Океан Васкес-Фигероа Альберто

~~~

Аурелия Пердомо проснулась на рассвете от странного и неприятного чувства, будто кто-то чужой находится в их маленькой каюте. Когда она повернула голову, то увидела сидящую в углу на корточках дочь, обхватившую колени. Глаза Айзы были широко раскрыты, а немигающий взор устремлен в стену.

Давно ей уже было знакомо это отсутствующее выражение, которое время от времени появлялось на лице дочери. Тогда ей казалось, что ее малышка вдруг превратилась в какое-то странное, чужое этому миру существо. И ей становилось страшно. За все эти годы она так и не сумела к этому привыкнуть.

Аурелия затихла и лишь смотрела на дочь, силясь отгадать, что сейчас происходит у той в голове, да и вообще понять, бодрствует ли она или еще спит.

Так они просидели довольно долго, и Аурелия уже даже перестала слышать тихие стоны старого баркаса, качавшегося на длинных и мягких волнах, и поскрипывания бизани. Ей хотелось, чтобы сон снова пришел к ней на помощь, однако тут ее дочь повернулась и посмотрела на нее в упор, будто знала, что все это время мать наблюдала за ней.

— Это был дедушка, — сказал Айза. — Он боится.

— Чего?

— Человека с татуировкой.

— Дамиана Сентено? Но ведь это глупо! Дамиан Сентено остался на Лансароте.

Айза едва заметно покачала головой:

— Нет. Не остался. Он возвращается. Я его видела. Он летел над морем, словно чайка, которая ищет свою добычу. И дедушка тоже его видел.

Аурелия Пердомо хотела было посоветовать дочери закрыть глаза и попытаться заснуть, позабыв обо всех кошмарах, но не смогла и слова вымолвить, понимая, что слишком уж часто ее предсказания сбывались.

Она села на кровати и погладила руку дочери, зная, что это немного успокоит ее.

— Может статься, тебе все это кажется? В последнее время нам всем пришлось нелегко, и происходящее должно было сильно повлиять на тебя, — сказала Аурелия. — В последний раз тебе приснилось, как умирают двое мужчин, но потом все было тихо и спокойно. Мы не слышали, чтобы в поселке или за его пределами кто-то умер.

Айза никогда и никого не пыталась убедить в правдивости своих видений. Она ограничивалась лишь рассказом об увиденном, и тот, кто хотел, принимал ее слова, со всеми же остальными она никогда не спорила.

— Эти мужчины мертвы, — тихо, почти шепотом, произнесла она. — А вот другой нет. Он идет…

Аурелия ничего не сказала. Она задумалась на какое-то время, не отпуская руку дочери, а затем подняла голову и увидела, как наверху, за трапом, тонкая полоска рассвета пыталась разорвать темноту ночи.

Она встала, погладила дочь по холодному лицу, поднялась на палубу и принялась с тревогой вглядываться в горизонт.

Последние огни острова Ла-Пальма исчезли еще шесть часов тому назад, и теперь она не различала даже больших предметов в пяти метрах от себя.

Она подошла к Себастьяну, который по-прежнему стоял у штурвала, и поцеловала его в щеку:

— Айза утверждает, что Дамиан Сентено приближается.

— Но мама!..

— Что?

В вопросе ее ясно слышался вызов.

— Не собираемся же мы путешествовать по свету и обращать внимание на сны Айзы, — ответил он печально. — Мы похожи на цыганский табор, только наша дорога — это море. Мы похожи на свихнувшийся цыганский табор!

— Ты думаешь, меня это радует? — устало произнесла Аурелия. — С тех пор как начался дождь и родилась твоя сестра, я постоянно пытаюсь убедить себя в том, что все странности, которые происходят с ней, это не более чем фантазии — мои и ее. Однако ты слишком хорошо знаешь, что она редко ошибается. Кто может с этим поспорить?.. — Она взялась за штурвал. — Иди! Иди и подыми отца… Он, кажется, знает, что делать.

Дотронувшись до руля она почувствовала, как он легонько вибрирует, словно где-то в трюме бьется сердце баркаса, а сам он — живое существо. В это всегда верил Абелай, и вот теперь эта вера передалась и ей.

— У всех кораблей есть душа, — сказал ей Абелай, когда она впервые прошла вместе с ним до бухточек Тарфайя. — И биение их сердца лучше всего чувствуется в руле. Дотронься до него!

И руками она почувствовала биение сердца баркаса, спиной — сильное и горячее тело мужа, которого обожала. Она все еще вздрагивала, вспоминая, как он взял ее прямо там, у штурвала, как заставил стонать и содрогаться от наслаждения. Она была уверена, что именно тогда и понесла их старшего сына.

Позже, когда она стала испытывать редкие недомогания, Абелай Пердомо шутил, что она чувствовала бы себя много лучше, если бы в изголовье кровати положила штурвал.

И сейчас, глядя на своего великана мужа, растрепанного со сна, она спрашивала себя: неужели с той ночи, когда она стояла за штурвалом баркаса, прошло уже двадцать шесть лет?

— Ты уверена в том, что рассказал мне Себастьян?

Она пожала плечами и лишь кивнула в сторону каюты:

— Это ей дед сказал… Ты ведь знаешь, что потом бывает.

Абелай Пердомо устало привалился к мачте и глубоко вздохнул. Его первым порывом, как и у Себастьяна, было горячее желание возразить, постараться притвориться, что видения дочери ничего не значат, однако умом он понимал, что не верить в сны Айзы — все равно что не верить в то, что день сменяется ночью, а Земля вертится.

— Не может быть! — воскликнул он наконец. — Не может быть, чтобы этот собачий сын решился пуститься в погоню. Он что, никак не может понять, что проиграл?

— Он не остановится, пока не убьет меня.

Асдрубаль неожиданно возник за спиной отца, его загорелое дочерна, красивое лицо было печально. Помолчав немного, он добавил:

— Я должен был сдаться сразу же. Может быть, меня бы просто посадили, а может быть, и убили, не знаю. Я знаю одно, из-за меня теперь всем вам грозит опасность.

— Что ты такое говоришь?

— Правду. Если Дамиан Сентено настигнет нас в море и убьет меня, он вряд ли захочет оставлять свидетелей своего преступления.

— Не говори так, сын!

Асдрубаль повернулся к матери:

— Мы должны посмотреть правде в глаза. Глупо строить иллюзии. Айза никогда не ошибается, когда кому-то грозит несчастье. Этот мерзавец хитрее, чем мы думали. Он решил догнать нас не для того, чтобы убедить вернуться на Лансароте. Он хочет убить меня, а после он убьет и вас. Думаете, он просто так оставит в живых четырех свидетелей, а сам станет жить спокойно? Сомневаюсь.

— Согласен, — поддержал сына Абелай Пердомо и поднял вверх руки, тем самым завершая спор. — Чего бы на самом деле ни хотел Сентено, мы в любом случае не должны попасть ему в руки.

Аурелия растерянно посмотрела на мужа.

— Но как? — спросила она. — Может быть, у нашего баркаса есть крылья? — Широким движением руки она обвела лодку. — Мы находимся посреди океана…

— Знаю, — согласился с ней Абелай. — Мы находимся посреди океана, а с ним связана вся моя жизнь… — Он сделал паузу, а потом добавил: — И хотя мне не нравится вспоминать об этом, когда-то я был браконьером. — Он посмотрел в ту сторону, где вскоре должно было встать солнце, и рассчитал в уме время, оставшееся до рассвета. — Хорошо, — заключил он в конце концов. — Чем раньше начнем, тем лучше. Нужно убрать паруса, а ты, Асдрубаль, марш на главную мачту и смотри в оба. Думаю, они придут с юга-востока. Будьте внимательны, обращайте внимание на все, что движется.

Все тут же принялись за дело и работали так слаженно, как только могут люди, на протяжении долгих лет трудившиеся бок о бок, и, когда выглянуло солнце, были уже спущены и уложены на палубе главный парус и бизань. Затем, пока Айза и Аурелия готовили завтрак из летучих рыб, которые ночью выпрыгивали на палубу, Абелай и Себастьян спустились в трюм проверить балласт и груз.

Там-то они и услышали голос Асдрубаля:

— По левому борту судно!

Асдрубаль, словно обезьяна с пальмы, в одну секунду спустился с мачты и протянул отцу бинокль. Вскоре тот подтвердил:

— Действительно, вон оно. И идет очень быстро! Через час оно нас догонит! — Абелай повернулся к сыну: — Начинай ослаблять мачты, сперва главную, а затем и бизань.

Задача выбить клинья, вытащить мачты из распорок, опустить их в море крепко связанными прочными концами и снова вытащить на палубу, уложив вдоль корпуса, оказалась не из легких.

Когда все было кончено, Абелай Пердомо снова посмотрел в бинокль и заметил, что катер не идет прямо на них, а отклоняется к северу. Однако, не удовлетворившись сделанным, он приказал:

— Нужно убрать сходные тамбуры.

Аурелия схватила его за руку.

— Ты хочешь наполнить баркас водой? — испуганно спросила она.

Абелай кивнул и обвел рукой вокруг:

— Не беспокойся. Ветер не поднимется, и море до заката будет спокойным. С такой высотой волны я могу погрузить борта на полметра.

— Не опасно?

Он ласково дотронулся до ее лица, желая успокоить.

— Нет, если океан останется таким же, как сейчас. Груз надежно закреплен, а этот баркас уже многое повидал и много пережил, — улыбнулся он. — Мой отец научил меня, как это делать.

— Ты мне никогда не рассказывал, что был браконьером.

— Это было еще до знакомства с тобой, — ответил Абелай. — Были плохие времена, и единственное, что приносило тогда деньги, так это лангусты из Французского Марокко. Патрульные катера постоянно шныряли у берега, и мы были вынуждены работать ночью, а днем маскироваться. — Он снова улыбнулся. — Ты не волнуйся. Баркас к этому привык.

— Но ведь он очень старый!

— Знаю, — согласился Абелай. — Но у нас не остается другого выхода. — Он показал на детей, которые лихорадочно работали, разбирая надстройки. — Когда они закончат, пусть прикроют борта синим брезентом, который найдут в носовом пайоле. Он, наверное, превратился в лохмотья, но все еще может сослужить нам добрую службу, если его как следует закрепить. Я тем временем буду наблюдать за уровнем воды.

Спустя полчаса баркас превратился в пятно синего цвета, плавающее в бескрайнем океане, и выступал над водой всего лишь метра на полтора. Различить теперь его можно было лишь в том случае, если он поднимался на гребень волны, а сами вы находились при этом на расстоянии не более чем в две мили.

— Если человек пустился в погоню за баркасом с белыми парусами, он никогда не станет искать синий плот, — заметил Абелай Пердомо, когда все расселись на кормовой палубе, наблюдая за тем, как катер продолжает удаляться на север. — Даже французским патрульным катерам ни разу не удалось обнаружить нас. Цвет моря опьяняет, посмотрите на воду какое-то время — и вскоре вы поймете, что перед глазами у вас все плывет. — Он подмигнул Себастьяну: — Доставай лесы! Мы все равно стоим на месте, так давайте попытаемся что-нибудь поймать. — Затем он легонько ущипнул жену за щеку: — Веселее, женщина! Мы что, торопимся? Америка останется там же, где была все это время.

Использовав в качестве наживки внутренности летучих рыб и кусочки сушеного осьминога, они вытащили из воды крупную дорадо, которую, в свою очередь, тоже сделали наживкой. Так они рыбачили до самого завтрака, который оказался обильным и очень вкусным. Жарили рыбу на маленьком нефтяном примусе.

Затем, когда подходила к концу сиеста, оставшийся на вахте Асдрубаль снова заметил катер, возвращавшийся с севера и быстро прошедший примерно в шести милях от баркаса на на юго-запад.

— Хороша лодка, если так мчится! — заметил Абелай Пердомо, внимательно следя за быстро удаляющимся катером. — Потому-то он и прыгает по волнам, переваливаясь с кормы на нос. Люди, находящиеся на нем, никогда не смогут хорошенько рассмотреть все в бинокль. — Он показал пальцем вперед. — Нужно было ему остаться там, лечь в дрейф и искать нас. Конечно, на поиски ушло бы немало времени, но через несколько часов он бы нас наверняка обнаружил… — Тут старый моряк улыбнулся: — Впрочем, это проблема людей с материка, сунувшихся в море. Давай! В море! Летают по нему во всю прыть, не беря на себя труд остановиться и подумать, а мы, люди моря, живем океаном и постоянно говорим с ним. — Он замолчал, глядя, как катер продолжал удаляться, и наконец, глубоко вздохнув, встал. — Добро! Думаю, что этим вечером он уже сюда не вернется. Теперь нам предстоит самая сложная работа: снова поставить баркас на ход.

— И куда ты хочешь направиться? — спросил Себастьян.

— Америка все еще на западе…

— Они это тоже знают. И будут, разыскивая нас, тоже плыть на запад.

— Устанут!

— Когда? И как мы узнаем, что они сдались?

Абелай очень внимательно посмотрел на сына, пытаясь понять, что именно тот хочет ему сказать.

— Может, у тебя есть идея получше? — спросил он наконец.

— Муссоны дуют на юго-запад, — заметил Себастьян. — И туда же нас несет течение. Это самый простой путь: отсюда нужно добраться до мыса Кабо-Верде, чтобы затем воспользоваться муссонами и экваториальным течением Северного полушария — они-то и поведут нас прямехонько к берегам Венесуэлы или к Антильским островам. Если мы будем придерживаться этого курса, то они рано или поздно найдут нас и схватят; если же мы каждый день станем повторять этот трюк с брезентом, то никогда не доберемся до берега.

— Что тогда?

— Лучше всего будет отклониться от ранее выбранного курса. Нам нужно идти на северо-запад. Там им никогда не придет в голову искать нас.

— На северо-запад? — Абелай Пердомо покачал головой, словно пытаясь отогнать подальше эту идею. — Послушай, сын, на северо-западе нет ветров. Если мы свернем с пути, где дуют попутные муссоны, то рискуем попасть в мертвый штиль.

— Я знаю, — согласился Себастьян. — Однако штиль много лучше Дамиана Сентено. Ты сам сказал, что мы люди моря, а значит, сумеем выжить в море даже при затяжном штиле. Мы не спешим: когда-нибудь да доберемся до места. Наша единственная проблема — пресная вода, однако рано или поздно, но дождь обязательно прольется.

— В этих краях иногда целый год не бывало дождя.

— На Лансароте — да, но не на море. — Было ясно, что Себастьян абсолютно уверен в своих словах. — Мы привыкли к жажде. Всего-то и надо выдержать пару месяцев.

— Пару месяцев! — ужаснулась Аурелия, оглядываясь вокруг: мысль о том, чтобы провести в море несколько месяцев, да еще и на утлом суденышке, показалась ей поистине ужасной. — Никогда не думала, что это может продлиться так долго.

— Америка очень далеко, мать, — напомнил ей Себастьян. — А этот баркас и без того уже очень долго продержался на плаву. Быстрее он идти не может — мы не в силах требовать от него невозможного. — С этими словами он повернулся к отцу: — Тогда какой мы выберем курс?

— Дай подумать, — попросил отец. — Сейчас главное — откачать воду и поставить мачты, прежде чем наступит ночь. Вперед!

И снова им предстояла работа на пределе человеческих возможностей, так как насосы были старыми и уже успели изрядно проржаветь. Под конец члены маленькой команды работали как сомнамбулы, монотонно поднимая и опуская руки.

Айза и Аурелия помогали мужчинам, вычерпывая воду ведрами, и вот, сантиметр за сантиметром, баркас начал подниматься до ватерлинии. Выцветший синий брезент, наполовину изодранный, вернулся на свое прежнее место.

Солнце быстро клонилось к закату, пытаясь как можно скорее укрыться за горизонт. Катера нигде не было видно, и беглецы наконец-то решили поставить мачты. Закончив работы, они буквально повалились на палубы, пытаясь отдышаться.

— Нам придется делать это каждый день? — спросила Айза, когда наконец-то начала нормально дышать.

— Каждый день, если только этот проклятый катер не уберется восвояси, — ответил отец. — В ясный день мачту могут заметить даже люди, всю свою жизнь проведшие на суше, а я не хочу рисковать.

— Мы так долго не выдержим! — возразила девушка. — Не выдержим… — повторила она. — Сколько весят эти мачты?

Абелай лишь пожал плечами и улыбнулся:

— Не знаю, однако не думаю, что они стали хоть немного легче с тех пор, как мы с твоим дедом каждый день снимали и ставили их. А ведь тогда мы не спасали свои жизни, а всего лишь хотели поймать несколько лангустов. — Он нежно погладил дочь по голове. — Знаешь, теперь я понимаю: старые люди были правы, когда говорили, что новое поколение рождается слабым. Вперед, — велел он, — нужно поставить на место бизани и поднять паруса. Я хочу быть на ходу, когда солнце совсем спрячется за горизонтом.

— Куда мы пойдем?

Абелай Пердомо повернулся к Себастьяну, задавшему этот вопрос. Он несколько секунд поразмыслил и едва заметно кивнул:

— На северо-запад. Любая судьба лучше той, которая сведет нас с Дамианом Сентено.

~~~

Они всю ночь шли на северо-запад, подгоняемые капризным порывистым ветром, заставлявшим не спускать глаз с парусов и все время подправлять курс. Ветер кружил вокруг баркаса, и, хотя в основном он дул в борт, никто не мог поручиться, что в следующую секунду он не окажется встречным или не повернет на север, а то и еще куда-нибудь, куда ему захочется, вынуждая входить в крутой бейдевинд, отчего лодка стонала еще сильнее, чем обычно, словно жаловалась на непосильную работу, которую люди взвалили на ее старые борта.

Так как они шли в кромешной тьме, то, естественно, должны были до минимума уменьшить парусность. Но так как они торопились как можно скорее покинуть эти воды, то предпочли идти под всеми парусами. Трое мужчин все время находились на палубе, спали урывками и вскакивали всякий раз, как слышали голос рулевого, отдававшего очередную команду.

Конечно, им приходилось нелегко, но отчаянным они свое положение не считали, ибо привыкли к жизни, полной боли и трудностей, и другой они не знали. Абелай Пердомо, как и любой из его сыновей, мог с закрытыми глазами править старым баркасом, и ночь для них в этом смысле не сильно отличалась от дня.

Легче всего приходилось Асдрубалю, который был не таким образованным, как его брат и сестра, но лучше приспособленным к жизни в море на борту лодки. Он спал точно так же, как и худющие псы Педро Печального: с одним приподнятым ухом и одним открытым глазом, прислонившись к главной мачте и подставив лицо ветру, чтобы знать, когда он переменится. Баркас же словно стал продолжением его собственного тела, и он его чувствовал так, как чувствовал свою руку или ногу.

Айза спала крепким, спокойным сном; Аурелия же металась в полудреме, будучи не в силах определить, где кончается реальность и начинаются видения. Всю ночь она прислушивалась к дыханию дочери, страшась повторения кошмара, и изо всех сил прислушивалась к тишине, надеясь ощутить присутствие деда Езекиеля. Ей отчаянно хотелось, чтобы он с ней поговорил, как всегда говорил при жизни, и хоть немного рассказал ей о будущем, которое с недавних пор представлялось ей ужасным.

Похоже, что только Аурелия не питала иллюзий касательно их будущего места жительства. Она ясно представляла себе жизнь в Америке, и жизнь эта казалась ей далекой от идеальной.

До той проклятой ночи праздника святого Хуана будущее представлялось ей всего лишь продолжением прошлого, время ее жизни текло неспешно, и она надеялась спустя много лет навсегда закрыть глаза в окружении любимых людей и знакомых с юности пейзажей, волновать же ее должны были лишь веселые проделки внуков. И вот вдруг оказалось, что будущим ее стала Америка, страна, которая представлялась ей огромным монстром, пожирающим людские мечты. Она знала, что семьи, туда переезжающие, распадаются так же быстро, как разлетаются песчинки под порывами сильного ветра.

Трое двоюродных братьев отца Аурелии навсегда потерялись в запутанном лабиринте американских городов и больше никогда уже не возвращались на родину. Пропал и Санчо Гера, от которого его брат Руфо за тридцать лет так и не получил ни одного письма.

Она могла понять, почему, ступив на новые земли, люди тут же забывают старые связи, и оттого боялась будущего еще сильнее — ей казалось, что в один прекрасный день Америка отнимет у нее детей.

Когда Асдрубаль несколько месяцев подряд крутился вокруг одной девицы из Фемеса, она уже начала беспокоиться, так как даже мысли допустить не могла, что он может уйти из поселка и обосноваться где-то еще, пусть даже это и будет деревня, отстоящая от Плайа-Бланка всего лишь на десять километров, и то если идти по пляжу по прямой. На континенте жили миллионы мужчин и женщин, и каждый из них мог увести ее детей за десятки, а то и сотни километров от дома, и она ничего бы не смогла с этим поделать.

Или они, не дай бог, уйдут сами.

Может статься, что Себастьян желает другой жизни, никак не связанной с морем и рыбной ловлей, а это значит, что он рано или поздно отдалится и от отца, и от брата. Или Айза, ее маленькая, беззащитная доченька, наконец-то перестанет чувствовать и думать как ребенок, лишится дона и с головой погрузится в ужасный мир больших городов, приносящих людям моря лишь боль и разочарование.

Аурелии всегда была ненавистна мысль, что ее дочь была избрана судьбой, ненавидела она и ее дар и часто вспоминала, как разозлилась, когда Сенья Флорида объявила на всю деревню, что дожди принесла именно Айза и что ей суждено нести людям как добро, так и зло, а всему виной была якобы забытая уже всеми прабабка, которая передала ей способности укрощать зверей, привлекать рыб, лечить больных и ублажать усопших.

Еще больше Аурелия разозлилась, когда убедилась, что зловещие предсказания дочери неизбежно сбываются и что девочка ее, так сильно отличающаяся от сверстников, окутана тайной, словно саваном.

Однако, пытаясь убедить себя в том, что Айза ее на самом деле самый что ни на есть нормальный ребенок, а Сенья Флорида просто-напросто сошла с ума, она обманывала саму себя. Еще будучи беременной, Аурелия чувствовала, что в утробе ее живет существо, наделенное чудесной силой, каковой не было у ее старших детей. Уже тогда она знала, что родится девочка, которая в будущем принесет ей столько же радости, сколько и печали.

Колдунья из Соо покинула свое мрачное каменное логово, чтобы бродить по дороге недалеко от церкви в тот день, когда там крестили Айзу, а за неделю до того, как у дочери ее начались первые месячные, а с далеких берегов прилетела саранча — было ее так много, что не стало видно небо, — и уничтожила все посевы, кто-то подложил под их дверь деревянного мальчика с разрезанным на две части сердцем.

В это же самое утро Аурелия его сожгла, чтобы никто не видел, но все еще помнила, как тот не поддавался огню и как кухню наполнил странный едкий запах, ничуть не похожий на запах дыма. Откуда взялась эта проклятая деревяшка и кто вырезал эту куклу, так похожую на живого младенца, так и осталось неизвестным.

— Дело негров! — сделал вывод Руфо Гера, которому она рассказала о своей находке и связанных с ней страхах. — Я читал, что негры из Дагомеи используют эту древесину и тратят много времени на подобные ритуалы. Это они привезли в Америку вуду.

— Но здесь-то негров нет, — возразила Аурелия. — По-моему, я еще ни разу не видела негра на Лансароте. Кто же хочет запугать меня?

Это был вопрос, который навсегда остался без ответа, так как в то время на острове не было ни одного негра. В конце концов все сошлись на том, что кто-то просто нашел куклу в море и не придумал ничего лучше, как подбросить под двери семьи Пердомо Марадентро.

Но если она приплыла из Африки, то значит, что именно за нею последовала саранча, за четыре дня уничтожившая все посевы до единого росточка.

— Мавританцы ее едят, — кто-то сказал тогда. — Наказывают ее за то, что оставляет их без урожая. Они ее ловят, жарят и едят. Иногда из саранчи они делают муку. Теперь и мы могли бы попробовать гофио из саранчи.

Однако в деревне так и не нашлось смельчака, решившегося бы отомстить саранче подобным образом, да и, по правде говоря, не так уж много она причинила вреда опаленным солнцем камням Рубикона. Потом лишь Сенья Флорида жаловалась, что мерзкие насекомые поели растущую во дворе ее дома мимозу.

Таким образом событие, которое стало бы бедой для любого другого уголка земного шара, превратилось в развлечение для детворы, которая гонялась за насекомыми сломя голову. Заинтересовали насекомые также женщин и стариков поселка, которые могли наблюдать за ними часами, ибо в их размеренной жизни слишком уж редко происходило что-то интересное или хотя бы необычное.

Однако в те четыре дня Айза стала женщиной.

А в ночь, когда у нее прекратилось кровотечение, саранча исчезла, словно по волшебству.

Следовало ли ей уже тогда обеспокоиться судьбою дочери?

Последние события показали, что волновалась она не зря, и теперь страх, и без того мучивший ее уже долгое время, начал шириться и разрастаться и в один прекрасный день стал таким же глубоким, как и океан, качающий на своей огромной ладони их утлую лодку.

Ветер переменился, и она четко различила шаги на палубе. Находясь в своей каюте, она всегда могла сказать, кто именно ходит наверху: тяжелые и широкие шаги принадлежали мужу, легкие и уверенные — Асдрубалю. Ее же старший сын, который в свое время мог бы стать морским офицером или адвокатом, однако решил так и остаться простым рыбаком, ходил тихо, почти неслышно.

Затем вдруг лодка прекратила жалобно стонать, и Аурелия поняла, что ветер снова переменился и теперь дует в правую носовую часть баркаса. Она заснула, будучи уверенной, что все теперь должно быть хорошо, а старый Езекиель никогда больше уже не появится, сколько его ни зови.

Когда все проснулись, то мужчины тут же поспешили убрать паруса, и баркас медленно закачался на больших и гладких темно-синих волнах. Она поднялась на палубу и села рядом с мужем, наблюдая за тем, как с восходом солнца небо окрашивается в красный цвет там, где утонул в океане Лансароте.

— Ты снова опустишь мачты?

— Только если снова появится катер, — ответил Абелай Пердомо. — Этот баркас не рожден для гонок. Тем более что боролся он всю ночь.

— Я слышала.

— Помнишь, когда мы были молоды, он не издавал ни единого скрипа? Казалось, он скользит по воде, словно чайка.

— Мы тоже были тогда молоды. И у нас тогда суставы не скрипели. — Она хитро улыбнулась. — Ну может, только тогда, когда ты обнимал меня слишком крепко.

Он обнял ее за плечи и привлек к себе, затем поцеловал в шею и что-то прошептал ей на ухо, отчего она вздрогнула.

— Может быть, потом, — ответила она. — Во время сиесты, когда дети уснут.

— У руля или в каюте?..

К тому времени уже совсем рассвело, и Асдрубаль крикнул со своего наблюдательного пункта:

— Никого! Похоже, они устали искать нас.

— Не стоит себя обнадеживать, — ответил ему отец. — Но как бы там ни было, иди спать. Разбуди Айзу, пусть сменит тебя. — И снова поцеловал жену. — Я тоже чуток посплю. Ко времени сиесты мне нужно как следует отдохнуть.

— Хочешь, я приготовлю тебе завтрак?

Но Абелай махнул рукой, отказываясь:

— Час назад пожевали немного гофио. Я не голоден. — Он устало поднялся на ноги, держась за поясницу. — Попробуй порыбачить… и не теряй из виду горизонт. Как только заметишь что-нибудь, разбуди меня. Помни, этот проклятый катер очень быстроходный.

На палубу поднялась Айза, и все утро они провели за рыбалкой и уборкой. За все это время только один самолет появился с южной стороны и быстро скрылся на северо-западе, там, где очень далеко протянулись европейские берега.

Возможно, он летел из Америки.

— Ты можешь себе представить, что за несколько часов он проделывает путь, на который мы потратим недели? Иногда я ругаю себя за то, что я такая эгоистка, иначе я бы не пыталась удержать вас вдалеке от мира, в котором бы вам следовало жить. Я по своей воле выбрала Плайа-Бланка, однако вам никто не предоставил выбора.

— У Себастьяна и Асдрубаля он был. И думаю, что я тоже, если бы настал мой час, сделала бы выбор в пользу Лансароте.

— Почему?

— Потому что чужие земли не влекут меня.

Аурелия Пердомо задумчиво смотрела на свою красавицу дочь, стоявшую у борта с лесой в руке, и удивлялась тому, что так и не научилась понимать ее. И она всегда удивлялась тому, что дочь ее никак не хочет принять свое взросление, хотя многие дети мечтают поскорее стать взрослыми.

Иногда она вела себя как взрослый человек, но иногда совсем как малый ребенок.

В молодости Аурелия готовилась сделать карьеру, но судьба распорядилась иначе, и она стала домохозяйкой, все свое время проводившей с детьми, с которыми всегда могла найти общий язык, но эту сказочно красивую девочку, ради счастья которой она отдала бы жизнь, она понять не могла, ибо та, казалось, уже родилась взрослой. Однако в последнее время Аурелии стало казаться, что ее дочь словно сделала шаг назад, и если раньше, будучи ребенком, она своим поведением и суждениями напоминала взрослого, то теперь, став взрослой, она все больше и больше стала походить на ребенка.

Казалось, что Айза, осознав наконец, что стала женщиной, всячески пытается подавить в себе любые проявления женственности.

— Что ты чувствуешь, когда тебя трогает юноша? — спросила Аурелия дочь.

— Меня еще ни один не трогал, — был ее ответ.

— Почему?

— Ты говорила, чтобы я не позволяла себя трогать.