внимание, бросились бы на него в ту же секунду.
— Хорошо! — сказал он наконец, вставая и готовясь уйти. — Мы еще увидимся.
— Как вам угодно. Обычно я нахожусь здесь.
Спотыкаясь и оскальзываясь на камнях, Дамиан Сентено медленно спускался по склону. Все это время он не уставал благодарить провидение, из-за которого не взял с собой пистолет, иначе он бы уже давно влепил пастуху четыре пули, тем самым совершив самое напрасное убийство в своей жизни, которое потом непременно принесло бы ему много неприятностей.
Очевидно, что-то произошло между Педро Печальным и его людьми, но если и так, то они сами во всем виноваты, ибо знали, как должно вести себя в этой жизни, а он, Дамиан Сентено, не нанимался им в няньки. Он позвал их с единственной целью — избежать как можно большего количества проблем, и если пастух каким-то чудом умудрился их прикончить, то, значит, так тому и быть. Во всяком случае, ему совсем не хотелось превращаться в полицейскую ищейку, чтобы выяснить, что же на самом деле произошло. С него было достаточно найти Асдрубаля Пердомо.
Дамиан Сентено за свою жизнь видел много смертей, ибо принимал участие в кампании в Марокко, в Гражданской войне и даже сражался с русскими в составе Голубой дивизии во время Второй мировой войны, а посему научился быстро забывать о погибших, даже если они были его друзьями, так как ни печаль, ни слезы еще никого не вернули с того света. Напротив, тоска и воспоминания заставляли лишь увериться в том, что ушедшие ждут не дождутся встречи с тобой, а значит, недалеко и до беды.
Он тысячу раз отправлял на верную смерть разведчиков, которые потом так и не возвращались, и вскоре перестал даже думать о том, что же могло с ними произойти. Люди на войне порой исчезают так внезапно, будто их проглатывает сама земля, но таков извечный ход вещей, и не ему, Дамиану Сентено, его менять.
Его ярость достигла крайних пределов, когда он подошел к автомобилю. Он обнаружил, что одно из колес спустило, а так как в это же самое утро другое лопнуло все на той же адской дороге, то дальнейший путь представлялся весьма затруднительным.
Будучи один и зная, что его никто не видит, Сентено принялся пинать колесо и ругаться распоследними словами, проклиная на чем свет стоит этот остров, где, казалось, даже камни восстали против него. Этот жалкий Лансароте словно был создан для того, чтобы ясно дать понять Дамиану Сентено, бывшему сержанту Легиона, человеку, четырежды получившему награды за свои мужество и хладнокровие, что здесь он на самом деле пустое место. Он не был человеком моря, не принадлежал этому миру, был чужд окружающей его суровой природе, а потому остров пытался вытолкнуть его из себя как нечто абсолютно чужеродное и даже болезнетворное.
Отрезанные от остального мира, извечно страдающие от голода и жажды «крольчатники» — как сами лансаротеньос называли себя — были до странности привязаны к этому бесплодному месту и порой казались ему существами из другой галактики, живущими по иным, чем другие смертные, законам.
Ни деньги, ни угрозы, ни сила не заставили их уступить. Когда Хусто Гаррига со своими дружками возвратился наутро после ночных похождений у жены рыбака, его разочарованное выражение лица в очередной раз привело Сентено в замешательство.
— Она ничего не сделала, — рассказал Хусто. — Мы тихо вошли и застали ее в постели. Вначале она отбивалась, пыталась сопротивляться, а когда поняла, что это бесполезно, притихла, будто мертвая, и выдержала все без единого стона. — Он замолчал, наливая себе кофе. — Когда мы уходили, то я было решил, что она примется орать что есть мочи. Однако она даже не пикнула, и у меня такое впечатление, что она даже не думает рассказывать о произошедшем.
— Ты ее бил?
— Зачем? Она же не сопротивлялась.
Хусто Гаррига, похоже, даже не понял, что Дамиан Сентено не развлекаться его отправлял. Он хотел, чтобы в Плайа-Бланка все наконец-то поняли серьезность их намерений. Они уже подожгли баркас, избили рыбаков и перехватили водовоз, заставив весь поселок мучиться от жажды. Но они могли зайти и дальше, много дальше, если островитяне не принудят семейство Марадентро выдать им Асдрубаля Пердомо.
Пока он, сгорбившись, обливаясь потом и умирая от жажды, шагал по раскаленным на солнце камням, пытаясь найти хотя бы жалкую тропу, которая вывела бы его на дорогу — любую, пусть даже и самую плохую, — до Мосаги, он продолжал задавать себе один и тот же вопрос: где он совершил ошибку и как должен был бы действовать изначально, чтобы добиться успеха, теперь с каждым днем казавшегося все более недосягаемым?
Старик уже начал терять терпение, и Дамиан это знал. Дон Матиас хотел результатов, а он не смог предложить ему ничего, что хотя бы на время его успокоило. Если он ему расскажет, что пропали двое из его людей, то старик перестанет верить в него, в человека, которого всегда уважал и которому всегда оказывал покровительство. А случись так, то он, Дамиан Сентено, снова останется ни с чем. Его уже прогоняли из Легиона. И теперь, когда ему вот-вот должно было исполниться пятьдесят лет, Сентено знал, что шансы на успех его в этой жизни невелики. Теперь он должен во что бы то ни стало сделать так, чтобы Матиас Кинтеро назвал его наследником своего огромного состояния, иначе свою жизнь он непременно закончит под забором. Как только Асдрубаль Пердомо умрет, старика уже ничто не будет держать на этом свете. Тогда не за горами будут времена, когда и прекрасный особняк, и виноградники перейдут в его руки.
Вначале дело ему представлялось легче легкого. Однако теперь по вине недалеких людей, которым, казалось, солнце выжгло последние мозги, ибо они разучились реагировать на события так, как должно это делать нормальным людям, он рисковал снова остаться ни с чем.
Сентено вышел к одинокому дому, однако залаявшая собака не давала ему подойти ближе. Но как он ни кричал, никто на зов так и не вышел, и не предложил ему стакана воды, и не указал дороги. Кто построил этот дом здесь, посреди безжизненной каменной пустыни, и где в этот момент находился хозяин, оставивший хозяйство на попечении злобного пса, оставалось лишь гадать.
Продолжая шагать по камням и застывшей лаве и морщась от боли, пронзавшей его разбитые в кровь ноги, Дамиан Сентено постепенно приходил к выводу, что пора перестать воевать со всей деревней и сосредоточиться на главном — на семействе Пердомо Марадентро.
Чтобы вытащить Асдрубаля из его норы на свет божий, ему придется убить всех Пердомо, медленно, по одному. В этой жизни мало что пугало или по-настоящему раздражало Сентено, однако единственное, к чему он не был готов, так это к тому, что горстка каких-то бородатых мужланов-рыбаков одержит над ним верх.
Спустя полчаса, повернув вместе с тропинкой в сторону, он лицом к лицу столкнулся с человеком, который накладывал мелкий древесный уголь — пикон в огромные корзины, которые затем собирался навьючить на верблюдов. Он сказал, что до Мосаги добрый час ходьбы через поле.
— Нет, — ответил он на немой вопрос Сентено. — Здесь вы не найдете ни дороги, ни машины, которая бы привезла вас на место.
— Вы уверены?
— Я здесь живу с рождения, сеньор, а потому знаю, что говорю. Верблюд — единственный вид транспорта, подходящий для этой части острова.
Дамиану ничего не оставалось, как, морщась от чувства унижения, залезть в одну из корзин и так, покачиваясь на лениво выступающем дромадере, ведомом невозмутимым крольчатником, который, время от времени посмеиваясь, подкручивал свои густые усы, въехать в Мосагу.
— Вот везу вам христианина! — весело произнес мужчина, заставляя животное стать на колени перед дверьми, в которых уже появилась Рохелия Ель-Гирре. — Он заблудился и отбил себе все ноги. Но так как он уверял, что он ваш друг, то я его и привез…
Рохелия, не сводя с Сентено взгляда, в котором злоба мешалась с презрением, утвердительно кивнула.
— Благодарю за услугу, Чо Ансельмо, — сказала она. — Зайдите на кухню и налейте себе глоточек вина. Да отнесите крендельков своим ребятишкам. Я их вытащила из печи всего час назад. — После чего она обратилась к Сентено: — Хозяин в спальне. Доктор приказал, чтобы его никто не будил.
— Он что, болен?
— Абелай Пердомо ночью хотел его убить. К счастью, мой муж услышал крики и вовремя прибежал на помощь. Мерзавец скрылся.
— Абелай Пердомо? — удивился хозяин верблюда. — Марадентро из Плайа-Бланка? Мне это кажется маловероятным.
— Почему же? — кисло отозвалась Рохелия. — Если его сын убил сына хозяина, то почему бы отцу не попытаться убить его самого?
Чо Ансельмо тут же сообразил, что все это не то дело, в которое стоило бы совать нос, и, не произнеся ни слова, направился в кухню за обещанными стаканом вина и крендельками. В предстоящие шесть месяцев его единственной заботой станут поля, пикон, который нужно грузить в корзины, да ленивый верблюд. Остальное же — печаль других, а у него и своих дел по горло.
Дамиан Сентено, не обращая внимания на недовольство Рохелии, попросил показать ему душевую, где бы он смог смыть с себя пыль, которая, казалось, навсегда вплавилась в его кожу под лучами жаркого солнца.
— Подожду, пока не проснется дон Матиас, — уточнил он. — Жандармы уже прибыли?
Он мог бы поклясться, что выражение лица женщины, которая тут же развернулась и последовала на кухню за хозяином верблюда, слегка изменилось.
— Хозяин не захотел вызывать, — ответила она. — Он сказал, что вы уладите это дело. За второй дверью наверху вы найдете спальню и ванную. Можете пользоваться. Через полчаса я подам вам ужин.
Опускаясь в теплую воду, Сентено поблагодарил судьбу, подарившую ему удовольствие, какового он не испытывал с момента прибытия на остров. Затем он обмотался большим полотенцем и приказал, чтобы к утру ему доставили чистое белье. Ужинал он один в сводчатой и мрачной столовой огромного дома Кинтеро и, покончив с едой, попросил Рохелию, чтобы та позвала своего мужа, Роке Луна.
— Зачем?
— Хочу, чтобы он рассказал, как это произошло.
— Он ведь уже говорил: услышал крик, прибежал и спугнул Абелая Пердомо.
Впрочем, Рохелия Ель-Гирре не стала упорствовать, понимая, что тем самым может возбудить в хитром Сентено подозрения, и пошла за своим мужем, который в этот час набивал обручи на бочки в подвале.
— Хочет видеть тебя, — сказала она.
— И что я ему скажу?
— То же самое, что врачу и старику, — рыкнула она. — Ты мне помешал убить его, однако клянусь, если ты меня отправишь в тюрьму, то пойдешь вместе со мной.
— Сумасшедшая, — проворчал Роке Луна, откладывая в сторону молоток, которым набивал металлический обруч. — Совсем ты сбрендила! Убить старика! И как это пришло тебе в голову, когда всего-то и дела, что терпеливо ждать.
— Терпеливо! На терпение я растратила всю свою жизнь.
— Это я терпел в то время, как ты мне наставляла рога! — взвился он.
— Эк как ты заговорил! Да тебе же все равно было, отсасываю ли я уже в десятый раз за день старику или мою отхожие места. Тебе-то и нужно было, чтобы тебя в покое оставили, чтобы каждый вечер ты преспокойненько устраивался в своем углу с трубочкой и домино. Или чтобы тебе не мешали каждое воскресенье таскаться на твою чертову рыбалку! — Она коротко, с горечью хохотнула. — На рыбалку! Четыре часа рыбалки, а остальное время в борделе Табиче. Ты думаешь, что я не знала? То, что я зарабатывала, деля постель с другими мужиками, ты просаживал с другими бабами. Однако с меня хватит! Все это время я жила лишь мечтой, что в один из дней и этот дом, и эти виноградники станут моими… — Она зло сплюнула на пол. — Будь ты проклят! Если бы ты не появился так некстати и не помешал мне, сегодня я была бы уже хозяйкой этого дома.
— Как ты можешь быть настолько глупой? Даже если хозяин умрет сам собой, то ни дом, ни виноградники твоими не будут. Где это видано, чтобы служанка была наследницей хозяина? Прекрати уже мечтать! Когда дон Матиас уйдет в мир иной, может быть, нам кое-что и перепадет, однако нам придется убраться отсюда навсегда. Кретинка! Я не стану доносить на тебя, но оставь свои фантазии и спустись наконец-то на землю. Ты всего лишь старая служанка, проститутка, воровка и, что до меня, так еще и убийца!
Он вышел, не дожидаясь ответа, и уже спустя минуту тихо стучался в дверь столовой. Тон его голоса и выражение лица полностью изменились, как только он открыл дверь и услужливо произнес:
— Вы хотели меня видеть, дон Дамиан?
— Хочу, чтобы вы рассказали о случившемся.
Роке Луна, крутя в руках потрепанное сомбреро, притворился, что ему не так-то и легко припомнить события минувшей ночи.
— Видите ли, дон Дамиан, — начал он, — у меня сон тревожный. Сплю, как пес: одно ухо опущено, а другое поднято. Это в крови у всего нашего семейства. Посему и фамилия у нас такая: больше подходит для ночи, нежели для дня… — Он сделал паузу. — Уже было поздно, когда я услышал голоса в саду, и это меня удивило, так как хозяин не ждал гостей. Потом голоса усилились, спор стал громче, и я вспомнил, что Абелай Пердомо уже несколько раз пытался поговорить с доном Матиасом. Я забеспокоился, начал одеваться, и именно в этот момент до меня донесся крик. Я выскочил в чем был, тоже закричал, спрашивая, что происходит, и увидел, как кто-то убегает, перепрыгивая через виноградные лозы. Я бросился в ту сторону, откуда доносились стоны, и увидел дона Матиаса, лежащего на земле с разбитой головой. Это был настоящий кошмар. Смотреть на него было больно!
— Он был без сознания?
— Не совсем. Но он был оглушен.
— Он сказал вам, что это был Абелай Пердомо?
— Это был Абелай Пердомо.
— Откуда вам известно?
— В саду и огороде полно его следов. Точно такие же, какие он оставил вечером на дороге перед домом. Никто больше вчера не приходил, да и лишь такой великан, как Абелай, может оставить такие следы. Хотите на них посмотреть?
— Нет. Не сейчас. Что вы сказали врачу?
— То, что приказал дон Матиас: будто бы он шел и ударился об одну из стен, что окружают виноградник.
— Что еще сказал хозяин?
— Ничего, и без того слов было достаточно. Он был очень слаб и немного не в себе.
— А вы что думаете?
— Я не думаю. — Роке Луна изобразил скромную улыбку. — Хочу сказать, что мне платят за работу, а не за то, чтобы лезть в чужие дела. Все, что произошло, очень печально, однако мне следует от всего этого держаться подальше.
— А Рохелия?
— То же самое.
— Где была Рохелия?
— Спала. К счастью, у нее сон не такой тревожный, как у меня.
— Понимаю. — Дамиан Сентено пристально посмотрел на Роке Луна, но тот выдержал взгляд, всем своим видом давая понять, что готов отвечать на дальнейшие вопросы. Однако больше ничего Дамиан Сентено спрашивать не стал и едва заметным движением руки отпустил его: — Хорошо. Можете теперь идти. Я же пойду прилягу, но хочу, чтобы меня разбудили, как только проснется дон Матиас. Ясно?
— Вполне, дон Дамиан. Я останусь присмотреть за ним. Не хватало еще, чтобы этому проклятому Пердомо Марадентро взбрело в голову вернуться и добить хозяина. Доброй ночи!
Уже засыпая, Дамиан Сентено снова подумал о том, что сегодня все ему врут. Может быть, он слишком рано становится подозрительным, однако он готов был дать руку на отсечение, что ни Педро Печальный, ни Рохелия, ни Роке Луна не сказали ему ни слова правды.
— Да будет проклят этот остров! — процедил он. — И люди, что живут здесь, тоже да будут прокляты!
~~~
Мануэла Кихано с рассветом спустилась к берегу и дошла до одной из многих бухточек, затерявшихся среди скал. Там она разделась догола, вошла в воду и мылась крупным куском зеленого, плохо пенящегося мыла до тех пор, пока от холода тело ее не начала бить крупная дрожь.
Наконец она обсушилась на утреннем ветру, снова надела свое единственное платье, купленное ей мужем, и направилась к Аурелии Пердомо, которая была ее учительницей и которую она выбрала в качестве крестной в день своей свадьбы.
— Вчера ночью меня изнасиловали трое мужчин, — сказала она.
Аурелия так и села, обмякнув, на кухонный табурет и закусила губу, чтобы не закричать. Она, не проронив ни единого слова, с бесконечной жалостью во взгляде посмотрела на молодую женщину, которую знала с рождения и о которой одно время подумывала как о потенциальной невестке.
— У них лица были закрыты масками, да еще и было темно, — продолжила Мануэла, — однако я знаю, что это были чужаки. От них не пахло морем, да и руки у них были не такие, как у рыбаков.
— Ты рассказала о случившемся Онорио?
— Он еще не вернулся из моря.
— Думаешь рассказать?
— Зачем? Чтобы он пошел туда и его убили? — тихо возразила она. — Никто, кроме тебя, не должен этого знать. Даже моя мать. Она начнет кричать и закатит скандал, который не снился и всем чертям в аду. И люди, хоть и станут жалеть меня, будут шептаться у меня за спиной. Тогда уже ни я, ни Онорио не сможем спокойно жить в этом селении. Но я родилась здесь и хочу здесь же умереть.
Аурелия молча кивнула и снова хранила молчание, пока готовила цикорий, в трудные времена заменявший островитянам кофе. Она наполнила две чашки, принесла несколько галет, которые сама же и состряпала, козьего сыра и, наконец, села напротив своей ученицы:
— А почему только мне ты об этом рассказываешь?
— Сама знаешь.
— Я буду знать лучше, если ты мне объяснишь…
— Эти люди здесь из-за вас, — сказала Мануэла. — Они ищут Асдрубаля и не прекратят творить зло, пока не найдут его. — Она на секунду замолчала, пока нехотя надкусывала сыр. — Сегодня зло пришло в мой дом. Но я об этом никому не скажу. Однако завтра или через неделю они выберут другую, которая станет кричать и обо всем расскажет своему мужу, и он обязательно захочет отомстить… — Она пристально посмотрела на Аурелию. — А может, она станет сопротивляться, и тогда они ее убьют…
— Понимаю.
Мануэла Кихано ничего не сказала, и Аурелия выдержала ее взгляд, который лучше любых слов говорил о ее чувствах.
— Понимаю, — повторила Аурелия. — Считаешь, что это мы виноваты в твоей беде? И что мы будем виноваты в любых зверствах, которые станут творить чужаки?
— Я не из тех, кто может судить Асдрубаля, — последовал ответ. — Думаю, что любой другой на его месте сделал бы то же самое. Однако нет никаких сомнений: если бы он сдался, то все снова встало бы на свои места.
— Если он сдастся, его убьют.
— Цивильная гвардия защитит его.
— И сколько времени они смогут его защищать? — задала вопрос Аурелия, и в голосе ее послышались сердитые нотки. — Если Матиас смог притащить сюда этих мерзавцев, думаешь, он успокоится после ареста моего сына? Да он даст взятку тюремщику и заплатит какому-нибудь убийце, чтобы тот зарезал моего сына! Нет! — добавила она твердо. — Если и было время, когда я сомневалась, как поступить, то оно давно прошло… Никто не хочет справедливости для моего сына. Я не стану уговаривать его вернуться, ведь тем самым я бы уговаривала его принять смерть от руки убийц!
— Ну а я в чем виновата? Или бедный Торано, у которого сожгли баркас? Или все эти люди, у которых нет воды даже для того, чтобы приготовить себе еду? Или Исидоро, которому разгромили таверну и он до сих пор не может оправиться от побоев? — Она протянула руку над столом и взяла руку Аурелии, лежавшую рядом с чашкой. — Я люблю тебя всем сердцем, мы подруги, и я благодарна тебе за все, чему ты меня научила. Одно время я даже думала войти в вашу семью. Я смогу пережить то, что со мной сделали. Страх уже прошел, а унижение со временем забудется. Забеременеть я не могу, так как со дня окончания месячных прошло всего два дня. Через несколько месяцев я лишь изредка стану вспоминать о случившемся. Но вот другие?
— Ты считаешь, что я не думаю о них каждую минуту? — Казалось, что Аурелия впервые вот-вот потеряет выдержку и заплачет. — Все это время я живу как в кошмаре, жду, что то, что случилось с тобой, произойдет и со мной. Или эти выродки просто убьют меня. Они пытаются надавить на нас, используя вас всех, ибо понимают, что мы все скорее умрем, чем выдадим своего сына и брата. Клянусь тебе, я уже давно потеряла сон, пытаясь решить проблему, но ровным счетом ничего мне в голову не приходит.
— Вам следует уйти.
— Уйти? — Аурелия махнула рукой, выражая этим жестом согласие с собеседницей. — Да, мы над этим думали, но куда? У нас нет денег, а здесь наш дом, наш баркас и море, которое мы знаем. Абелай рыбак. Он с детства рыбачит в этих водах и знает здесь каждый камень, каждую волну. Да и на что мы будем жить, если уедем, я не знаю.
— У тебя есть родня на Тенерифе.
— Моя мать давно умерла. А прочие родственники знать ничего не хотят о женщине, связавшей свою жизнь с неграмотным рыбаком, пусть бы даже я умирала от голода на их глазах. И если даже мы переедем на Тенерифе, думаешь, они оставят нас в покое? — Аурелия отрицательно покачала головой. — Нет! Ненависть этого человека не знает границ. Он поклялся убить Асдрубаля, и его ничто не остановит, пока он не добьется своего.
— Асдрубаль навсегда должен покинуть этот остров, — ответила Мануэла Кихано. — Мир очень большой, да и дон Матиас Кинтеро далеко не самый могущественный человек на Земле. Рано или поздно он поймет, что его чаяния бесплодны, и отступится.
— Не отступится. Он выместит всю свою ненависть на Айзе или Себастьяне… или на нас. Мы пытались говорить с ним, но он не в своем уме. Не в своем уме от ненависти и одиночества! Иногда, когда я лежу в постели, я думаю о том, что его гложет, пытаюсь поставить себя на его место и понять его. Так я пришла к мысли, что мы все ему ненавистны. Ему претит наша дружная семья, здоровье моих детей, то, что мы всегда были гомогенны.
— Гомо… что?
— Гомогенны. Это значит, что мы всегда были одинаковы, все мы принадлежим к одному и тому же классу, все мы живем вместе, одной большой, сплоченной семьей.
— Ты мне никогда не объясняла этого слова.
— Я тебе объясняла, но в то время тебе больше нравилось поглядывать в окно и высматривать, не вернулись ли мои сыновья из моря, чем слушать мои слова. Почему ты не вышла замуж за Себастьяна?
— Тогда он не был до конца уверен, хочет ли жениться, — слабо улыбнулась Мануэла. — Я бы нашла способ подтолкнуть его, но боялась это сделать.
— Боялась чего?
— Айзу.
— Айзу? — удивилась Аурелия. — Но Айза его сестра, и Себастьян бы никогда…
— Я знаю, — согласилась девушка. — Ты совсем не о том думаешь. Но в вашей семье Айза словно богиня. — Она прищелкнула языком и подняла руки, давая понять, что сдается. — Истина в том — если, конечно, отбросить в сторону зависть, — что Айза и есть богиня. Мне было страшно входить в вашу семью и, постоянно сравнивая себя с ней, раз за разом проигрывать в этом споре. — Она смешно, по-детски сморщила курносый носик. — Я себя знаю: я смазливая канарка, грудастая к тому же. Я из тех женщин, что нравятся мужикам. Онорио от меня без ума. Он готов целовать мои следы повсюду, где бы я ни прошла, а когда я начинаю раздеваться, у него изо рта слюна капает. В своем доме я королева, и мой муж видит меня такой. — Она снова прищелкнула языком, на сей раз гораздо громче. — Однако здесь, рядом с Айзой и тобой, я бы превратилась в бедную толстушку, рожающую детишек… — Немного помолчав, она добавила: — Поэтому-то я и побоялась.
— Ты бы мне нравилась как сноха.
— Только потому, что я местная. А еще я бы тебе нравилась не потому, что я такая, какая я есть, а потому, что ты знаешь меня как хорошую, добрую девушку, здоровую и без лишних амбиций. — Она весело рассмеялась. — Не отрицаю, что была бы хорошей снохой для клуши, которая всегда хочет держать своих цыплят при себе.
Они долго и пристально смотрели друг на друга, будто только что познакомились. Наконец Аурелия спросила:
— Знаешь что?
— Да, — быстро ответила Мануэла. — Я оказалась умнее, чем ты думала. И это естественно! Я настолько умна, что сразу поняла, тебе бы понравилось иметь умную сноху, потому-то я и сходила при тебе с ума. Ни мало ни много, а всего лишь настолько, насколько это было нужно. — Она несколько раз решительно покачала головой, как будто подводя итог: — Если Айза не стала бы той, кем она стала, я бы уже была частью твоей семьи.
— И кем она стала, Айза?
— Ты это знаешь лучше, чем кто-либо.
— Ты так считаешь? — возразила Аурелия. — Она моя дочь, я ее родила, рассказала ей обо всем, что знала и видела сама, я смотрела, как она растет, меняется изо дня в день, но даже сейчас я постоянно спрашиваю себя: кто она, откуда появилась и — что главное — какая ее ждет судьба? И это меня беспокоит.
— Меня тоже беспокоит, — призналась Мануэла. — Когда я была еще девчонкой, я пыталась представить, что стану ее свояченицей. Меня увлекали ее истории, тайна, которая постоянно ее окружала, меня завораживала та власть, какую она имела над некоторыми вещами… Затем неожиданно, в одно прекрасное утро, она стала женщиной, и мне показалось, что я увидела ее впервые… — И тут вдруг молодая женщина указала на море, на мыс Пунта-де-Агила, из-за которого показался треугольный парус. — Вон, мой Онорио идет! — воскликнула она. — А ведь нужно еще успеть немного прибраться в доме, чтобы он не начал задавать вопросов. Хочу, чтобы он позволил мне на несколько дней съездить в Угу вместе с моей сестрой… — Она встала и на секунду крепко зажмурилась, словно ее тело пронзила сильная боль. — Я не вернусь, пока все не уляжется, — сказала она, нежно поцеловав Аурелию в щеку. — Мне очень жаль, но кажется, я никогда не смогу забыть то, что произошло этой ночью. Удачи!
— Спасибо…
Аурелия осталась сидеть за кухонным столом и помешивать ложечкой в пустой чашке; она то смотрела в окно на приближающийся баркас Онорио, то провожала взглядом Мануэлу. Та решительно шла по пляжу, голова ее была гордо поднята, словно она бросала вызов тем, кто следил за ней из дома Сеньи Флориды, словно смеясь над случившимся и давая понять чужакам, что им так и не удалось ее унизить.
Аурелия вновь пришла к выводу: очень жаль, что Мануэла так и не вышла замуж за ее сына.
~~~
Дон Матиас Кинтеро проснулся на рассвете и очень медленно обвел взглядом огромную спальню, обставленную массивной мебелью, которую его жена когда-то специально привезла из Франции. Мебель была громоздкой и некрасивой и никогда ему не нравилась. Но вначале он ее терпел, дабы не огорчать хрупкую, изящную женщину, которую так сильно любил. При жизни жены он так и не решился избавиться ни от гигантской кровати с витыми столбиками, на которой они столько раз предавались любви, ни от покрытого позолотой комода с высоким зеркалом, перед которым она по нескольку раз в день причесывала свои длинные и густые черные волосы. Теперь же мебель напоминала ему о счастливых годах, когда он мечтал о большом доме, полном детей, о семье, в которой он мог бы безраздельно царствовать.
Наконец, пробежавшись взглядом по картинам и шкафу, по выцветшим портьерам и по широкому балкону, сквозь двери которого в комнату проникал бледный утренний свет, его глаза остановились на удобном большом кресле, в котором крепко спал, опустив голову на грудь, Роке Луна.
— Роке! — позвал он. — Проснись!
Луна подскочил, будто ему подпалили подошвы ног, и растерянно огляделся, как это обычно и бывает с людьми, вырванными из сна.
— Да… Да? — нервно произнес он. — Что случилось?
— Позови Рохелию.
Роке Луна, быстро придя в себя, сообразил, где он находится, в одну секунду вспомнил события минувшей ночи и одним прыжком оказался у кровати.
— Дамиан Сентено здесь, — сказал он. — Он мне велел предупредить его, когда вы проснетесь.
Дон Матиас отмахнулся и поднес руку к голове, которая, как ему казалось, вот-вот расколется.
— Пусть спит. Позови Рохелию.
Роке на какое-то мгновение засомневался и пристально посмотрел на хозяина, пытаясь прочесть его мысли, но в конце концов покорно кивнул и тихо вышел.
Рохелия появилась на пороге спальни спустя десять минут, и выглядела она еще более жалко, чем обычно.
— Как вы себя чувствуете? — спросила она.
— А как бы ты хотела, чтобы я себя чувствовал? Плохо… — Он сделал паузу. — Войди.
Она повиновалась, пытаясь подойти, но дон Матиас жестом указал на дверь:
— Закрой.
Рохелия Ель-Гирре кивнула, однако тут же замерла, услышав новый приказ:
— На ключ.
Она было засомневалась, крепко сжав руками фартук. Казалось, что она не подчинится и вот-вот бросится бежать из комнаты, однако потом все-таки повернула ключ в скважине замка.
— Садись!
Рохелия присела на краешек огромного кресла, нервно разгладила складки на юбке и замерла, чуть наклонив голову вперед и глядя на руки, сложенные на коленях.
— Ты почему пыталась меня убить?
Рохелия тут же вскинулась, дико посмотрела на хозяина, открыла было рот, пытаясь что-то возразить, однако, видимо осознав всю тщетность подобных усилия, снова затихла.
Минуты две и дон Матиас, и Рохелия молчали, погрузившись в собственные мысли, которые сейчас были сродни кошмарам, пока едва слышным, почти неразличимым голосом дон Матиас не заговорил:
— Я помню, как моя мать подобрала тебя, когда ты была нищей, голодной бродяжкой, да еще и больной туберкулезом. От тебя тогда все шарахались, как от прокаженной. Любая другая женщина на месте моей матери отправила бы тебя в богадельню, где бы ты не протянула и четырех месяцев, но вместо этого она поселила тебя в Конилле и постаралась, чтобы всего у тебя было вдосталь. Затем, когда ты выздоровела, она обращалась с тобой почти как с дочерью, она открыла для тебя двери своего дома, верила тебе, а ты вместо благодарности тащила все, что только попадалось тебе на глаза. Когда ты вышла замуж, я позволил тебе привести сюда твоего никчемного мужа, который ничего не умел делать, кроме как пить лучшее мое вино и красть все, что плохо лежит. И вот теперь, когда я состарился, когда меня стали преследовать несчастья, а мой сын, последняя моя надежда, подвел меня, позволив убить себя в пьяной драке таким недостойным образом, ты попыталась меня убить. Ты, человек, на преданность которого я имел право рассчитывать! За что?
Рохелия Ель-Гирре, похоже, поняла, что ответить ей нечего и все, что бы она сейчас ни произнесла, будет выглядеть как жалкие оправдания собственных мерзостей. Все ее доводы, которые до сей поры представлялись ей важными и неоспоримыми, сейчас показались ничтожными. Почти всю свою жизнь она терпела унижения, однако так и не набралась смелости уйти, ибо в душе боялась оставить богатый дом и сытую жизнь, а еще она знала — где бы она ни оказалась, везде с ней станут обращаться так же, а может, и еще хуже. Если всем мужчинам семейства Кинтеро — и, что уж греха таить, многим другим, которые к нему не принадлежали, — удалось вложить ей в рот «цыпленка», то только потому, что ей самой это нравилось. Доставляло удовольствие еще с тех самых пор, когда она была подростком и мальчишки, не боясь заразиться туберкулезом, ночами навещали ее в отдельно стоящем домике в Конилле.
Посему она продолжала неподвижно сидеть, храня молчание, уставившись на свои морщинистые руки, едва прикрывавшие костлявые колени, и подняла она голову лишь тогда, когда хозяин запустил руку под простыню и вытащил оттуда тяжелый пистолет.
Она посмотрела прямо на него, не в силах пошевелиться и произнести хоть слово: черное отверстие дула казалось бездонным и гипнотизировало ее. Она так и сидела, пока на какую-то долю секунды не увидела вспышку, заполнившую черную дыру. Грохота выстрела она не услышала, ибо когда он до нее докатился, пуля уже пронзила мозг.
Дон Матиас Кинтеро лежал так же неподвижно, как и мертвая женщина, которая, словно задремав, откинулась на спинку кресла. Он спокойно ждал, пока Роке Луна и Дамиан Сентено не выбили дверь, не вбежали в комнату и, встав в ногах кровати, наконец-то не заметили труп Рохелии. Все это время пистолет так и лежал под его рукой.
Дон Матиас показал на нее.
— Закопайте ее так, чтобы никто не смог отыскать, — сказал он, а затем обратился к Роке Луна: — Если ты обмолвишься о произошедшем хоть словом, я поклянусь, что это ты убил ее, и тогда будет твое слово против моего. Но если смолчишь, тебе никогда не придется раскаиваться в собственной скрытности. Если кто-нибудь спросит о ней, скажи, что сбежала, украв у меня все, что только смогла найти… Никто этому не удивится… Какие-нибудь проблемы?
— Никаких, дон Матиас.
Тогда старик обратился к Дамиану Сентено.
— Спустись в Плайа-Бланка, — приказал он. — Скажи Абелаю Пердомо, что если через три дня его сын не придет ко мне, то ты убьешь второго его сына, затем его жену и, наконец, его самого. — Он на мгновение прервался и глубоко задышал, словно ему было тяжело говорить. — Скажи ему, что я устал ждать, что я готов потратить последнее сентимо, чтобы только покончить с убийцей своего сына, что мне все равно, закончу ли я жизнь на виселице или в своей постели, но в любом случае умирать я буду с улыбкой на устах, потому что к тому моменту уже увижу Асдрубаля Пердомо мертвым. Скажи все это, Дамиан, и пусть он знает, что я говорю серьезно.
Старик закрыл глаза, давая тем самым понять, что разговор закончен.
Дамиан Сентено и Роке Луна переглянулись, одновременно пришли к выводу, что больше им здесь делать нечего, подхватили тяжелое кресло и вынесли труп Рохелии Ель-Гирре из огромной, заставленной массивной мебелью спальни, где еще долго кислый запах пороха мешался с металлическим запахом крови, а страх плясал рука об руку со смертью.
~~~
Дамиан Сентено спустился в Плайа-Бланка на следующий день, в душе он был уверен, что наконец-то настал час раз и навсегда расквитаться с семейством Марадентро, однако умом он понимал, что сейчас следует быть, как никогда, осторожным.
Он понимал, что дон Матиас дал ему последний шанс покончить с Асдрубалем Пердомо, однако он также знал, что после смерти Рохелии дон Матиас Кинтеро уже не является полноправным хозяином виноградников Мосаги, что он стал зависим от молчания двух людей.
И Дамиан Сентено уже назначил цену своего молчания, и Роке Луна с ним согласился.
В то время как они искали укромное место, где можно было бы закопать труп, Дамиан Сентено и Роке Луна обсудили сложившуюся ситуацию, после чего Сентено пришел к выводу, что согнувшийся под тяжестью нелегкой жизни крестьянин был явно доволен ходом событий и не собирался предъявлять претензий хозяину, освободившему его от ворчливой и своевольной женщины, которой доставляло извращенное удовольствие издеваться над ним.
— Она так и должна была кончить… — тихо произнес он, когда они опускали тело навечно умолкнувшей Рохелии в глубокую расщелину. — Она искала такой смерти, я ее предупреждал, но она не слушала… Для простой ключницы она слишком много мечтала. Хотела стать хозяйкой гасиенды… Сумасшедшая!
Роке Луна давно уже подбил свои личные доходы, а также сумел прибрать к рукам то, что они с женой сумели украсть у дона Матиаса и надежно припрятать, а если учесть еще и то, что он сейчас собирался содрать со старика деньги за молчание, он и вовсе становился богачом. Больше ему уже не придется гнуть спину, подправляя разрушенные ветром каменные стены. У него даже останутся деньги на бордель в Таиче, который он теперь станет посещать в два раза чаще.
Он никогда не мечтал стать хозяином чего-либо, кроме своего личного времени, а избавиться всегда хотел лишь от тяжелой работы. Единственное, чего он по-настоящему хотел, так это спокойной и сытой жизни, когда такие влиятельные люди, как дон Матиас, или такие опасные ребята, как Дамиан Сентено, не обращают на него внимания, считая совершенной рохлей.
Дамиан Сентено все понял правильно. Тем более что его главной заботой сейчас был поиск надежного места, где можно было бы поскорее закопать труп. Дальше он собирался вернуться в Плайа-Бланка, где Хусто Гаррига должен был ввести его в курс дела и рассказать, что Мануэла Кихано ни словом не обмолвилась о произошедшем.
— Где Абелай Пердомо?
— Его нет, — ответил Гаррига. — Ни его, ни сына, ни баркаса… Возможно, вышел на путину.
— Ты в этом уверен?
— Кто может быть в чем-то уверен с этими людьми? — зло ответил тот. — Я родился в Аликанте, но ни черта не смыслю ни в море, ни в рыбной ловле. Они уходят ночью и возвращаются днем, а иногда и вовсе поздно вечером. Сегодня сюда, завтра туда… Полная неразбериха! — Он помолчал, а затем, как бы невзначай, спросил: — А что вам известно о Дионисио и Мильмуертесе?
— Ничего. Однако я не дал бы и ломаного гроша за их шкуры, — ответил Сентено и, пожав плечами, добавил: — Может я ошибаюсь, но у меня такое впечатление, что пастух коз их ухлопал.
— Почему?
— Представления не имею. Может, хотел ограбить, а может, повздорили из-за чего… А может, он лучший друг семьи Марадентро.
— Что будем делать с их вещами?
— Деньги поровну подели между ребятами. Остальное, когда вернемся, выброси.
— У галисийца семья. Жена и дети в одном из поселков Виго. В Кангасе, думаю…
Дамиан Сентено пожал плечами, давая понять, что это его не интересует.
— Мы уже не в армии, — сказал он. — Здесь каждый сам за себя. Пойду отдохну чуток, — добавил он. — Как только появится Марадентро, разбуди меня.
Однако Марадентро не появились ни днем, ни ночью. Их дом был заперт и пуст, и сколько бы легионеры ни всматривались в горизонт — они не видели даже слабых очертаний баркаса «Исла-де-Лобос». Дамиан Сентено начал беспокоиться, предчувствуя очередную неудачу.
Он не ложился до позднего вечера, оглядывая притихший поселок; тишина стояла такая, что можно было сойти с ума. Казалось, что даже ветер улетел на другие острова, а вечно худые, длинноногие собаки Плайа-Бланка неожиданно онемели.
Тогда он вернулся в постель, но так и не заснул до тех пор, пока не вышли в море первые рыбаки. Однако с рассветом примчался Хусто Гаррига, чтобы разбудить его.
— Вставай, Дамиан, иначе уйдут! — нервно переминаясь с ноги на ногу, воскликнул он. — Вставай!
— Кто уйдет? — задал Дамиан вопрос, вскакивая на ноги одним быстрым движением.
— Баркасы… Они их выводят в море…
Читать бесплатно другие книги:
