Океан Васкес-Фигероа Альберто

~~~

Ему вспомнилась старая, как сами острова, песня, которую, как рассказывал дон Хулиан ель-Гуанче, напевали моряки, провожая в последний путь одного из рыбаков, когда того везли хоронить на большой остров.

«Исла-де-Лобос» теперь казался ему «окутанным тишиною траурным баркасом», так как он шел курсом на запад и никто на борту не проронил не единого слова. Каждый старался с уважением отнестись к чувствам других, видя, как постепенно тают вдали вулканы Лансароте.

Было тяжело осознать, что раскаленные на жарком полуденном солнце камни острова, еще вчера бывшие такими реальными, медленно исчезают в утренней дымке; пройдут годы, и они превратятся в прекрасное, но смутное воспоминание.

Тоска постепенно завладевала их душами, и становилась она тем сильнее, чем дальше был от них родной остров. Сейчас настало время, когда каждый член маленькой команды баркаса вел с самим собой жестокую борьбу, чтобы только не развернуть лодку и не бросить вызов судьбе, какой бы тяжелой она ни была, так как ничто уже не казалось им столь ужасным, как разлука с домом.

Конечно же никто и никогда не узнает, пели ли в прежние времена эту песню моряки острова Ла-Грасиоса, провожая в последний путь своих товарищей, тем более что дон Хулиан слыл большим фантазером и знатным выдумщиком. Однако сейчас слова ее так и вертелись на языке, словно Сам Господь когда-то сочинил ее для тех, кого судьба разлучала с самым дорогим, что было в их жизни.

Где еще на этом свете они найдут место со столь же прозрачной водой, как в бухте Бокайна, или такими же рыжими дюнами, как на Фуэртевентура? Где может существовать другая гора Монтанья-Бермеха, другой Ад Тимафайа? Где еще есть такие же белые пляжи и тихие бухты, в которых успокаивается даже дыхание океана? Где еще они почувствуют привычные с детства запахи, услышат знакомые голоса и увидят лица друзей, плакавших с ними в дни печали и смеявшихся в минуты радости?

Стоящее прямо перед ними солнце начало клониться к закату, указывая курс на запад, в то время как море под килем, казалось, не плескало, а рыдало.

Айза сидела в тени одного из парусов, ловивших неумолимый ветер, что гнал их суденышко все дальше и дальше на запад.

— Не беда! — сказал вдруг Абелай Пердомо. — Меня с детства учили, что солнце и пассаты спят в Америке, а значит, они нас туда все равно что на руках отнесут.

Ну кто бы мог это отрицать, если там, далеко, за мысом Печигера, был только океан, в конце концов разбивавшийся об американский берег.

Не нужно даже компаса. Стоило лишь каждое утро видеть встающее и каждый вечер заходящее за кормой солнце. Им даже не нужны были ни карты, ни секстант, ни хронометр. Путникам достаточно было лишь пассатов, которые бы дули точно так же, как они дули с тех самых пор, когда был создан этот мир. Лишь бы не подвел старый баркас. Остальное было делом веры…

И выдержки, потому что не стоило требовать многого от старика «Исла-де-Лобос», который, если говорить по справедливости, уже давно должен был отойти на покой. Перегруженный бочонками с водой, мешками и утварью, он скрипел точно так же, как скрипели суставы дедушки Езекиеля, когда он усаживался на каменную скамью.

В своих бесконечных фантазиях Айза часто воображала, что в тот день, когда дед Езекиель умрет, его положат в баркас, который он сколотил своими руками, подгоняя доску к доске, отведут в открытое море и там подожгут лодку, как это делали викинги с капитанами своих кораблей.

Возможно, того же самого желал и старик, и даже его сын Абелай, однако послевоенные годы были тяжелы, и никто в здравом уме не стал бы избавляться от крепкой лодки, которая все еще могла спуститься к Тарфуа или к мысу Бохадор и вернуться с трюмами, полными сардин и лангустов.

Теперь же в этих трюмах спали люди.

— Это сумасшествие! — убежденно заявил дон Хулиан ель-Гуанче, когда ему рассказали о плане побега. — Океан слишком велик, а баркас слишком стар.

— Сотни эмигрантов добрались до Америки на подобных баркасах, — отвечал ему Абелай Пердомо.

— Не на таких старых.

— Я хорошо знаю мою лодку. Если не случится ничего из рук вон выходящего, она выдержит.

— А если случится?

— Мы пойдем на дно. Все вместе. Значит, Бог так хотел, такова судьба нашей семьи…

— Никогда я еще не слышал, чтобы ты так говорил о Боге.

— Что ж, все меняется… Наверное, я никогда не нуждался в Нем так отчаянно, как сейчас.

Было тогда четыре часа вечера. Оба кума сидели в тени дома, держа в руках по последней чашке цикориевого кофе и пуская дым из своих старых почерневших трубок. Аурелия рассказала Абелаю о случившемся с Мануэлой Кихано, он же, побывав у дона Матиаса Кинтеро, пришел к заключению, что старик окончательно свихнулся и намерен во что бы то ни стало довести дело до конца.

— Он позабыл о том, что значит быть добрым христианином, — тихо произнес Абелай. — Этот человек упрям, как верблюд во время гона; последнее, что держит его на этой земле, — ненависть. С ней он и сойдет в могилу. Я же не хочу, чтобы моему сыну причинили зло. Так что когда тем вечером я возвращался домой, то твердо решил, что мы едем в Америку.

— И что ты будешь делать в Америке?

— То же, что и другие до меня. Работать. В конце концов, в этой жизни я только и делал, что работал. А мне рассказывали, что там дела идут получше, чем в наших краях. Там даже есть реки и озера, откуда можно брать столько пресной воды, сколько захочется. Даром! Ты думаешь, это возможно?

— Я тоже слышал об этом, — отозвался дон Хулиан. — А еще там дают тебе землю, если ты согласен обрабатывать ее. — Он замолчал и досадливо махнул рукой: — Только вся она заросла деревьями…

— Я не собираюсь работать на земле, — решительно заявил Абелай Пердомо. — Мое дело море. А в Америке море есть. — Он указал рукой впереди себя: — Точно такое же, как и здесь.

Его собеседник раскурил новую порцию табака в трубке, которая, казалось, только и делала, что гасла, а затем, со свойственной ему медлительностью, заявил:

— Ни одно море не похоже на другое, и ты это знаешь. Только люди с материка их путают. Я тебе скажу одну вещь: мы с тобой лучшие рыбаки на этих островах, а это значит, что и лучшие в мире, потому что такие, как мы, живут лишь здесь, на Канарах. Никто лучше нас не может ловить сельдь. Моря, может, и похожи, но рыба-то в них водится разная.

Абелай Пердомо замолчал и глубоко задумался. В правоте кума у него не было никаких сомнений, однако ему было тяжело представить себе море, в котором бы не водилась сельдь. Эту рыбу с белым и нежным мясом достаточно было лишь немного поварить, чтобы приготовить вкуснейшее хареадо, ну а дальше ветер и солнце Лансароте высушивали его, делая еще вкуснее. И этот вкус он помнил с тех пор, как начал помнить себя. Хареадо было главным угощением жителей острова, и он, как ни силился, не мог себе представить, что на свете могут существовать народы, которые никогда не видели сельди, — точно так же Асдрубаль был не в силах поверить, что где-то не едят гофио.

— И чем живет такой народ?

— Чудом, полагаю…

Услышав ответ друга, он не мог не улыбнуться, хотя в глубине души это волновало его. Испокон веку океан отделял Канарские острова от материка точно так же, как камни Рубикона отделяли их поселок от других. Для человека, родившегося на каменистых, засушливых землях Плайа-Бланка, поверить в то, что на земле есть места, где вода замерзает от холода, леса зеленые и густые, пресная вода течет так же свободно, как дует ветер, а дожди идут так же часто, как к берегам Лансароте приходят косяки рыбы, было делом почти немыслимым, все равно что кто-нибудь рассказал бы рядовому американцу о том, что где-то автомобили растут на деревьях, а коровы дают пиво вместо молока.

— Мне не понравится.

— Знаю. Но ты все равно хочешь уехать.

— Речь идет о моем сыне. И о моей семье. И о моем селении. — Абелай выбил трубку о тот же камень, о который выбивал ее уже тридцать лет, и добавил: — Отъезд для нас самый лучший выход, да и жителям Плайа-Бланка будет только лучше. Я знаю, что об этом меня бы никогда не попросили, и поэтому я поступлю именно так. Возможно, когда-нибудь я и вернусь.

— Мне будет не хватать тебя… Тебя всем нам будет не хватать, — вздохнул дон Хулиан. — Тебя здесь все любят.

— И это очень тяжело, — ответил Абелай. — Ты представляешь, что такое жить где-то, где ты не знаешь никого и тебя никто не знает? Это должно быть грустно. Очень грустно.

Айза смотрела на отца, так сильно вцепившегося в руль, что побелели костяшки пальцев. Абелай же глядел прямо перед собой и не бросил ни единого взгляда на сливавшийся с горизонтом остров, с рождения бывший его домом. Она думала, как же, должно быть, приходится тяжело отцу, который вынужден покидать место, где покоились его собственный отец Езекиель, его мать, младший брат Исмаель, умерший в раннем детстве, и все его предки, рядом с которыми он однажды думал лежать и сам, место, где в незапамятные времена пустили корни люди по фамилии Пердомо, самые смелые, самые ловкие и самые отчаянные рыбаки острова, а может статься, что и всего архипелага.

Ей захотелось подойти к отцу и сказать, как ей жаль, попросить за все прощение и объяснить, что она никогда не хотела отличаться от других девушек поселка, на которых никто особенно и не смотрел.

Поставив в маленькую каюту старое зеркало, с которого уже давно стерлась золотая краска, зеркало матери, в которое Аурелия смотрелась, еще будучи невестой, в день собственной свадьбы и с которым так и не пожелала расстаться, Айза впервые посмотрела на себя почти во весь рост и снова задалась вопросом: почему мужчины так на нее реагируют? Почему при виде ее груди и бедер, заглядывая ей в глаза, они превращаются в безумцев, готовых бежать на край света, лишь бы прикоснуться к ней. Все это казалось ей настолько абсурдным и нелепым, что порой она думала, будто происходящее — очередной кошмар, в которых появляются мертвецы, тонут суда или возвещают о своем приходе рыбы.

Но только ни один сон не длится так долго, уж она-то это знала.

Напряженные и печальные лица братьев не были сном, не был сном и отсутствующий взгляд матери, и бешеные глаза отца, когда он, вцепившись в руль, не отрываясь смотрел на нос баркаса, с тоской ожидая того мига, когда остров наконец исчезнет за его спиной.

Они, словно толстенными канатами, были привязаны к Лансароте и тащили его на буксире, зная, что только тогда, когда вершина Огненной горы, Монтаньи-де-Фуего, окончательно погрузится в море, буксирный трос лопнет, они будут свободны и смогут наконец-то подумать о будущем.

После полудня они прошли рядом со стаей дельфинов, куда-то сильно спешащих и даже не остановившихся, как это обычно бывает, чтобы поиграть, поплавать наперегонки или потереться со скрипом спиной о форштевень. Асдрубаль умел подзывать дельфинов свистом, совсем как дрессированных собак, но тут они даже не обратили на него внимания. Все поняли, что дельфины не хотят задерживаться, так как ищут землю, а другой земли, кроме острова Лансароте, с которого они бежали с такой поспешностью, поблизости не было. Вскоре дельфины должны были пройти проливом Бокайна, покружить у берега Плайа-де-Папагайо, возможно, они поднимутся до Арресифе, ожидая появления больших кораблей, выходящих из порта, а на следующий день продолжат путь к богатым бухтам Тарфайа, где наполнят свои брюхи салакой, скумбрией и сардинами.

Когда же дельфины спят?

А может, они и вовсе никогда не хотят спать? Да и к чему ночные грезы самым счастливым созданиям на Земле? У них почти нет врагов, и даже человек, со всей его злобой и жаждой наживы, не охотится на них.

Почему люди любят дельфинов?

Этот вопрос, еще будучи ребенком, Айза задала деду и вот какой получила ответ:

— Потому что дельфин для моряка — лучшая компания, и если какой рыбак вдруг окажется в воде, то дельфины непременно защитят его, отгоняя акул мощными ударами своих острых носов. Рыбак, который убьет дельфина, знает, что вечно будет гореть в аду… — Дед надолго замолчал, а потом продолжил: — Однажды мне рассказали одну историю о дельфинах… Впрочем, о них рассказывают много, очень много историй, и ты должна верить всем, ибо все они правдивы. Или должны быть таковыми. Однако эта история была особенно прекрасной и особенно правдивой… Рассказывают, что в конце прошлого века жил один дельфин, который привык выходить навстречу кораблям, какие проходили опасным Коралловым морем у севера Австралии, и, плывя под форштевнем, он указывал место, где вода была глубокой, а рифов не было вовсе. Он настолько хорошо знал свое дело, что не потерял ни одного корабля. Моряки его обожали, бросали ему еду и даже дали ему имя. — Дед снова надолго замолчал, зная, с каким нетерпением ждала продолжения рассказа внучка. — Но однажды, когда команда была занята своими делами, два пьяных пассажира с пакетбота открыли по нему стрельбу. Дельфин скрылся в глубине. За ним потянулся кровавый след… Капитан был вынужден применить всю свою власть, чтобы матросы не выбросили негодяев за борт. — Дед Езекиель замолчал в который уже раз, ибо был прекрасным рассказчиком и знал, как подогреть интерес к своей истории. — Все порты мира оплакивали дельфина, и за упокой его даже заказывали молебны. А в Сиднее в память о нем был поставлен памятник. Но потом, когда очередной корабль появился в водах Кораллового моря, у его форштевня показался живой и здоровый дельфин. И снова он счастливо провел корабль между рифами. И еще один корабль, и еще… Так он трудился до того самого дня, когда в тех водах снова не появился пакетбот, с которого в него стреляли… — Дед наклонился вперед, будто собирался раскрыть страшную тайну, и понизил голос: — Дельфин, как всегда, выскочил из воды впереди корабля, однако на сей раз он повел его прямиком на рифы, где судно и затонуло. То была месть дельфина, ибо потом он снова продолжил успешно водить корабли, пока не умер от старости.

— Это неправда, — возразила Айза. — Не может быть правдой, так как история твоя похожа на одну из сказок дона Хулиана.

— Нет, малышка, я рассказал тебе святую истинную правду, — отвечал ей дед Езекиель серьезным тоном. — И ты, будучи дочерью рыбака, должна верить в нее, как никто другой, ибо речь в ней идет о дельфинах.

Ей всегда нравились дельфины, однако те дельфины, которых она увидела в этот день, показались ей незнакомыми. Они бежали прочь от «Исла-де-Лобос», будто знали, что Господь, непонятно за какие грехи, изгнал их из рая и теперь им нет прощения.

Айза смотрела им вслед до тех пор, пока не заболели глаза от бесплодных попыток разглядеть их фигурки в безбрежных водах, и только тогда подняла она голову, когда увидела, что острова уже не видно: не видно ни кратера вулкана, ни зацепившегося за него, чтобы отдохнуть, облака. А океан, сменивший прибрежные воды, стал еще более величественным и огромным, еще более устрашающим и намного менее знакомым.

~~~

Новость, похоже, не удивила дона Матиаса Кинтеро. Казалось, что он уже давно ждал чего-то подобного, так как во время долгих часов, проведенных наедине с собой в пустом и тихом доме, у него была возможность основательно поразмыслить о привычках и обычаях семейства Пердомо Марадентро.

— Все логично, — сказал он. — И ты должен был сжечь этот баркас в первый же день.

— Вы его не видели. Он разваливается на части, и никому бы и в голову не пришло садиться в него, даже отправляясь в плавание по луже.

— Только не Марадентро, — возразил старик. — Потому-то их так здесь и называют. Они жизнь провели на этом баркасе. Куда именно они направляются в Америке?

— Никто не знает. — Дамиан Сентено пожал плечами. — Туда, куда занесет их ветер, полагаю, хотя им несказанно повезет, если они на этой развалине сумеют пройти хотя бы половину пути. Скорее всего, они утонут.

Дон Матиас лежал на огромной кровати, которая, казалось, становилась все больше и больше по мере того, как тело его все сильнее иссушали тоска и ненависть. Взгляд его темных глаз — единственной части тела, которая, похоже, отказывалась стареть столь стремительно, — буквально пронзал насквозь собесединка, находившегося сейчас точно на том же месте, где в последний раз перед смертью сидела Рохелия Ель-Гирре.

Он едва заметно покачал головой:

— Ты думаешь, что меня устроит провести остаток жизни, размышляя, утонули они или нет? — Он снова покачал головой: — Нет. Меня это не утешит! Я тебе сказал, что хочу видеть Асдрубаля Пердомо мертвым, а не надеяться на то, что его съели рыбы. Нет! — произнес он с нажимом. — Мне этого не достаточно!

Дамиан Сентено молчал, ибо у него было достаточно времени для того, чтобы узнать особенности характера своего бывшего командира, который в подобные моменты предпочитал принимать решения в одиночку, а затем хвататься за это решение как за единственно возможное и во что бы то ни стало доводить дело до конца.

— В Америку! — пробормотал тот, будто говорил сам с собой. — А ведь Америка такая большая!

Он прислонился затылком к изголовью кровати и уставился потухшим взглядом в потолок, хотя большую часть времени лежал с закрытыми глазами: так еще двенадцать лет назад он собирался с силами перед решающей атакой.

Прошло более пятнадцати минут, и все это время Дамиан Сентено, не шевельнувшись, ждал, зная, что лучше в такие минуты не отвлекать шефа, ярость которого до сих пор не знала границ. Наконец дон Матиас склонил голову и посмотрел на него.

— Этим же вечером отправляйся на Тенерифе! — сказал он. — На улице Де-ла-Марина, перед портом, есть бар. Я не помню его названия, но фасад его выкрашен в зеленый цвет, а на стенах висят огромные бочонки из-под вина. Там собираются все камбуйонерос — самые отчаянные плуты острова. Те, что ведут торговлю с экипажами кораблей. Они поднимаются на борт в открытом море и получают контрабандный товар. — Он умолк, чтобы Сентено мог зафиксировать в памяти его указания. — У них есть очень быстроходные катера. Некоторые могут даже плавать из Танжера, под завязку загрузившись пенициллином или табаком, даже без дозаправки. — Он пристально посмотрел на Дамиана, и голос его звучал решительно — как и прежде, капитан не допускал возражений. — Достань такой катер и не возвращайся без головы Асдрубаля Пердомо.

Душу Дамиана Сентено охватила тоска, когда он понял, что ему предстоит искать крошечную лодку в необозримых океанских просторах — ему, кто так ненавидел море. Однако тоска его скоро утонула в радости, смешанной с азартом, — судьба снова подарила ему шанс разбогатеть.

Впрочем, вскоре он испытал чувство, чем-то напоминающее отчаяние, ибо ему предстояло преодолеть пешком каменистый Рубикон по той же самой дороге, по которой ушел Пако-цыган, до сих пор ощущавший, как по его телу скользят насмешливые и ненавидящие взгляды. Они прибыли как победители на двух больших черных машинах, и вот теперь одна из них так и осталась ржаветь на какой-то богом забытой дороге, а вторая стояла на заднем дворе с вырванными, словно выпотрошенная акула-маррахо, внутренностями, по которым хозяйка дома, Сенья Флорида, могла предсказывать будущее.

Найти какой-либо транспорт за пределами Уги в радиусе двадцати километров, на земле, покрытой волнами застывшей лавы и камнями, при жаре, от которой плавились мозги, было невозможно, и ему захотелось лечь прямо на пол и заснуть, признав свое поражение, однако тут был его капитан, отдававший новые приказы, и тут, как всегда, был он — его верный сержант, способный воскресить кулаками мертвого, заставить его взять свой штык, покинуть окоп и вновь броситься в атаку.

— У меня не осталось денег, — только и сказал он.

Старик — а не отцом ли самого капитана Кинтеро был этот старик? — протянул руку к ночному столику, выдвинул ящик, достал ключ и передал его Дамиану, указав на большой сейф, стоящий в углу комнаты.

— Возьми все, что там есть! — сказал он. — А когда закончатся, попросишь еще. — Он улыбнулся, вот только улыбка его больше напоминала гримасу. — Только в тебя я верю, знаю, что ты один меня не обворуешь!

Капитан Кинтеро всегда знал, что Дамиан Сентено был способен на многое — насиловать, убивать, пытать и даже осквернить могилу монашки, — но никогда он бы не взял чужого. Будучи человеком практически лишенным личных вещей, Сентено очень трепетно относился к любой частной собственности.

В Терсио говорили: тот, кому приглянется чужое, пусть держится подальше от полка Сентено, иначе вор рискует раньше срока оказаться в могиле.

Он никогда и никому не говорил, что его мать была воровкой. С четырех лет она таскала его по рынкам, чтобы он отвлекал домохозяек, пока она рылась в их сумках. Поначалу он просто не одобрял занятий матери, однако однажды, увидев бедную обворованную женщину, которая сидела на низенькой ограде и рыдала так горько, что слезы ее растопили бы даже сделанное изо льда сердце, он люто возненавидел материнский промысел.

— У меня отняли все, что у меня было! — бормотала бедняжка. — У меня отняли все, что было! Чем я накормлю теперь своих детей?

Ему тогда не исполнилось и шести лет, однако он решил, что больше никогда не станет воровать, о чем в ту же самую ночь не преминул поставить в известность мать.

— Уж лучше бы ты стала проституткой, чем воровкой, — выпалил он. — Хотя я еще и не очень хорошо понимаю, что такое проститутки, но вижу, что они никому не приносят вреда. Тебя же все повсюду проклинают и оскорбляют, в то время как их все целуют и обнимают.

Загнав воспоминания о детстве как можно дальше, он открыл сейф, положил, не считая, деньги в карман, возвратил ключ хозяину и направился к двери.

— Если я хочу отчалить этой ночью, я должен поторопиться, — сказал он. — Я буду держать вас в курсе дела.

Он уже был готов закрыть за собой дверь, когда дон Матиас жестом остановил его.

— Дамиан! — хрипло произнес он. — Доставь мне его мертвым!

~~~

Опершись на штурвал, Себастьян Пердомо рассеянно смотрел на очертания медленно уплывавшего назад острова Тенерифе, увенчанного величественным, почти четырехкилометровой высоты, вулканом Пико-де-Тейде, с вершины которого, как говорили, в ясные дни можно увидеть все шесть островов архипелага.

Солнце едва показалось над набегавшими с кормы волнами, и в его лучах тень горы, которую та отбрасывала на синие воды океана, казалась почти бесконечной. В этот момент она была похожа на нескончаемую волну, вечно следующую сама за собой.

Себастьян сам попросил отца позволить ему нести последние вахты и теперь вот уже который день подряд, стоя за штурвалом, встречал рассвет, самое прекрасное, как он считал, время за весь день, когда океан спокоен и молчалив, а солнце — ласково, и можно было спокойно поразмышлять наедине с собой.

Из всей семьи, пожалуй, лишь ему удалось сохранить выдержку и не впасть в уныние, потому что он меньше всех переживал, что остров Лансароте, Плайа-Бланка и все места, известные ему с самого детства, навсегда теперь остались в прошлом.

Ему скоро должно было исполниться двадцать пять. Еще тогда, когда его внесли в списки призывников, он задался вопросом: а не лучше ли попытаться, как это делали другие, использовать шанс, дабы к лучшему изменить свое будущее?

Мать всегда говорила, что голова у него светлая и ему следует учиться, и он в то время, когда служил на флоте, прошел начальные навигационные курсы. Командование отметило его незаурядные способности, и вскоре Себастьян был назначен рулевым на учебном корабле, стоя на мостике которого он увидел уже совсем другое море, с которым не был знаком раньше.

Отец, научивший его всему тому, что знал сам о рыбах и баркасах, был прирожденным моряком, который ремеслу своему учился у собственного отца, деда Себастьяна, Езекиеля, тоже прирожденного моряка, в свою очередь перенявшего знания у своего отца, а тот у своего… Однако их море — море рода Марадентро — ограничивалось лишь широкой полосой воды, которая тянулась вдоль пустыни Сахара от Агадира до Гуера, едва достигавшей тысячи миль в длину и трехсот в ширину, и дальше одинокого скалистого острова Сальвахес «Исла-де-Лобос» никогда не заходил.

Сомнений нет, их море было бурным. Сотни кораблей пошли на дно из-за суровых штормов или могучими волнами были выброшены на песчаные банки мыса Кабо-Бахадор или Пуерто-Кансадо. А посему семья Марадентро, которая вот уже триста лет как вела промысел в этих водах, не потеряв ни единой лодки, заслуженно прославилась среди рыбаков всего архипелага, считавших, что Пердомо покровительствует сам Виехо-дель-Мар — бог моря.

Абелай Пердомо всегда знал, в какой части их моря он находится, ориентируясь без секстанта по солнцу, но никогда он не умел читать морскую карту и даже представить себе не мог, как именно хронометр может помочь ему точно определить долготу.

Себастьян Пердомо обожал отца, который научил его ходить под парусом, раскрыл все тайны океана и показал, каким должен быть настоящий моряк, однако за время службы он сделал для себя удивительное открытие: оказывается, существует мир, в котором люди не зависят от капризов ветра, приливов, отливов и течений, а море и даже сам Великий Океан превращаются из грозных врагов в верных союзников.

Хороший моряк — не рыбак, а самый что ни на есть настоящий моряк — всегда знает, в какой точке земного шара он находится, и что там у него за кормой или за бортом, и сколько тысяч миль под килем. Один хороший моряк может проложить румб и следовать ему без малейшего страха, преодолевая тысячи и тысячи миль с завязанными глазами.

— Однажды жил на свете слепой моряк, — рассказал Себастьяну как-то утром старший помощник капитана, который частенько ходил в дальние плавания. — Он так хорошо знал свою лодку, что спокойно отправлялся на ней в плавание. Он пользовался специально сконструированным компасом и радиоустановкой, которая передавала сигналы каждые три часа. Ему удалось совершить переход длиной более чем в две тысячи миль, ни разу не отклонившись от курса.

— И что с ним стало?

— Он пропал во время жестокого шторма недалеко от берегов Ирландии. Но в этот день погибло еще много кораблей… Таково море. Когда мы считаем, что покорили его, оно дает нам пинка, чтобы заставить нас вспомнить, кто из нас сильнее. Всем известно, что только дети моря, люди, что родились на маяках, никогда не утонут.

— Мой дед рассказывал мне, что его баркасу удавалось избегать штормов, ибо первым его пассажиром стала девочка, которая только что родилась на маяке. Он вез ее крестить на остров.

Старший помощник капитана был родом из Коруньи и тоже верил в колдунов, в морского бога и во все те странные и страшные истории, что всегда витают над морской гладью. Он согласился с тем, что «Исла-де-Лобос» действительно был спущен на воду в благословенные дни, и ничуть не удивился, узнав, что ни одна буря не смогла догнать баркас.

Однако сейчас, когда уже ничто не напоминало ему о земле и впереди был лишь Атлантический океан, он стоял в одиночестве на палубе и размышлял о маленькой девочке, когда-то отправившейся на лодке Марадентро в свое первое путешествие. С тех пор прошло тридцать лет — и неужели ветра, дувшие все эти годы, не стерли из памяти моря воспоминания о дочери моря, которую взял на борт его дед Езекиель? Неужели по-прежнему и крутые морские волны, и шквальные порывы ветра будут обходить стороной старый баркас?

Себастьян слышал, как он скрипит и жалобно постанывает, словно спрашивая, за какие еще грехи его вынудили покинуть родные воды пролива Бокайна и спокойную подветренную сторону берега, где он знал по имени каждую подводную скалу, и поплыть прямо в открытый океан, где его слабый голос, как ни старайся, никогда не достигнет дна.

— Он боится! — сказал Себастьян. — Впервые в своей жизни «Исла-де-Лобос» боится, и я его понимаю, потому что его далеко увели от знакомых мест.

Пятнадцать лет назад, вскоре после рождения Айзы, Аурелии захотелось отвезти дочь на Тенерифе, чтобы показать ее бабушке. Это было одно из самых прекрасных детских приключений на памяти Себастьяна. Они прошли вдоль подветренного берега Фуэртевентуры до мыса Хандиа, где провели ночь в одной из защищенных от всех ветров бухт, а затем по абсолютно спокойному морю, чья поверхность напоминала зеркало, подошли к Гран-Канариа. На следующий день, не теряя из виду земли, они сделали длинный переход до самого Санта-Круса, в чей порт на полных парусах вошли с наступлением вечера и лихо пришвартовались к рыбацкому причалу.

Но сейчас он был другим. Теперь старый баркас шел груженным по самые борта, поскрипывая под тяжестью раздувшихся парусов, давно пересохших и истрепанных. Себастьян знал, что под днищем его разверзлась бездна, незнакомая и пугающая, бездна, в тишине которой тонут слабые приветствия их старой лодки.

Сейчас баркас их напоминал начинающего пловца, долго не решавшегося отойти от берега, а потом вдруг неожиданно почувствовавшего, что под ногами уже нет дна, и перепугавшегося не на шутку.

— Ты должен сделать это, старина! — тихо проговорил Себастьян, поглаживая рулевое колесо, будто на самом деле верил, что баркас его слышит и понимает. — Ты должен выдержать. Докажи всему миру, что дед был не только прекрасным моряком, но и хорошим плотником.

Дед Езекиель в течение восьми лет каждый раз после того, как отгремит шторм, выходил на берег и собирал древесину, выброшенную морем. Он нашел огромное бревно, из которого вырубил киль баркаса. Понадобилась затем целая флотилия шаланд, чтобы отбуксировать его от Восточного утеса на Плайа-Бланка.

Там, уже на песке, бревно пролежало одиннадцать месяцев, пока как следует не высохло, и только тогда Езекиель, возвращаясь с путины, брался за тесло и начинал — удар за ударом — обрабатывать его.

Его друг, смотритель маяка, тот самый, чью дочь Езекиель однажды повезет крестить в Корралехо, начертил ему чертежи, а его жена, которая умерла, так и не увидев баркаса, сшила первый комплект парусов. Ванты и фалы сплели из хорошо выделанной верблюжьей кожи, которая оказалась крепче железа. Любовь, как смола, пропитала только что родившийся баркас, с которым Езекиель нянчился не меньше, чем с малым ребенком.

Езекиель не вырезал, а гладил дерево, и ни одна еще лодка, должно быть, не знала таких ласк и не слышала так много нежных слов, ни на один баркас еще не возлагалось стольких надежд.

Неудивительно, что даже Себастьян — самый практичный и самый скептичный человек в семье Марадентро — был вынужден согласиться, хотя и против своего желания, со словами Айзы: дух деда не хочет покидать баркас, которому он посвятил большую часть своей жизни.

— Дай бог, чтобы так оно и было! — произнес он по себя. — Ибо нам понадобится помощь всего мира, чтобы эта кучка истертых канатов и гниющих досок добралась до берега.

Остальные же члены маленькой команды считали «Исла-де-Лобос» чуть ли не островком родной земли, где пока еще можно было вести привычный образ жизни. По-настоящему их пугали — вернее даже сказать, ужасали — не волны, ветры и подводные скалы, а чужие берега, где люди живут иначе и где никто и слыхом не слыхивал об обычаях их предков.

Для них и море, и грозный океан были последним прибежищем, однако Себастьяна страшил могучий океан, для которого старый баркас был не более чем бумажным корабликом, пущенным ребенком по луже. Но если только им удастся добраться до Америки… Там их ждет новый, удивительный мир, где трое крепких мужчин и две решительные женщины непременно найдут свою судьбу и заживут свободно и счастливо, не то что в пустынной, выгоревшей на солнце Плайа-Бланка.

Сотни, тысячи семей пытались сбежать от нищеты, и многие нашли убежище в Америке: там исполнились их мечты, и они поверили, что земля обетованная все же существует. Однажды Себастьян уже чуть было не уехал навсегда из Плайа-Бланка, и вернулся в конце-концов лишь потому, что не смог жить в разлуке с семьей. Сейчас же, казалось, Господь услышал его самые горячие мольбы: он плыл в Америку, волшебную страну снов, а рядом с ним была вся его семья.

Его печалило лишь то, что на долю матери, брата и сестры выпадут нелегкие испытания, однако пока грустные мысли из его головы вытесняли другие, и он с утра до ночи просил всех богов на свете лишь об одном — чтобы старый баркас доплыл.

Отец, несколько секунд назад поднявшийся на палубу, помочился через правый борт, старательно вымыл лицо и грудь, обильно поливая себя морской водой, определил направление ветра и внимательно посмотрел на форму волны.

Затем он подошел к сыну, ласково потрепал его волосы и спросил:

— Ну и как дела?

— Все спокойно. Три узла… Нет, три с половиной. Сейчас замедлились. Ветер непостоянен.

— Нужно терпение, — заметил Абелай Пердомо. — Я был бы рад, если бы ветер остался прежним. — Он погладил главную мачту и ощупал ее так, словно хотел оценить силу живого существа, а потом добавил: — Если будем идти медленнее — не дойдем, а если быстрее — баркас не выдержит.

— Попутных ветров не будет до декабря, — ответил Себастьян. — К середине декабря пассаты донесли бы нас до самых берегов Венесуэлы.

— Вполне возможно! Однако сейчас мы должны рассчитывать лишь на августовские ветра!

— Это займет много времени. Да и баркас устал…

Абелай Пердомо ответил не сразу. Он посмотрел на море, на баркас и на далекий конус Тейде, который, казалось, внимательно разглядывал путешественников и их утлую лодчонку, и наконец положил руку на руку Себастьяна, лежащую на руле.

— Послушай, сын, — медленно произнес он. — Я знаю, что баркас устал. И ты это знаешь. Возможно, и Асдрубаль тоже. Однако мы должны сделать все возможное, чтобы ни твоя мать, ни сестра этого не заметили… — Он сделал паузу. — Особенно сестра. Она и так считает себя главной виновницей случившегося. И мне кажется, что, узнай Айза о грозящей нам опасности, она и вовсе сойдет с ума.

Себастьян едва заметно кивнул, соглашаясь с отцом, и поправил курс на один румб, заметив, что направление ветра слегка изменилось и сейчас он уже дует точно на восток.

— Самое главное — не подгонять его, — ответил он. — Нужно приспустить паруса и немного подлатать баркас, пока погода стоит ясная. Скажу маме, чтобы она сделала из старой одежды паклю, и проконопачу его изнутри. А еще несколько досок обшивки мы должны укрепить подпорками.

— Твой брат хорошо знает корабельное дело. От деда ему в наследство достались золотые руки. — Абелай пристально посмотрел на сына. — Что ты думаешь делать, когда мы дойдем?

Себастьян улыбнулся.

— Сперва нужно дойти, — ответил он, — а там уже посмотрим… Самое главное, мы, как и прежде, должны держаться вместе. Мы никогда не боялись работы, а как говорят, там работы вдоволь.

— Мне бы хотелось, чтобы ты пошел учиться, — сказал Абелай. — Если все сложится хорошо, мы с Асдрубалем сможем и дальше тянуть семью, а вы с Айзой, как самые умные, выучитесь чему-нибудь полезному. — Он попытался улыбнуться. — Настало время, когда из тягловых осликов Марадентро должны наконец-то превратиться в людей.

Себастьян с глубокой нежностью посмотрел на отца, сурового, широкоплечего мужчину, чьи руки были похожи на кувалды, а лицо всегда сохраняло решительное, чуть угрюмое выражение. Глядя на этого великана, никто бы не подумал, что в душе этот человек добр и застенчив, как ребенок.

— А тебе бы захотелось учиться? — спросил он.

— В мои времена об этом и мечтать не приходилось. Ближайшая школа была в полутора часах ходьбы от поселка. Никто у нас не умел читать, а старику нужно было выходить в море или строить баркас. До того дня, пока я не познакомился с твоей матерью, я вовсе ни о чем таком не думал. Считал, что все так живут, весь мир… — Он, словно не веря собственным словам, тряхнул головой. — Я до сих пор не понимаю, как мог ей приглянуться, ведь я даже «О» пером не мог написать.

— Говорят, что ты был очень красивым, — произнес сын. — За тобой бегали все девки в поселке. Особенно Сенья Флорида.

Абелай улыбнулся и на секунду прикрыл глаза, вспоминая прошлые дни.

— Была одна… — ответил он. — Да что там говорить, Флорида это и была. У ее отца были лучший дом в поселке, двадцать верблюдов и концессия на доставку соли. Если бы я женился на ней, то, возможно, сейчас был бы настоящим богачом. Однако в тот день, когда я увидел твою мать, забыл и про дом, и про шаланды с солью, и про верблюдов… Боже! — воскликнул он. — Как же трудно поверить в то, что все это уже в прошлом. В мои-то годы все начинать сначала! — Он положил руку на плечо сына и нежно сжал. — Иди-ка спать! Ты, похоже, устал.

Себастьян отрицательно мотнул головой:

— Хочу остаться и побыть с тобой. Мне нравится, когда ты рассказываешь о себе. Расскажи мне о войне…

— О войнах не рассказывают, сынок, — ответил Абелай Пердомо решительно. — Войны устраивают, а потом забывают.

~~~

Инмельдо Камбреленг все время хотел стать могильщиком, однако в один из смутных моментов жизни капризная судьба неожиданно сделала вираж и превратила его в плутоватого дельца-кабуйонеро.

Голова у него была огромная, почти лысая, с редкими пучками длинных волос, что рождало подозрения о грязной болезни, глаза большие, подбородок массивный и словно вдавленный в череп, а длинный, горбатый, вечно грязный нос, нависающий над губами, придавал ему сходство с выслеживающим добычу стервятником.

Он всегда одевался в черное, шмыгал каждую секунду носом, а немытыми ногами и потом несло от него так сильно, что у особо чувствительных его собеседников даже начинали слезиться глаза. Некоторые даже полагали, что могильщиком Инмельдо все же успел поработать и на память о любимом деле взял несколько кусочков человеческой плоти, которые так и остались разлагаться в его карманах.

Все вокруг знали, что деловые вопросы Инмельдо Камбреленг решает мгновенно: в первую очередь потому, что человеком он был быстрым и сообразительным, что в «деловом» мире придавало ему лишний вес, а во-вторых — и это главное, — потому, что никто не был способен находиться с ним рядом долгое время.

— Какого класса катер?

— Самый быстрый и самый надежный. Если есть радар — еще лучше.

— Ни у одной посудины, промышляющей у наших берегов, радара нет. На «Мандрагоре» был один, однако давно уже накрылся. Но у меня есть на примете быстроходный военный катер. Похоже, он вам подойдет. Какой груз?

Дамиан Сентено держал рюмку у рта, не сделав пока, впрочем, ни одного глотка. Он предпочел вдыхать запах рома, хоть немного перебивающий исходящий от собеседника смрад.

— Груза нет.

— Нет груза? — Инмельдо Камбреленг шмыгнул три раза носом, но с кончика его все равно закапало — безошибочный признак того, что собеседнику удалось его удивить.

— Нет груза? — повторил он. — Тогда зачем вам нужен катер?

— Чтобы отыскать другой.

— Чтобы отыскать другой? — Он знал, что никогда не избавится от этой привычки повторять чужие слова, потому тут же пояснил: — Объясните мне, в чем дело.

Дамиан Сентено объяснил, как мог, естественно умолчав о том, что конечной его целью был поджог «Исла-де-Лобос»: таким образом он планировал раз и навсегда покончить с проклятым семейством Пердомо, сумевшим обвести его вокруг пальца.

— Когда ваша лодка вышла в море? — задал вопрос кабуйонеро.

— Позавчера на рассвете.

— Позавчера… И вы говорите, что она идет под парусами?

— Под парусами. Это старый, очень тяжелый баркас. Ему понадобилось много времени, чтобы окончательно скрыться из виду.

— Что вы думаете сделать, если схватите мальчишку?

— Передам его Цивильной гвардии, чтобы его припекли за преступление.

— Мне не нравится Цивильная гвардия.

— Мне тоже.

— Вам тоже… Хорошо! Это не мое дело. Я за тысячу дуро сведу вас с капитаном «Мандрагоры». А то, что вы получите, и то, что вы думаете о Цивильной гвардии, — дело ваше.