Мужские игры Данилюк Семён

– В общем в Россию приехал пустой. И вроде даже остался должен, – почти сочувствующе закончил доклад Подлесный. – Я к тому: компания, куда деньги заводим, под ним. А ну как «кинет» нас, как того американа? Опять же с Власовой у них какие-то шуры-муры. А та, в свою очередь, с Петраковым этим повязана. – Вот это винегрет, – озадаченно произнесла Юля. – При таких вводных надо пока не поздно закрывать позицию и уносить ноги.

– Молодцы. Быстро схватываете, – сквозь зубы одобрил Забелин. – Ретиво. Только вот мне, дураку, пока ничего не ясно. Что касается Флоровского, нам-то как раз выгодно, что он «пустой». Лишний стимул заработать. А Власова… Полагаю, что и здесь все не так уж сумрачно вблизи.

Он подтянул к себе телефон, не глядя, набрал номер, лукаво подмигнул насторожившимся сотрудникам и озарился радостью:

– Натуська! Привет, дорогой человечек. Это Алеша.

С улыбкой выслушал встречный поток слов, не без труда вклинился:

– Ну, извини подлеца. Захлопотался. Столько дел, что жить не успеваешь… Что значит – с кем? Вижу, общение с Максом на тебя дурно действует. Просто жить, Натуля. Вспомнил как раз посиделки наши на Котельниках с портвешком. И так захотелось увидеться. Прямо там же… Можно для первого раза без портвешка. Тем более теперь такого не делают. Но прямо сейчас. А то до вечера просто-таки истеку ожиданием… Что значит «с чего бы»? Отвечаю конкретно и исключительно по существу – соскучился.

Скосившись, уловил с удовлетворением ставшее колючим лицо Юли.

Выслушал новый словесный поток.

– Всё больше убеждаюсь, что хваленый ум мужчин лишь иллюзия, которую им в своих интересах внушают женщины. Конечно, ты права – это важно. Отчасти и о Максиме… Есть, через полчаса буду.

– Это нельзя делать, – едва он положил трубку, произнесла Юля. – Это категорически нельзя делать.

Подлесный подтверждающе кивнул:

– Как только вы раскроетесь, она передаст Петракову, а тот – Мельгунову, что скупка акций затевается в интересах банка «Возрождение», а Флоровский – наш внедренный агент. И на этом все планы стратегического поглощения грохнутся.

– Наверное, вы правы. Но ваша правда – правда момента.

– Проколемся мы тоже моментом, – отреагировал Подлесный. – Но накрепко.

– Тогда пойдем пиво пить, – процедил Забелин. – Флоровский, к вашему сведению, не агент. И Власова не объект наблюдений. Друзья они мне. Есть работа. Есть жизнь. Жизнь – это те люди, что нас окружают, что дороги нам. Так вот, если выбирать по интересам, я наработался вволю. Так что скоро и друзей вовсе не останется. А посему выбираю жизнь.

Заключив диковинную эту фразу общим разудалым жестом, он раздвинул застывших плечо в плечо соратников и вышел.

– Думаю, можно паковать чемоданы, – мрачно оценил услышанное Подлесный.

Лагацкая со странным выражением лица промолчала.

На самом деле вовсе не было в Забелине той уверенности, что так лихо продемонстрировал он перед Подлесным и Лагацкой. Правда, относительно Максима не слишком удивился. Этот, даже если грабители начнут выбивать из него деньги, под пыткой будет из себя богатея изображать. Потому что натура такая: легче сдохнуть, чем признаться, что где-то и что-то у него не получилось. А вот насчет Власовой все сходилось, и записанный подлесновскими слухачами разговор лишь подтвердил то, что выглядело ранее невероятным, – Наталья, которую запомнил порывистой, мечтательной, за эти годы одиночества, должно быть, надломилась в вечном задыхающемся своем беге.

Был Забелин смятен и растерян. Потому и машину бросил подальше, на Большой Радищевской, неподалеку от входа в метро, чтобы иметь время подготовиться к ожидавшему его неприятному разговору, – отсюда до Котельнической набережной было минут пятнадцать ходу.

Пройдя могучий, из рифленого гранита дом, Забелин остановился – вниз, к набережной, круто убегал выложенный булыжником переулочек. Казалось, упади на этом булыжнике и тебя покатит – разгонит живенько и далеко внизу, перебросив по инерции и через поток машин на набережной, и через парапет, забросит прямо в Москву-реку. Девять лет назад в этом переулке он снял на лето квартиру в двухэтажном, предназначенном под снос и почти расселенном доме, чтобы в тишине закончить монографию. Тут же, прознав про новоселье, заявились Максим с Натальей, да так и остались ночевать. Утром счастливый Максим, пока остальные спали, сгонял за цветами и бутылкой коньяку. И они сидели за обеденным столом. Старый тополь под окном выдавил лапой рассохшуюся облупленную оконную раму, и пухлая его ветка лежала на скатерти рядом с разложенными книгами, коньяком и пучками редиса. Они сидели пьяноватые то ли от коньяка, то ли от майского воздуха, и Максим, не отпуская, держал Наташину руку.

Через год Максим эмигрировал.

Теперь на месте того дома из-за ажурной решетки кокетливо выглядывал трехэтажный особняк с джипами на помытой брусчатой мостовой.

Прошел теплый дождь, и грязные ручейки вытекали из сквериков на покатые улицы и там, сливаясь в общий мутный поток, в бесшабашном азарте, обгоняя одинокого пешехода, устремлялись вниз, к Котельникам.

Да, все изменилось. Было время, когда здесь, сбегая из лаборатории, начинали они с Максимом рабочий день – в кинотеатре повторного фильма «Иллюзион» можно было увидеть американские и французские ленты тридцатых-сороковых, давно забытые или вовсе не шедшие в отечественном прокате. Если, конечно, достать билеты, что было куда как непросто. Внутри кинотеатра, называвшегося, видно, для конспирации, музеем, висели фотографии западных кинозвезд, устраивались лектории. За семьдесят копеек можно было часа два подышать неведомым и оттого желанным иноземным воздухом. После «Моста Ватерлоо» впечатлительный Максим вышел с мокрыми глазами.

– Что, птичку жалко? – подковырнул тогда Алексей.

– Дурак. Себя жалко, – зло огрызнулся Флоровский.

Теперь возле кинотеатра было пусто и сиро. Лишь две пожилые женщины с кокерами на поводках лениво, не в первый раз, просматривали афиши. Должно быть, скучающие домработницы.

Что-то екнуло в нем – за «высоткой», в скверике, отсеченном потоком машин, увидел он со спины Наталью – расслабленная, она сидела на одной из чугунных скамеек, вытянув ноги и с интересом разглядывая двух полощущихся в луже воробьев.

Проскочив меж загудевшими машинами и перепрыгнув через решетку, Забелин обхватил ее сзади за плечи, склонившись, положил на колени розу.

– Спасибо, Алешенька, – Не оборачиваясь, Наталья прислонила щеку к его руке. – Ты посмотри, как он за ней прелестно ухаживает. И вообще спасибо тебе. Когда еще вот так среди бела дня… В институте всё всегда срочно, важно. Будто в горячем цеху. И не выпускаем ничего уж года с полтора, а всё та же суета. А потом приходишь сюда…

– И выясняется, что ничего срочнее этого нет, – Забелин уселся рядом. – У меня то же самое. Работаю до девяти, до двенадцати. Лопачу, лопачу, а меньше не становится. Хотя и в охотку. А потом в кои веки бац – и в отпуск. Так, на недельку. И через неделю, едва дождавшись, летишь в волнении – что там без меня? И видишь – всё как-то и без тебя, незаменимого, движется. А если не двинулось, тоже сигнал – может, не так уж и нужно двигать?

– Значит, ощущение значимости сильно преувеличено?

– Увы, природа мудра – и все взаимозаменяемо. А так, сказать меж нами, хочется быть единственным.

– Не меняетесь вы, мальчишки.

– Понятно. Макс вовсю обаяет?

– Еще как.

– Между нами, что касается упрямства, вы друг друга стоите. Ты, конечно, стоишь насмерть?

– Боюсь, не устою. Уж больно красиво кается. Простить разве?

– И прости. Сколько, в самом деле, можно жизни бояться? И так не слишком много выдано. Всё цепляешься по принципу – жить-то хочется, а жить-то не с кем. Вот и живешь с кем попало.

– Стало быть, не развелся?

– Да так. Как всегда – наполовину. Тоже скажу – обрыдло.

– Найдешь. Ты цельный, – поищешь и найдешь. Тебя, наверное, Максим подослал. Я тут с ним вчера немножко резковата была. Переборщила. Испугался, должно, дурачок. Бьется, ревнует ко всем, а того не понимает, что я, может, сама боюсь его потерять, едва вернув. Только вернула ли? Помнишь, как он меня раньше звал?

– Погоди-ка. Данусей, да?

– Это в «Крестоносцах» Сенкевича такая была героиня, вся из себя чистая-чистая. Так вот он и теперь на ту Данусю молится. Водрузил меня на какой-то пьедестал, чтоб грязь не коснулась, и всё не надышится. А я-то давно не Дануся. И когда-то да узнает. И что тогда? Вот что страшно – когда в тебе не тебя любят.

– Похоже, и здесь у нас с тобой интересы совпадают. Я ведь тоже заинтересован этого фантазера – как бы это мягче сказать?.. – заземлить.

– Так все-таки он прислал?

– В этот раз нет.

– Нет? – Наталья встревожилась. – Тогда что-то и впрямь важное? То-то гляжу, ты какой-то весь из себя при значении. С чем пришел, Алеша? Не молчи.

– Да не молчу я. Это я так сам себя уговариваю начать. Короче, Ната, есть у меня сведения, что Петраков скупил у сотрудников часть акций. Правда ли это?

Теперь молчала озадаченная Наталья. Забелин заторопился:

– Ты, может, не в курсе, но Макс попросил меня помочь разобраться в ситуации. Вот и… помогаю. Ну, согласись, мы ж должны иметь информацию.

– Не Петраков. Институт скупил, – нехотя подтвердила она.

– То есть? И Мельгунов в курсе?

– Нет. И знаешь, что нет, раз спрашиваешь.

– Предполагаю. Но тогда кто? Почему тайком? Для чего всё?

– Что всё?! Да у Юрия Игнатьевича, как Макс говорит, тараканы в голове. Его от слов «рыночная экономика» трясти начинает. А делать меж тем что-то надо было. Институт просто валился. Нужны деньги – их нет.

– И Петраков в роли спасителя. Самой-то не смешно?

– Какой есть. Вы-то чистенькие да умненькие разлетелись. А он, плохонький да неказистый, уж два года тянет.

– Тянет – это точно. Ладно, общность интересов я еще с грехом пополам могу переварить. Но на кой черт в постель к нему лезть было?! – бухнул Забелин.

Ресницы Наташи вздрогнули, и глаза начали расширяться, будто от атропина.

– Да как ты?.. – Но, приглядевшись к сконфуженному лицу Забелина, сникла. – Ну, вот и все, – пробормотала она. – За что боролись, на то и напоролись. И кто поделился?

– Считай, сам дошел.

Она промолчала, склонившись.

– Максим, он тоже?..

– Нет. Да и не должен. Согласна? Ты уж прости подлеца за бестактность. Но, как узнал, до того обидно стало. Такая гордячка была. А тут – плоскодонке какой-то.

– О! Еще один Флоровский на мою голову. Много времени утекло с тех пор. И не так лет, как событий. Ты ведь уж не застал, как это по три месяца с ребенком без копеечной зарплаты. Поначалу все диковинными ожиданиями жили, что государство встрепенется, поймет, какие мы незаменимые. Юрий Игнатьевич Чапаем по Москве летал: то в министерство, то в Академию наук. Планов-то у него громадье было. И так, видно, всех достал, что решили от нас отвязаться, – объявили об акционировании. Вроде как по просьбам трудящихся. То-то радости, то-то ликования было! Друг другу только что не «сэр». Как же – собственниками стали. Любимые словечки – «приватизация», «компаньоны». А на поверку ни что это, ни что с этим делать, никто не знал. Тут Петраков и появился. Он один что-то делал. Один среди всех! Ему помощь была нужна. Да и мне – так устала – хотелось хоть к какому-то плечу прислониться.

– Прислонилась.

– Не тебе судить! – вспыхнула в ней прежняя Наталья. – Я в отличие от тебя да дружка твоего сладкоречивого никого не сдала. Ни-ко-го! Да что в самом деле? Вы-то вон, выпендрюжники, оба в этих «бабках». Как вы их там заработали – тоже, должно быть, та еще песня. Так какое у вас право брезговать мной за желание хоть какой-то резерв в этой жизни иметь? Ведь до позапрошлого года за границей не была. А тут… Египет, Анталия. Сын хоть от бронхита избавляться начал.

– А институт?! Или не знала, что Петраков твой его задарма слить готовится? Только не говори, что нет.

– Нет! Наоборот, может, потому и… сблизилась, что у него у единственного хоть какая-то идея была – собрать большой пакет акций и продать по большой цене крупной компании. Во-первых, чтобы возобновить финансирование исследований. Заплатить сотрудникам. И потом, он считал, что один крупный владелец, если уж заплатит, так станет наводить порядок. Не мы одни. Вся страна так считала. Вот и расторговались. Конечно, и сама заработать хотела, чего там?

– Ну и как, продали с выгодой?

Наталья поникла:

– Я отказалась регистрировать сделку по продаже акций. Когда увидела смехотворную цену, отказалась.

– Вот как? И что было дальше?

– Да на этом всё, собственно. Саша… Петраков настаивает. Объясняет, что это какая-то схема, минимизация каких-то налогов. Еще что-то такое. А я… не верю уже ничему. Полагаю, поначалу он и впрямь как для всех лучше хотел. А потом то ли не смог, то ли изуверился. Да и деньги шальные закрутились… Чего разглядываешь? И мне перепадало. Такая вот Дануся получилась. Сказать – сколько?

– Скажи лучше, как вы вообще скупку ухитрились организовать в такой тайне? Что никто ничего?

– Не узнали, потому что не хотели. – Наталья отвечала, но все больше погружалась в свои, пугающие ее размышления. – Мельгунову я сказала – есть возможность поощрить увольняющихся через схему залога акций. Ну, Юрий Игнатьевич – он же стратег, в детали не вникает. Считает, да и правильно, что отпущенного ему времени едва хватит на науку. В общем, махнул, как всегда, – «Комсомольцы, вперед!» – и забыл. А скупали у тех, кого сокращали. Для них это было как выходное пособие. Просто люди при увольнении получали деньги и что-то подписывали. Никто и не разбирался. А поскольку сокращали по подразделениям, то и утечки практически не было.

– Кредит под скупку взяли в «Балчуге»?

– Да, – она больше не удивлялась его осведомленности. – Я потому и не регистрирую. Кредит в полмиллиона! И вдруг – эти же акции продаем за семь тысяч. Не укладывается. Вот и требую договор этот переделать, хотя бы чтоб долг «Балчугу» закрыть. Недавно опять поссорились.

– Веселая диспозиция. Ты будешь смеяться, но только и мы с Максом тоже институт скупить хотим и тоже чтоб организовать эффективное управление.

Наталья лишь головой озадаченно мотнула:

– Всё те же слова, слова, слова.

– Непросто тебе, – посочувствовал Забелин. – Но кому-то придется довериться. Полагаю, ты и сама догадалась, что сейчас скажу. Мы, и Максим с нами, хотим скупить контрольный пакет института в интересах банка «Возрождение» и на самом деле – на его деньги. Но здесь мы сами ситуацию контролируем. Я, Макс, ты, если с нами. И акции оформлять будем на компанию, вами же созданную. То есть без вас никто ни одного решения провести не сможет. Как говорят в рекламе, почувствуйте разницу. Можешь, конечно, пока не поздно, доложить Мельгунову. Он это дело живенько пресечет. Только тогда еще через полгодика и пресекать будет нечего. Выбор за тобой.

– Да, собственно, выбор уже сделан. При встрече с Палием. – Палий?

– Это президент банка «Балчуг». Я думала, ты знаешь, – удивилась Наталья. – Такой седой бобер. Александр Борисович нас в ресторане познакомил. Вот он как раз очень настаивал, чтоб я подписала. С угрозами даже. После этого я Петракову сказала, чтоб на меня больше не рассчитывал. И как на любовницу – тоже. Это еще до вашего появления произошло. Так что, считай, – позиции до тебя определились. Словом, я сегодня же потребую от Александра Борисовича…

Забелин, прерывая ее, удрученно вздохнул.

– Что-то еще? – зло догадалась она.

– Понимаешь, Натка, сегодня Петракова отстранят от права подписи. Макс уже поехал к Мельгунову. Ревизию провели. Так вот, наворовал твой Сашок за последний год преизрядно.

Она отвела взгляд, не удивившись. – Но вся загогулина в этом договоре на девять процентов акций. Формально он есть, и Петраков вместе с теми, на кого работает, могут потребовать через суд его зарегистрировать. Можно, конечно, оспаривать, но дело это темное и долгое. Имея эти акции в кармане, «Балчуг», конечно, пойдет на аукцион и любую цену даст, чтобы выиграть. После этого еще чуть взвинтят и недостающие два процента легко доберут. И это будет финиш – институт, считай, в чужом кармане. Такой вот расклад.

– Что ты от меня-то хочешь?

– Надо заставить Петракова отдать договоры.

– Вот пусть и отдаст.

– Конечно. Тебе.

– С чего бы это? Если я сама не раз того же требовала.

– Так и… не требуй больше. – Забелин доверительно принялся поглаживать ее руку. – Скажи, что возмущена отстранением его, поторгуйся и согласись зарегистрировать. А уж когда принесет…

Не помогла рука. Вырвавшись, Наталья вскочила с выражением гадливости.

– Похоже, опять за правду пострадаю, – всплакнул Забелин. Но Наталью этим не остановил.

– Так это все шантаж! Завербовать меня решил. Я, мол, ничего не скажу Максиму, а ты за это будешь доносить. Потом, наверное, и на Макса надо будет стучать. Как это называется? Держать на крючке? Так вот запомни: от Саши, – она теперь с аппетитом, не убавляя голоса, назвала Петракова по имени, – я видела только хорошее. Деликатнейший, в отличие от вас, горлопанов, человек. Голоса ни на кого не повысил. И если даже… не поддержу его, то честно, в глаза! Потому что любит он меня. Ты-то, импотент нравственный, и забыл, что это такое значит. И платить за это дешевкой… Да за кого ты меня принимаешь?

– Сядь, дуреха! – Забелин дернул Наталью так, что она рухнула на скамью.

К их разговору прислушивались на соседней скамейке – две броско одетые девушки в распахнутых кожаных плащах.

– Совсем страну детективами запоганили! Я с ней, как с другом. Мог бы – сам сделал. Сказано же – Петраков твой сливает институт. Всех наших с любовью сли-ва-ет! Между прочим, при твоем содействии. И что на самом деле аморально – остаться чистенькой и дать возможность выкинуть всех на улицу или помочь этому же добытчику не сесть в тюрьму? Потому как если я даже институт и не сумею отбить, но уж на нары – это я ему обеспечу! Прокуратура любит, когда ей доказательства как нарезанные деликатесы преподносят. Посажу! За всех, кого сдаст с твоей помощью!

– Почему на улицу?

– А ты и впрямь решила, будто «Балчуг» за бесценок институт скупает, чтоб науку двигать? Здание ему нужно, на котором заработать можно. А всех остальных живо повыкидывают. И Петраков твой тишайший свой выбор сделал.

– И что ты, наконец, от меня хочешь?

– То единственное, что, кроме тебя, никто не сделает. – Деланное Забелинское безразличие улетучилось. – Петраков должен принести договоры тебе. И он принесет, потому что «Балчугу» тоже позарез нужно их зарегистрировать. Пока не зарегистрируют, не смогут ими голосовать. А в твоем кабинете с ним встретятся мои люди.

– Да ты с ума сбрендил, Забелин!

– Никакого смертоубийства. Самое страшное – отберут и при тебе порвут договоры. А скорее деликатненько предъявят доказательства его хищений и сам все отдаст. Главное, чтобы принес.

– Это всё?

– Почти. Дальше техника. Все эти же договоры перепишем на ваш «Лэнд». Само собой, как ты и хочешь, по цене кредита.

– А если он договоры вернет, то как с тем, что… ну, украл как бы?

– Покрою. Договоры эти – его индульгенция.

Слишком легко и охотно это у него вырвалось. Усмехнувшись, Наталья поднялась, потянулась, демонстрируя все еще изящные очертания.

– Ладно, пойду. Спасибо, Алексей Павлович, за приятную прогулку и за разговор доверительный. А вы, оказывается, гибким стали.

– Это уж как дело потребует. Но запомни: ни об этом, ни о том, что за вами «Возрождение», никто знать не должен, – поспешно, с тревогой удерживая ее, напомнил Забелин.

– А какую мне кличку положим?

– То есть?..

– У агента обязательно должна быть кличка, чтоб его не спалить. Давай так: ты – «бугор», я – «регистр».

– Да полно дурачиться. Постой, куда ты?

– Чао, – Наталья вгляделась в девиц по соседству, что-то в них определила, сделала волнообразное движение сумочкой и, усиленно вращая бедрами, направилась к выходу из сквера.

– Так Макс ничего не знает! – крикнул вслед Забелин. – Договорились?!

Молчание было ему ответом.

«Будем считать, договорились. Тем более ничего другого и не остается».

– Закурить не угостите? – перед Забелиным остановились те самые вслушивавшиеся в их разговор девушки. Они стояли подле него, расставив высокие сапоги, так, что короткие юбки натянулись на бедрах.

– Не заморозите?

– А ты согрей. – Они давно обратили внимание на интересного, в приличном прикиде мужика, и уход его скандальной бабы показался очень кстати.

– Нет, девочки, я сегодня не по этой части, – огорчил их, поднимаясь, Забелин. – Может, как-нибудь в другой раз.

– Будем ждать, – со смехом послышалось из соседней аллеи.

Он присмотрелся: в темнеющем сквере накапливалась жизнь – недавно министр внутренних дел громогласно объявил, что переселит проституток с Тверской на Котельническую набережную. Не дожидаясь официального указания, законопослушные проститутки принялись заблаговременно осваивать новую территорию.

Глава 6 Великая сила случайности

Виктор Николаевич Астахов, все еще не решаясь поверить в удачу, в который раз, в силу привычки к тщательности, прошелся по составленной им компьютерной разграфке. Ошибки не было: только что волею случая он обнаружил документы, не уничтоженные, очевидно, по забывчивости их обладателя. А может, и не по забывчивости? За время знакомства с Александром Борисовичем Петраковым – улыбчивым хозяином этого кабинета – у Астахова составился образ бесконечно петляющего зверя. Кажется, что ни одно предложение в разговоре тот не закончил восклицательным знаком. Зато многоточий было в избытке. Такой человек ничего никогда не выбрасывает. В этом он видит свою силу. Но в этом же, – Астахов еще раз огладил найденную в нижнем ящике стола под пустыми картонными папками пачку векселей, – и его слабость. Приятная, что говорить, оказалась слабость. И дорогая! Вот она, великая сила случайности. Полез искать чистые листы бумаги. А окажись они на столе?

Он покачал документы на руке, мысленно оценивая их вес в долларах, удовлетворенно потянулся, еще раз глянул на часы, прикидывая, стоит ли немедленно позвонить Забелину или отложить звонок до утра. Выходило, что до утра. Во-первых, на часах оказалось аж около девяти вечера, а во-вторых, Астахов хорошо запомнил последнее совещание, на котором приготовленный им эффект был так беспардонно скомкан самим Забелиным. Нет, слишком важна сегодняшняя находка, чтобы суетиться. Да и самому не мешает сначала разобраться. Векселя на огромную сумму, выписанные институту, – это ж переворачивает весь баланс. Но незарегистрированные, спрятанные от посторонних глаз. В чем смысл? Надо успокоиться и все проанализировать уже дома.

Он запустил на принтер распечатку одной копии сенсационной выборки и тут же уничтожил файл. Оставалось решить, куда спрятать обнаруженное. Хорошо бы в сейф к Флоровскому. Но тот еще в семь заходил попрощаться. Астахов услышал звук открывающегося на пустом этаже лифта, быстро сунул векселя в запасной карман пиджака, поскольку времени дотянуться до лежащего на углу стола портфеля не было.

– Ба! Фининспектор! Все бдите? – В кабинет вошел Александр Борисович Петраков. Его радушная улыбочка, как и всегда, производила впечатление несколько тягостное, глаза за толстыми линзами очков едва угадывались.

– Извините! Меня тут на сегодня в ваш кабинет определили. – Астахов сделал движение подняться.

– Да какие меж нами счеты. Пользуйтесь. – Петраков удержал Астахова в кресле. – Тем паче теперь это и не очень мой кабинет. На днях освобожу. Снимают меня, если слышали.

– Слышал, – поколебавшись, признался Астахов.

– Вот такие дела. Работаешь, знаете, работаешь. Не жалеешь себя. За идею.

Петраков прервался, сообразив, что «за идею» перед налоговиком, который перед этим выпотрошил твое исподнее, – это перебор. Конечно, не совсем все выпотрошил – о списке запрашиваемых документов ему ежедневно докладывала главбух. Но и упирать на собственное бескорыстие не приходится. И хоть не рассчитывал застать въедливого налоговика в своем кабинете, да еще так поздно, момент договориться выглядел подходящим.

– А вы, слышал, вроде тоже закончили? Актиком, должно быть, скоро удивите?

– Акт еще составить надо.

– Понимаю, понимаю. Все свести, обсчитать. Определить, что на кого подвесить. – заметив некоторое смущение налоговика, Петраков радостно потер ладоши. – На меня-то много, поди, накопали?

Неудовлетворенный квёлым движением плеча, расстроился:

– Потому что работал много. Кто работает, тот всегда рискует. Согласны?.. Согласны. По глазам вижу. Да и как может быть иное? Другое дело – за риск и плата должна быть рисковая. Вот взять вашу, будем говорить, профессию… Вы позволите?

Астахов наконец поднялся и, воспользовавшись этим, Петраков незаметно перебрался в освободившееся кресло у стола.

– Профессия-то у вас непростая. Тут и знания нужны, и сила воли. Я про соблазны всякие. Есть ведь?

– Есть. – Астахов сконфуженно огладил несуществующий животик. – Я вот сладкое люблю.

– Сладкое. – Петраков хохотнул. – Ну, скажете. Хотя по большому счету все мы, мужики, сластены. И ничего в этом, к слову, зазорного. Жизнь! Было бы здоровье да мани на сладости. Вам, простите, сколько платят?

– Немного.

– То-то что. А ведь задумывались – соответственно ли психоневрологическим, так сказать, затратам? Будем говорить прямо.

– А будем? – При последнем слове Астахов несколько оживился. Но ненадолго.

Петраков вновь хохотнул:

– И так знаю: не по уму платят. Ведь какое усердие вы незаурядное выказали, чтобы всю нашу хозяйственную деятельность, так сказать, поднять. То вскрыли, о чем и сам подзабыл… А что думаете? Слежу. И с уважением. И ведь понимаю дальнейшее. Я о выводах.

– А что с выводами? Обсчитаю. Да и заключу.

– О! Хитрите. – Александр Борисович аж пальчиком потряс. – Тут ведь главное – угол зрения. Есть операция. Есть результат. А есть оценка результата.

– Ну. Это уже не к ревизору.

– Ой, и лукавый! Как раз к вам. Ведь тут как подать. Как подадите, так и сжуют. Улавливаете?

– Тонкий вы человек, Александр Борисович. Слушаю, слушаю, каждое слово вроде понятно, а вот общий смысл не могу уловить. Вы со мной как-нибудь попроще. Сделайте скидку на возраст.

– Работа моя тонкая… была. По краю ходил, чтобы институт тащить. Операции финансовые неоднозначно расценены могут быть… Понимаете? Да понимаете. Иначе б не работали. Потому и важно, как результат подать. А чтобы правильно подать, необходимо мои разъяснения получить.

– Да, конечно. Как только акт будет готов, я попрошу вас, как и других, дать необходимые письменные…

– Нет, нет, нет! Именно что не после и именно что не письменные. Ведь согласитесь, я ту подоплеку знаю, что, может, и ваш взгляд на предмет, так сказать, описания переменит. Вот в чем штука! А тогда и описание само несколько иначе может повернуться… То есть фактец, он есть. А вот с чем его, простите за каламбурец, съесть, это-то и требует объяснений. А уж последующие, будем говорить, читатели, да мы ли с вами не знаем? Вашу трактовку тиражировать дальше и будут. Как некую, знаете, заданность.

– Вы, Александр Борисович, что-то мне предложить хотите?

– Уж сразу и предложить. – Петраков засмущался. – Просто разговор у нас такой добрый вышел. О мотивации.

– О мотивации?

– Хочется, знаете, чтобы люди друг друга понимали. А того паче – себя. Предположим, нашли вы в моих действиях нарушения.

– Если совсем начистоту, нарушения – это мягко сказано. – Разговор продолжался с полчаса и за это время не продвинулся, так что Астахов начал испытывать раздражение. К тому же, разговаривая, Петраков периодически приоткрывал ящик стола, и Астахов уже почти не сомневался, что в кабинет поздно вечером он вернулся именно за теми самыми бумагами, что жгли внутренний карман астаховского пиджака.

– Да, правы! Был поверхностен. Налоговый кодекс так и не удосужился в текучке беспрерывной почитать, – повинился Петраков.

– Да что налоговый? Пора бы уж и уголовный проштудировать, – не удержался Астахов и тут же перехватил рысий взгляд из-под толстых линз.

– Ну, уж на это-то время тратить! Когда дело дойдет, сами и статью подберут, сами и огласят. Но вот огласят ли? – тут он поднял палец, призывая собеседника быть внимательным. – Я как раз о том же – о мотивации.

– О вашей?

– Можно и о моей. Но это сейчас неконструктивно: когда начинал разгребать здесь, одна была. А теперь…

– Другая.

– Увы! И вашу хочу переменить.

– У меня-то просто. Выявить и максимально объективно описать.

– Хо-хо! – Петраков аж в ладошки похлопал. – Вот как! А я, простите, ученый и в категориях этих точненько разбираюсь. То, о чем вы сейчас, – цель. А если по мотивации… Вы вот, простите, немолодой, не очень, наверное, здоровый человек. Только без обид, ладно?

Астахов согласно кивнул, прекрасно понимая, к чему, непрестанно петляя, ведет разговор финансовый директор.

– Зарплата ваша, будем говорить деликатно, наверняка никудышная. Накоплений тоже негусто. Иначе б не горбатились здесь сутками. А впереди, извините, старость. И вот тут-то как раз к слову о мотивации. Перспектив – никаких. Ну, простите за грубость, замочите вы меня. Подавите, так сказать, принципиальностью. Так?

С удовольствием огорошившего фокусника он присмотрелся к Астахову, который в свою очередь пытался сообразить, до какой степени информирован собеседник. Знает ли он главное: чьи интересы на самом деле представляет «налоговый инспектор».

– Ну, положим, – буркнул он.

– А вот и черта, извините, с два! На самом деле это всего лишь цена вопроса. И информацию, что вы холите, ваш же начальник и сольет. А не он, так его начальник. Потому что, во-первых, вертикаль ваша гнилая, и вы о том знаете. А во-вторых и в-главных, все решит интерпретация. Вот вы, к примеру, аренду нашу неделями прочесывали. В кредитах, векселях рылись.

Астахов вздрогнул, но, по счастью, увлеченный собственными словесными оборотами, Петраков этого не заметил.

– Накопали. Знаю, что по аренде, например, на наличку вышли. И уж, должно быть, в мечтах меня арестованным за взяточничество видите. Так?.. Ан опять же не так. Потому что мои объяснения выслушать не соизволили. А я вам, если спросите, подтвержу: да, брал наличными. Только вы полагаете, что в свой карман, а я вам покажу десяток статей в бюджете, которые иначе, как имея наличку, закрыть невозможно. И задокументировать тоже. То есть нарушение-то останется, куда уж? А мотивация иная. И статьи вашей уголовной как не было.

– Другая найдется.

– Так и я о том. Всё это лишь вопрос оценки, согласования. И согласовать как раз хотелось бы с вами. Для всех полезней. И начальство ваше налоговое беспокоить соблазнами не придется.

– То есть, если я правильно понял…

– Вы правильно поняли. Почти правильно. Потому что словечко это мерзкое, что у вас на языке вертится – взятка, да? – я и знать не знаю. Другое дело – коллективное соавторство.

– Коллективное – чего? – От такого зигзага привычный вроде ко всему Астахов даже поперхнулся.

– Есть у нас, у ученых, форма такая. Один пишет, а другой как бы подправляет, придавая творению некую новизну. А в результате – совместный труд, гонорар.

– И велик гонорар?

– Да уж побольше зарплаты вашей. Полагаю, на десяток тысяч долларов потянуло бы.

– Пора мне. Засиделся. – Астахов взялся за портфель. – Завтра с утра за акт сажусь.

– Так и… время как раз есть поразмыслить. В самом-то деле, Виктор Николаевич, взвесьте. Что впустую такой материалец перемалывать, когда можно с пользой?

– Взаимной?

– Совместной.

– Что ж, предложение понял, – Астахов остановился возле двери, с беспокойством косясь на Петракова, который не в первый раз, разговаривая, запускал руку на дно ящика и, стараясь делать это незаметно, быстро обшаривал. – До завтра.

Петраков поднялся попрощаться.

– Да! Что я хотел-то? Виктор Николаевич, вы здесь документы?.. Знаете, были. Не…

– Документы? Так вот все, на столе.

– А?..

– Другие вернул в бухгалтерию.

– Ну, да, да… Да ничего, впрочем. С утра загляну. И начнем дружить. Так?