Мужские игры Данилюк Семён

Юля стояла перед ним, заметно смущаясь, на высоких каблуках, в вечернем красном платье с люриксом и с нежной черной сумочкой в руке. Но на шее ее позвякивало купленное днем у аквапарка ожерелье из ракушек – за два фунта.

Она проследила за недоумевающим его взглядом. Побледнела.

– Так понравилось. Не хотелось снимать, – искательно пробормотала она, понимая, что допустила очередной прокол.

– И правильно сделала, – уверил Забелин, увлекая ее к ресторану.

Открытая веранда была как бы вынесена над морем. Внизу, в полной темноте, оно с рыком билось о сваи, – подтачивая опоры прямо под ногами жующих и танцующих. Видимо, ощущение бренности бытия усиливает аппетит, – веранда была полна посетителей.

Подали французского вина и – блюдо от шефа – костлявую жареную рыбу.

При виде рыбы Юлины глаза наполнились страданием. – Я не знаю, как ее едят, – призналась она.

– Ничего сложного, – успокоил Забелин. – Аккуратно потрошим. Потом с помощью вот этой лопатки переворачиваем и делаем с другой стороны то же самое. В результате остается чистый остов. Итак, выпиваем по бокалу, после чего – без робости приступаем к чревоугодию.

Жестом опытного ресторатора он приподнял вилку.

Юля старалась изо всех сил. Забелин, пытаясь показать, что сие занятие ему привычно, пытался вести легкий светский разговор. Но когда взглянули они в тарелки друг друга, смех овладел обоими: ошметки мяса перемешались с костями.

– Что ж, зрелище не для эстетов, – философски заметил Забелин. – Но у нас еще есть резерв для совершенствования. Посмотрим, как получится потанцевать.

Помогая Юле подняться к танцу, он отметил, что ожерелье исчезло, очевидно, в глубинах сумочки.

Они выпивали, танцевали. Снова танцевали. И опять танцевали. И немножко выпивали.

Спустя пару часов лицо Юли, с интересом всматривающейся в бокал сухого, светилось от несходящей задумчивой улыбки. После долгих уговоров Забелин добился, что оба перешли на «ты». И даже каким-то невероятным образом уговорил назвать себя по имени.

– Ну же! Это не сложно, – тоном опытного искусителя убеждал он. – Просто в порядке учебно-тренировочного процесса. Для начала полушепотом. Повтори: «Алексей».

– Алексей, – покорно повторила Юля. Прислушалась к чему-то внутри себя. – Алешенька, – стесняясь, выпалила она. Увидев растроганное его лицо, засмеялась.

– Юлочка. Как же мне хорошо с тобой.

– У? – Она отвлеклась от бокала. – Это не со мной. Это местный воздух.

– Чепуха. Полная чепуха. Хоть в эскимосском чуме, но – ты!

– Но я не хочу в чум. – Она хихикнула. Удивленно взболтнула вино в бокале. – Хорошее вино. Я, вообще-то, не пью. Но это – хорошее.

От дневного страха не осталось и следа. Забелин сидел напротив, разглядывал обнаруженные конопушки на ее лице. Чудные конопушки на чудном лице. И – утопал в нежности.

– А ты помнишь, что сказала мне там, в трубе?

– В трубе? Разве там можно было еще и говорить?

– Значит, послышалось? Жаль. Это было так здорово.

– В самом деле? Тогда, может, не послышалось.

– Но тогда… Должен ли я понять…

– Очень может быть. Что ничего не может быть. Хотя не может не быть того, что сбыться обязано. Ты только не торопи, ладно?

Прикрыв глаза, вслушалась то ли в ночной плеск моря, то ли в себя.

– Господи! Как же мне сегодня удивительно.

Заметила суету убирающих опустевшие столики официантов.

– Вот вам и бренность жизни. Все преходяще. Но как же хочется, чтоб это не кончалось.

– А мы продолжим, – утешил ее Забелин. – Возьмем шампанского, поднимемся ко мне и с лоджии будем созерцать залив, слушать прибой.

Под испуганным ее взглядом Забелин сбился:

– Не будет ничего, чего бы не захотела ты сама.

– Пусть так, – тихо согласилась Юля.

Внутри у него все расцвело. Потому что за разухабистым тоном залихватского повесы скрывал он робость и боязнь отказа, – эта девочка все сильнее забирала над ним власть.

Но потом произошло что-то непонятное. Без видимой причины она сделалась той вялой, ушедшей в себя «плохушкой», какой была при их знакомстве. Поднявшись на этаж, кивнула без выражения и, даже не попрощавшись, быстро заперлась в своем номере.

– Да на кой черт мне все это, – выругался вслед Забелин. И теперь, стоя в лоджии, разочарованный до озлобления, поверял равнодушному морю всё, что он думал по поводу себя и своего неуклюжего, к тому же неслучившегося романчика.

В дверь постучали. На пороге, переодетая в халат, но с тем же мрачно-углубленным видом, стояла Юля.

– Какие-то проблемы? – неприязненно прищурился он. Она сжалась, хотела отступить. Все-таки решилась.

– Можно я у вас побуду? Совсем недолго. Как-то мне одной неуютно. Я бы выпила чего-нибудь, – поежившись, девушка прошла к ближайшему креслу.

– Разве что шампанское. Правда, всунули теплое. – Забелин все-таки захватил бутылку из ресторана. – Пойду подержу под водой. Сзади раздался придушенный вскрик.

Юля, свесившись в кресле, хрипела. Лицо ее, с выпученными глазами и перекошенным ртом, сделалось отталкивающим, из угла губ обильно вытекала слюна. Трясущееся в конвульсиях тело сползало на пол. На долю секунды зрелище физического уродства вызвало в нем невольное отвращение, но надо было помочь. Стряхнув оцепенение, он подхватил ее, падающую, и изо всей силы прижал к себе. Услышал скрежет перетираемых друг о друга зубов и резким, сильным движением разжал их. Рукав его рубахи стал мокрым от непрерывно льющейся слюны. Она еще продолжала хрипеть и извиваться. Потом, будто отчаявшись вырваться, потихоньку затихла. Открытые глаза ее застыли, с мольбой глядя на него.

– Все хорошо, все хорошо, – произнес он. – Уже хорошо.

Забелин поднялся, перенес маленькое тельце на кровать и без пауз бормотал что-то успокоительное. А она, неподвижная, все так же умоляюще сверлила его неотрывным взглядом. Алексей, наконец, понял: она его не видит и не слышит. Лишь инстинктивно скрюченной ручкой уцепилась за рубаху, словно моля о помощи. И тогда на месте отвращения в нем возникла и стала разрастаться волна бесконечной нежности к несчастной девочке, гнев на собственные тупость и жестокость и еще страх – при мысли, что она может умереть.

– Так вот оно! – бормотал Алексей, с силой встряхивая ее за плечи и судорожно прикидывая, как, не зная языка, вызвать врача. – Вот оно что!

– Что «оно»? – прозвучал слабый голос.

Лежа на кровати, Юля оглядывалась в сильном беспокойстве:

– Как я здесь?.. Со мной что-то было.

Забелин кивнул.

– Опять! Господи, опять. – По ее лицу потекли слезы. – И как же стыдно. Ты… Вы уж простите!

– Ты! Ты! Что еще за «вы»? Только «ты». И всё ерунда, всё отступит.

Юля благодарно провела по его запястью:

– Я полежу чуть-чуть.

Поспешно кивнув, он вышел в гостиную.

– Дверь! Только не закрывайте дверь!

Он подошел к мини-бару, выгреб миниатюрные бутылочки с коньяком, виски, водкой. Беспрерывно свинчивая головки, влил все во вместительный стакан и одним махом выпил.

Спустя некоторое время тихо вышла Юля. Подавленная, села в то же кресло. Провела по залитому слюной подлокотнику.

– Напугала?

– Без проблем… Разве что чуть-чуть.

– Хочу выпить. – А тебе можно? – Что уж теперь? – давясь, Юля сделала большой глоток шампанского, закашлялась. – Это эпилепсия, – безысходно объяснила она. – Хотя я надеялась. Сделала томограмму, и мне сказали, что очага нет. Как же я обрадовалась.

Забелин вспомнил вспыхнувшее жизнью лицо после того телефонного звонка.

– Наверное, снимок не получился. Это года три назад началось. Сначала во сне. Я-то не помню – муж заметил. Я замужем была.

– Знаю. Удрал?

– Он ребенка хотел. А я стала бояться. Врачи, правда, говорили, что можно. Но только после курса лечения.

– А что еще говорили врачи?

– Много. Что это родовая травма. Оказывается, так бывает – может двадцать, тридцать лет не проявляться. И что надо… – Она замялась.

– Что надо?

– К психиатру на учет. Чтобы психотропными все время давил. А иначе – эпилептический синдром.

– Эпилептический… чего? – Забелин изо всех сил пытался выглядеть ироничным.

– Синдром. Это когда вроде комы. Я не хотела. Лечилась как могла. К знахарям ездила. Даже решилась на операцию – мне сказали, что в Швейцарии за сто двадцать тысяч очаг можно вырезать. После томограммы думала – пронесло, месяц ведь приступов не было. И вдруг – очень я сегодня испугалась под водой – будто голос какой-то говорит: «А теперь я тебя утоплю». И я впрямь тонуть начала.

– Будет фантазировать – тонуть. Так, хлебнула чуток. Сильный же ты человек, Юля. Столько страха – и одна. Все в себе.

– У каждого своих забот хватает. А мне это наказание Божье. Хотя был момент, размечталась. Не поверите – о вас. – Обо мне?

– О вас, Алексей Павлович. Я ведь до встречи с вами… – Договорились, – «с тобой». – С тобой… Как выяснилось, и женщиной не была. Как-то больше учеба, потом работа. Даже на тряпки времени было жалко тратить. Казалось, всё ерунда. Дружить как будто умела. А вот чтоб полюбить! Хотя мальчишки и в школе, и в институте обхаживали. Даже подружки удивлялись. Они ведь все куда интересней меня были. И замуж вышла как-то нелепо, – Юля вздохнула. – Всё нелепо. И тут вдруг… Вы ведь необыкновенный, Алексей Павлович. Вот и размечталась. Но Бог напомнил. Она перевернула его руку, рассмотрела стрелки на часах.

– Поздно. Вы не бойтесь, я сейчас уйду.

– Опять двадцать пять. Это тебе пора перестать бояться. Мы ведь теперь вдвоем, так?

Почувствовал, как притихла она.

– Так! – подтвердил он. – Нет ничего неизлечимого, кроме смерти. Тут главное, чтобы вместе. И насчет толковых врачей, тоже, знаешь, связями оброс. Так что подыщем тех, которые гробить тебя психотропными не станут. И вообще – сразу из аэропорта заедем к тебе. – Отвечая на безмолвный вопрос, сердито добавил: – Вещички заберем. Раз уж ты под мой медицинский присмотр переходишь, то и жить у меня будешь. Не сердись. Это я тебе так неуклюже в любви объясняюсь.

– Но зачем тебе это? Увидел же…

– А не твое дело. Разговорилась больно.

Он прервался, потому что Юля, поднявшись, обхватила его за шею.

– Алеша, я там, в трубе, только половину, но… я тебя очень, очень. Только ты знай, знай только. Ты ничем, ничем! Если что… Если не получится, ты не обязан. Я сама уйду тут же, как увижу. Потому что это за грехи.

– Молчи же!

– Нет, нет, это важно! Я поняла – это за то, что сотворила. И еще – нельзя становиться рабом денег. Они – инструмент. Но когда они цель, то приходит беда. Ты понимаешь, да?

– Успокойся. Нашла время.

– Но ты дослушай! Деньги либо приносят благо, либо разрушают. Главное, что в душе. Мы не должны погружаться в корысть!

– Хорошо, не погружайся. Тебе причитаются сто двадцать тысяч. Раздай их своим монастырям, церквям, если тебя это успокоит. Только не заблуждайся: те же попы и монахи их же и разворуют. Та еще публика!

– Не милостыню, нет! – Юля возбужденно приподнялась на кровати. – Я всё продумала: надо создать фонд детских домов. Сначала на мои деньги. Я буду их вкладывать в проекты – это-то я умею, а прибыль штучно распределять. Это и будет благо. И тогда Бог меня простит.

– Хотел бы я знать, за что ему тебя прощать. Да и карать тоже. Похоже, других дел у него нет, как развлекаться над слабыми. – Ты что, в Бога не веришь? – со страхом спросила Юля.

– Да черт его знает.

– Значит, не веришь. Но ты уверуешь!

– Хотел бы, – тяжело признался Забелин.

– Уверуешь. Обязательно. А пока я за тебя буду молиться, – заволновалась Юля.

– Спи же, наконец! – притворно рассердился он. – Вот уж не подозревал, что такая болтунья.

Через десять минут, утомленная приступом, Юля спала на боку, жадно обхватив его руку, а Забелин, сидя подле, недоуменно рассматривал затянутое первым загаром личико зачем-то входящей в его жизнь девочки.

Требовательный звонок заставил быстро схватить мобильник.

– Да, – пробормотал он.

– Докладаюсь. Подлец Петруччио действиями войск под моим руководством разбит и повержен. Сдал-таки Наталье договоры. Потрясен?

– Ну.

– Что за бестактное «ну»? Я ему на блюдечке институт подношу, а он нукает. Завтра начинаем скупку. Не слышу фанфар. Где ласкающий моё старческое ухо звук бубна? Эй, чего ты там бормочешь?

– Это я тебя так поздравляю. Только тихо.

– Что значит «тихо»? Нет уж, изволь благодарить азартно и с подобающим умилением.

– Пошел к черту.

– Меня-то за что? – расстроился на том конце женский голос.

– Наталка? Погоди, откуда вы вдвоем в два ночи?

– А ты догадайся, недоумок, – выкрикнул издалека Макс. В трубке слышалась борьба.

– Стар! – Аппаратом овладел-таки сильнейший. – Стар, я тебе одному большую тайну скажу. Я в нее просто фантастически… Просто!

– Дай же мне, дурашка! – Что-то щелкнуло, и Москва отключилась.

В то время как притихшая Юля бесцельно бродила по неуютной, чужой квартире на Ленинском проспекте, всё не решаясь заняться обустройством своего нового жилища, Забелин отправился на окраину Москвы, в образованный хрущевскими пятиэтажками дворик.

В одной из пятиэтажек размещалась районная поликлиника. Со всеми атрибутами зачуханной районной поликлиники – сбитой набекрень надколотой вывеской, вытертым дерматином на распахнутой, прижатой кирпичиком входной двери, пустой урной, пространство вокруг которой было густо усеяно окурками, огрызками фруктов и окровавлеными кусочками ватки.

Мимо безликих, безысходно затихших вдоль стен людей Забелин добрался до кабинета с табличкой «Главный врач Сидоренко А.И.». При этом фамилия главврача была выведена от руки на пожелтевшем листочке, когда-то наспех втиснутом под оргстекло.

За столом расположился коротковолосый здоровяк в белом халате, с интересом смотревший на размещенные напротив стеллажи медицинской литературы. В лице его была просветленная задумчивость мыслителя.

– Ба, какие люди! – При скрипе двери он поспешно нажал на лежащий под рукой пульт – посреди стеллажей меж книгами оказался втиснут цветной телевизор. – Вот уж редкий гость.

– Похоже, нет ничего более постоянного, чем временное. – Забелин показал на табличку.

– Тоже помнишь? Два года, почитай, как сюда заманили отсидеться после… ну ты в курсе, как меня тогда подставили. – Главврач увлек гостя на диван. – Такие сволочи. Обещаниями искормили. Евтух лично чуть не каждую неделю в грудь себя бьет, завздрав еще с полгода как поклялся отдать мне наркологическую больницу и…

– Так и клянется.

– Да уж и не так даже. К нему недавно пришли мужики из вашего, банкирского брата, я одному из них дочь из наркоты вытащил, и по-простому так спросили: «Чего хочешь?»

– В смысле – сколько?

– Да вообще. Просто – чего, мол, хочешь? Чего мужика в запаснике держишь? Когда больницу дашь? И ни с места. То у него симпозиум, то жена заболевает.

– Веришь?

– Выжидает, падлюка. Меня ведь человеком Евтуха числят. А сейчас ходят слухи, что влияние его на Лужка падает. Что тот вроде бы как другой кошелек завести собирается. Вот и затаились. Никто из говнюков этих добра не помнит. Забыли, как в приемной у меня толклись. Теперь решили, что навсегда рухнул. Торопятся, расфасовывают бездарный блатняк по хлебным местам. А я доктор наук – и сижу в этом сраче. Главное, какую команду подобрал. Огурец к огурцу. Все направления можем перекрыть, причем на уровне – супер! И ждут. Ни один не уходит. Мы им деньги копеечные задерживаем… – Он в сердцах ткнул на распластавшуюся на столе ведомость на зарплату. – А они ждут.

Дверь без стука открылась, и вошел один из «огурцов» – худощавый пожилой врач с блестящими быстрыми глазами.

– Ну, ты чего? – игнорируя посетителя, обратился он к Сидоренко. – Пить-то будешь? Все собрались. И водка стынет.

– Мой зам… Васильич! Ты б хоть гостя постеснялся. Вваливаешься промежду прочим. И вообще… Иди отсюда!

– Не будешь, стало быть! А я огурчиков маринованных присовокупил, – странный гость удалился, расстроенный.

– И не лезь ко мне! – крикнул вслед Сидоренко. – Понадобится – сам приду!.. Упала, упала дисциплина. Это как на войне, когда боя нет. Кстати, сам-то не хочешь коньячку? Или, как всегда, за рулем?

– Как всегда. Я к тебе за советом.

– Ну, этого добра навалом.

– Проблема у меня. И серьезная.

– Тоже понятно. Было б что попроще, сподобился бы я разве тебя увидеть? Сейчас бы в Минздраве околачивался.

– Понимаешь, есть некий человек, есть болезнь.

– Некий или некая? – прозорливо уточнил Сидоренко. – Не мнись, сыпь по тексту.

– Тогда некая. И выяснилось… очень дорогая некая.

Слушал Сидоренко с не сходящим с круглого лица выражением понимания. Когда Забелин умолк, ушел с дивана и, водрузившись на привычном месте, некоторое время молчал, неприязненно поглядывая на ведомость.

– Собственно, по описанию – моя больная. Я лично все эти эпилептические очаги в принципе отрицаю. Психиатры, они ведь вообще никого никогда не вылечили. Метода простая – глушат психотропными, пока человек или не сшизуется от таблеток, или в эпилептический статус не впадет. Тогда прямая дорога на погост. Я считаю, причина в другом: за счет искривлений позвонков периодически перекрывается доступ кислорода в головной мозг. Если позвоночник точно восстановить, то и причина приступов уйдет. Есть у меня пара толковых врачей мануальщиков. Массажи, иглоукалывание, бешафит. Лекарства исключительно на травах. На самый край – аккуратненько депакинчика подпустим.

Он задумался.

– Я заплачу, – по-своему понял его молчание Забелин.

– Да о чем речь? Сейчас медицина, как проститутка на панели, дешевеет. Так что не обанкротишься. Просто делаем на свой страх и риск. Гарантировать ничего нельзя. Методом, так сказать, проб и ошибок. Конечно, аккуратненько, но…

– Когда начнем?

– Так я и говорю, начать можно. Но и ты понимать должен – помочь мы поможем в любом случае. Настроение, общий тонус, прочее. Но – вылечим ли? Всё ведь на ощупь. А болезнь серьезная, с такими перепадами настроения, что мало не покажется. Такой человек подле тебя – это, доложу, тот еще подарочек. Так вот – тебе это надо?

– Надо! – Забелин, заканчивая разговор, поднялся.

Подобно тому, как катализатор разгоняет неспешную химическую реакцию, так страшный эпилептический приступ, поселивший в нем боль за Юлю и страх потерять ее, добавил зарождающимся чувствам недостающей остроты, что преобразовало их в новую магическую смесь. И название ее больше не вызывало в нем сомнения. Любовь.

Глава 8 Аукцион

– Там вас дедок какой-то дожидается странноватенький, – предупредил Забелина встретившийся у входа Дерясин.

В поднявшемся навстречу с дивана человеке с подрагивающим лицом и впрямь ощущалась какая-то старящая его безысходность.

– Александр Борисович! – удивился Забелин. – Вот уж не ждал. Прошу. Чай? Кофе?.. Или коньячку?

– Да. Именно. – Петраков с плохо скрываемым нетерпением дождался, когда ему наполнят бокал. – Ну, прозит.

– Прозит. Мы же с вами, если не считать случайной встречи в институте, лет десять не сталкивались.

– Десять лет не виделись. А сталкиваемся в последнее время постоянно.

Забелин внимательно пригляделся к хитренько улыбающемуся Петракову.

– Знаю, кто на самом деле институтик наш обхаживает, – Петраков намекающе кивнул на логотип «Возрождения», одновременно многозначительно повертев опустевший бокал. – Да не скажу никому, не бойтесь. Он хохотнул. Но глаза за очками не радовались.

Вид его, потерянный, какой-то безразличный, все больше тревожил Забелина:

– Сказать по правде, доволен теперь, что без скандала разошлись. Надеюсь, наши хамства не допустили? – Подлесного после возвращения он еще не успел повидать. – Ваши? Почему, собственно? Причем тут?.. – Петраков напрягся.

– Я имею в виду договоры по продаже акций. Но и вы, Александр Борисович, хороши. Такого наподписывали… Понимаю, захотелось быстро денег срубить. Но нельзя так-то, совсем без разбора в средствах. Ведь институт и вам не чужой. Так что еще и поблагодарите со временем… Хотя я строго-настрого предупреждал, чтоб никакого насилия. Или все-таки?..

– Не понимаю. Погодите. Да неужто вы Наташеньку обидели?

– То есть?!

– Договоры-то эти я ей отдал.

– Ну да. Так и я о том. Присутствующие вели себя подобающе?

– Какие еще присутствующие? Мы вдвоем были.

– А… наши?

– Не знаю, о чем вы. Наташенька пришла, рассказала мне о вашем разговоре и попросила вернуть. Я и вернул. Раз уж она сама, раз уж ей это не нужно…

Он пригляделся к потрясенному собеседнику и понимающе захихикал:

– А! То есть вы силой хотели? Вот оно как! А я, выходит, ротозей, сам и отдался. – Он опять хохотнул. – Наташечке моей отдал. Хотя уж и не моей. Ничего, если еще?

– И мне за компанию плесните. Как же вы в «Балчуге» объяснитесь?

– А пошло оно всё. Чем меня теперь запугать можно?

– Но тогда почему? Ведь, строго говоря, на выигрыш стояли. Хотя, с другой стороны, правы: факты преступлений налицо. В ваши-то годы – и под следствие.

– Плевал я и на следствие ваше купленное, и на вас, уж извините. Просто кончилось у нас с Наташенькой-то, – из-под ернического, шутовского тона проступила вдруг страдающая нота и – стыдливо исчезла.

– Примите мои, как полагается… – Забелин изобразил короткий, сочувствующий кивок. – Но ничто не вечно. Жизнь на этом не кончилась.

– Эва как запросто. Это вы молодые да резвые. Начал, кончил. А я ведь ее, Наташеньку, еще только в институте появилась, заприметил. Ох, как заприметил! Аж горло перехватывало, – во как заприметил. Но не подступиться. Куда рядом с вами-то было. Таланты все при шпаге при плаще! Ох, люблю Высоцкого. Его б сейчас сюда. Всем бы прописал. М-да, таланты! – с укоренившейся издевкой посмаковал словечко Петраков. – А я неброского дара человек. Вот и ушел куда подальше. – Куда подальше, – это в министерство?

– В него, окаянное. А потом вот вернулся. По правде сказать, к ней вернулся. Тут все и сошлось. Не сразу, правда. Но терпением-то не обижен. Ведь сколько лет в науке.

Забелин невольно улыбнулся.

– Жениться мне на ней надо было. И сынка усыновить. Это бы уже накрепко. Да как Танечку, нынешнюю мою, бросить? Если б еще не больная была! Все думал – подомнем институт вдвоем. Куда уж крепче? А тут вы опять, весельчаки-балагуры. Чик-брык. И девку мою по-новой охмурили. Только и видел. Науку заново поднимать загорелась. А что ей эта наука, если по совести? Виртуальность сплошная. Я ведь тоже подергался сперва, но быстро понял: во имя кого, собственно? Всякий поганец себя гением мнит. Это ж сколько нервов надо, когда вокруг сплошные гении? Чего разглядываете? Плесните-ка лучше гостю.

Петраков бросил на стол конверт: – Я тут на Наташеньку счетец один переписал. Позаботьтесь сохранить. И Максиму Юрьевичу подскажите, чтобы не обижал ее. Уж перед ним-то она никак не виновата.

– Подскажу. Но только и вы мне тогда – услуга за услугу – объяснитесь, – Забелин открыл сейф. – Вот у меня в левой руке ксерокопии векселей, что институт выписал банку «Балчуг». А в правой – подлинники векселей на ту же сумму и от тех же дат, что банк «Балчуг» выписал институту. И что сие означает?

При виде «астаховских» векселей Петраков снял с повлажневшего лица огромные свои очки и принялся протирать, не замечая, что делает это прямо потными пальцами. Без толстенных линз его узенькое лицо выглядело непристойно голым.

– Так вот оно, значит, где вскрылось. Выходит, ваш был налоговичок. Мог бы и сообразить. Уж больно лихо от десяти тысяч отказался.

– Так что насчет векселей? Расскажете или мне догадаться?

– Да чего уж теперь? Теперь запросто. – Петраков водрузил было очки на место, но тотчас, заморгав, полез за платком. – Нам ведь с учетом этих девяти процентов оставалось-то чуть больше процента набрать да аукциончик выиграть. И – считай все. И тут Наташенька вдруг заупрямилась, – отказалась договоры регистрировать. Девочка ещё все-таки. Хоть и мать. Палий, президент «Балчуга», взъелся. Чуть ли, мол, не силком заставлю. А мы ж с ним еще в минобороны сошлись. Он нас тогда от президентской администрации курировал. Нагляделся, на что он горазд. Ну, как я мог допустить, чтоб он Наташеньку обидел! Вот и придумалось, что если через акции институт взять не удастся, то возьмем через банкротство. Для этого я выписал векселя от института. Вот как раз их ксерокопии. Эх, махнем еще, что ли?

– Наливайте. Стало быть, если бы Астахов случайно не обнаружил эти встречные векселя, сегодняшняя задолженность института была бы на порядок больше. И институт в любую минуту можно было бы за здорово живешь обанкротить. И все это с помощью фиктивных бумажек. – Забелина охватил озноб человека, который чудом избежал смертельной опасности и лишь много позже узнал о грозившей ему гибели.

– Ваше здоровье!

– Да как решились-то, Александр Борисович? Ведь институт и вам не чужой. Как же вот так, без разбора в средствах?

– Потому что о себе думал да о Наташеньке. Ведь это теперь так вышло, что вроде подставился. А могло бы и по-иному совсем статься. Кто бы тогда с меня что спросил? И не кривитесь. Небось, местами бы поменяться, так то же самое и сделали бы. Не так разве? Я институт под один банк подкладывал, вы – под другой. Так какая меж нами разница?.. Только та, что вы сейчас сверху оказались. Потому и имеете право судить. Кто сверху, тот и судья, и палач. А суть-то у нас с Вами одна. Я вот Астахова вашего едва не порешил. А вы со мной торгуетесь. Потому что интересы совпали. Тоже, небось, опасаетесь: а ну как Мельгунов от меня про Флоровского узнает, да и развернёт всё. Так-то. А то моралистов развелось, как грязи… – С моралью замнем. Но для чего вообще понадобилось встречные векселя от «Балчуга» выписывать?

– Да на всякий случай. Ну, если бы слушок пошел, я бы Мельгунову показал их и объяснил, что просто, мол, налоговая комбинация. Чтобы лишнего не платить. – В «Балчуге» знают, что их векселя у нас?

– Откуда? Я им еще с месяц назад сказал, что все уничтожил. – И отчего же не уничтожили?

– Задницу потому что свою прикрыть хотел. Знал, с кем дело имею. Палий – это еще тот подарочек. Да вот не рассчитал: Астахов ваш больно прытким оказался. Не ожидал, что он по столам шарить мастер. Теперь – провис… – Сочувствую. Но решить эту проблему с вашими хозяевами вам придется самому. Потому что если они сунутся в арбитраж с банкротством, я разложу все эти встречные векселя перед прокурором. И, как вы полагаете, что он подумает, посмотрев направо, а потом налево?

– Так вы ж ему подскажете, что надо думать?

– Именно. Знаю, в разговоре этом приятного для вас мало будет. Но это условия, на которых я в свою очередь закрою глаза на ваши финансовые художества. Так как?

– Да и хрен с ним, – пьяненький Петраков вновь хохотнул. – Поговорю с Палием. Мне теперь все едино.

– Что ж, Александр Борисович, – Забелин поднялся. – Жаль, что встретиться довелось в такой вот ситуации. Но в чем соглашусь, – морального права упрекать вас у меня и впрямь нет. Совет хотите? Вы бы из «Балчуга» деньги свои перевели. А то как бы они вам в отместку…

– Да это ладушки. Кое-что припас в кубышке. Да и много ли нам с Танечкой-то надо? Ей на лекарства да мне на бутылочку. Дело наше теперь пенсионное. А Вы, гляжу, уж и расчувствовались. Правильно вас тогда, в девяносто первом, завлабом не сделали. Не готовы были. Да и теперь глядите, не сгореть бы. Э, не надо бы говорить. Да больно коньяк хорош. Повиниться хочу.

– Повинились уже. Я же обещал прикрыть.

– Я и говорю, не по должности добренький. Помните, может, из института вас турнули?

– Ну?

– Так это я вас тогда сработал. Когда новое партбюро выбирали. И вы тогда едко так против Шишаева выступили.

– Действительно – выступал, – недоуменно припомнил Забелин. – Да какой из него парторг был бы? Он бы и на партбюро либретто свои писал.

– Так-то так. Только Мельгунов как раз его и проталкивал. Потому что зашатался Юрий Игнатьевич в тот момент, и нужна ему была в институте спина.

– Я в эти игрища посвящен не был. Не тот уровень.

– Опять правда. А того не знаете, что Юрий Игнатьевич меня перед собранием как раз и попросил с доверенными людишками переговорить, подсказать, за кого голосовать. А вы мало что не поддержали, так еще цицеронством своим чуть и вовсе планы его не порушили. Ну а я уж, извините великодушно, подал это соответственно… Потому что завлабом стать хотел. И рисковать шансом не мог. Я ведь так и рассчитал тогда: не станет Мельгунов, с его амбициями, объясняться. Вычеркнет вас, по своему обыкновению, и разотрет. Да и вы с тем еще петушиным гонорком были… Вот и выходит, что хоть вы все там из себя таланты, а развести вас умному человеку – делать нечего.

– Колоритная вы, оказывается, фигура, Александр Борисович.

– А вы думали? Я к чему это? К тому, что насквозь вас со всеми вашими подходцами читаю. Только беда моя, а ваша удача, что во всей этой сваре у меня один интерес был – Наташенька. И если б не она, во бы вам чего выгорело! Так что за нее, если обидите, вам взыщется. Вот теперь и посошок можно.

Он поднялся, посмотрел насмешливо на обескураженного Забелина:

– Ничего, оправитесь. Жизнь – она такая. Вчера при персональной машине, а сегодня, глядь, и мусор по утрам в тянучках выносить.