Запасной инстинкт Устинова Татьяна

Троепольский нашел пакет, вытащил и бросил его на стол.

– Она сказала мне, что в два часа дня Федя позвонил ей и пригласил в ресторан.

– Ну и что?

– Он не мог ей звонить – я так думаю.

– Почему?! – поразилась Полина.

– Потому что он уже с утра не отвечал на звонки. Я первый раз позвонил ему, когда сказали, что едет курьер, это было часов в одиннадцать. Ну, тот курьер с договором, на который нужно было поставить печать! И он уже не отвечал. Очевидно, работал, отключил мобильник и трубку не брал. Да и вообще он пригласить в ресторан ее в тот вечер никак не мог!

– Почему?!

– Потому что на вечер было совещание назначено, по “Русскому радио”!

– Точно, – пробормотала Полина и перехватила свою собаку, которая заинтересованно принюхивалась к ее волосам.

– Вот именно. Федька ни за что не пропустил бы совещание ради ресторана с племянницей. Понимаешь?

Гуччи замолотил в воздухе голыми тонкими крысиными лапками в облаке редких светлых волос, покосился виновато и сделал движение боками. Полина ссадила его на ковер.

– Зачем она приезжала? – задумчиво спросила Полина, не поднимаясь с корточек.

– Зачем она наврала, что он ее приглашал?

– Может, ей что-то нужно было в конторе?

– Уралмашевский макет? – предположил Троепольский неторопливо. Он вытряхнул фотографии из пакета и теперь раскладывал их, как пасьянс, по одной. Поверхность Фединого стола стала похожей на акварельную картинку.

Полина посмотрела на “картинку”, а потом на ее создателя. У него был сосредоточенный вид.

– Арсений, она никуда не ходила. Она все время сидела… здесь.

– Где – здесь?

– В круглой комнате. Потом вошли мы с Маратом, и она при нас же ушла. Марат ее провожал.

– Я знаю, – сказал Троепольский. – Он просил у нее телефон. Ему она не дала, а мне дала.

– Понятно.

– Что тебе понятно?

Полина Светлова промолчала. Собака Гуччи нервно и беспорядочно бегала по кабинету, очевидно, удрученная его несовершенством.

– А сколько она была здесь до того, как появились вы с Маратом?

Полина открыла и закрыла рот. Этого она как раз не знала. Явилась Шарон Самойленко и сказала, что пришла какая-то девушка. А… дальше что?

Племянница сидела на диване. Шарон мыкалась рядом, Полине показалось, что она подслушивала, потому что беспокойство ее в тот вечер вплотную приближалось к истерике. Больше не было никого, только “Рамштайн” гремел. Да, еще Сизов шел по коридору, но далеко, в районе своей двери.

– Я не знаю, Арсений. Шарон сказала, что девушка дожидается, а сколько дожидается, я не спросила. Но в любом случае не больше пятнадцати минут, потому что до этого я в коридор выходила – там был курьер. Я его отпустила.

– Пятнадцать минут – это много, – все так же неторопливо сказал Троепольский.

– Зачем тебе фотографии?

– Затем, что я хочу понять, давние они или не слишком.

– А как это можно понять?

– Очень просто, – серьезно объяснил Троепольский, – если изображенный сидит на коне, в буденновке и с шашкой, значит, давняя. А если в шортах и с доской для серфинга, значит, свежая.

Китайская хохлатая собака Гуччи подбежала к Полине и потряслась около нее немного – дала понять, что оценила юмор шефа.

– Там что, есть дата?

– Нет даты, в том-то и дело! Но это явно зима. Зима?

Полина подошла и встала у него за плечом.

– Зима.

– Подмосковье?

– На Альпы не похоже.

– Альпы в расчет не берем. В отпуске он был три года назад, когда пристраивал племянницу в институт. Я точно помню, потому что тогда Лаптева пришла и мы переезжали. Значит, зима. Скорее всего, февраль, да?

– Почему февраль?

Троепольский вытащил из пасьянса несколько составляющих и разложил отдельно.

– Смотри, сколько снега. В январе все растаяло, а в феврале опять насыпало. И солнце очень яркое, такого в декабре не бывает. Ну что?

– Что?

– Останавливаемся на том, что это февраль? Ему очень нужно было, чтобы она его слушала, поддакивала или, наоборот, не соглашалась, а лучше бы сказала: “Ты что, дурак?” и еще “Пошел к черту”, так она иногда говорила, когда ни в чем не могла его убедить, когда он бывал не прав, когда…

– Какая разница, февраль или нет?

– Да большая!

Он нагнулся – из-за уха вывалилась блестящая темная прядь, – покопался в портфеле и извлек какие-то длинные белые листы с колонками цифр.

– Что это такое?

– Распечатка звонков с его мобильного. Мне дали в МТС. Телефон общественный, записан на контору, так что…

– Зачем тебе распечатка его звонков и при чем тут месяц февраль?! И еще фотографии?!

– Затем, что я хочу знать, что это за женщина на них, – жестко сказал Троепольский. – Между прочим, Федина семья о ней ничего не знает, а она очень отличается от всех своих… предшественниц. Наверняка он звонил ей со своего мобильного.

Полина перебрала листы. Их было очень много, и номеров было очень много.

– Как ты поймешь, какой номер именно ее?!

– Между прочим, – сообщил Троепольский в потолок, – искать этот номер будешь именно ты. Мне некогда.

– Троепольский, ты что, дурак?

– Возьмешь распечатки за январь и февраль. Вычеркнешь все наши номера – мой, свой, Гринин, Марата, Сашки, Ирки, Варвары и так далее. Племянницу тоже вычеркнешь, ее номер я тебе сейчас дам. Все незнакомые выпишешь. По одному из них он должен был звонить довольно часто, а потом три дня в феврале не звонить вообще.

– Почему?!

– Да потому что она с ним была, эта баба! Какого хрена ей звонить, если она и так под боком! Ну?! Поняла? Или на тебя Шарон Самойленко плохо действует?!

– Зачем тебе эта баба сдалась-то?!

– Затем, что она и есть большая любовь его жизни, – вдруг моментально изменив тон, сказал Троепольский задумчиво. – А это важно. И странно, что семья ничего о ней не знает. Или врет, что не знает. Мне, кстати, надо переговорить с его сестрой. По телефону мне показалось, что она не слишком вменяемая. И еще мне надо знать, что произошло в Федькиной жизни год назад.

– Почему год?

– Потому что год назад он стал изо всех сил опекать свою племянницу, понимаешь? Он проверял ее звонки, сумки, подруг, друзей. Зачем? Что за глупости? Она очень красивая, конечно, но все-таки довольно взрослая девочка! Почему до этого он ничего такого не делал, а тут вдруг ударился во все тяжкие? Эта Лера сказала, что жила, как в осажденной крепости, что Федька самодур, и так далее, но я уверен – она точно знает, в чем дело.

– Может, спросить у нее?

– Конечно, спрошу, – ответил Троепольский и потянулся, – приглашу ее на свидание и спрошу.

* * *

Ближе к ночи все затихло и улеглось, как будто кипятильник выдернули из розетки и поверхность воды стала гладкой и спокойной. Впрочем, действительно выдернули – уехал он, кипятильник-то. Два часа они со Светловой просидели в Федином кабинете, и даже близко нельзя было подойти, чтобы послушать, о чем они там говорят, – дверь, как обычно, стояла нараспашку, а говорили они не громко, ни слова не разобрать.

Потом шеф вышел и громогласно объявил в пространство, что уезжает, а завтра утром переговорит со всеми разработчиками по всем сайтам. Просьба заранее занимать очередь и не толпиться.

Шарон Самойленко убралась сразу следом за шефом – по коридору проволокся резкий, словно жестяной, запах ее духов, от которого моментально стало тяжело в голове. Потом Светлова ушла – долго утешала свою собаку, которая отчего-то была сильно расстроена, тряслась и по-мышиному попискивала. Полина искала ключи от своей машины, которые Троепольский бросил неизвестно где. Через некоторое время выяснилось, что ключи начальник увез с собой, и она потащилась на метро – высоченная, в необыкновенных очках и с трясущейся голой собакой на руках, самое ей там место, в метро!

Все разбрелись, никого нет – слава богу! Осталось сделать совсем немного – загрузить уралмашевский макет и посмотреть, как он работает, и сделать это можно только в конторе, потому что дома нет компьютера!

В коридоре было пусто, и от пустоты казалось, что очень просторно – цепочка сильных лампочек на потолке заливала беспощадным белым светом стены, фотографии и немыслимые плакаты, которые неизвестно где находил шеф, приволакивал и развешивал по стенам. “Проходя по эскалатору, стойте справа”! И это его забавляло, придурка.

Все у шефа получалось, все ему удавалось, все его гнусные теории подтверждались, вот как удача его любила, а он даже этого не понимал. Он был убежден, что все сделал сам, что это он такой молодец, а не стечение обстоятельств, которые только и делали, что “стекались” в его пользу! Даже то, что он не желал работать под контролем и терял заказчиков, потому что те хотели “проверять” его работу, шло ему только на пользу! О нем легенды слагали – вот как ловко он сумел запудрить всем мозги, и он еще поплатится за это.

Федя Греков – только начало. Посмотрим, как ты теперь повертишься, как локти начнешь кусать, как весь изойдешь яростью и злостью – ведь тебя уже отволокли в ментуру, и ты на себе испытал, что такое бессилие, полное, окончательное, бесповоротное!

Какое это сказочное, почти болезненное удовольствие – думать, как заносчивого, гордого, такого уверенного в себе шефа обыскивали, “шмонали”, швыряли его одежду, очки, часы, телефон! Жалко, что не избили – а может, и избили, мало ли что на морде никаких следов не осталось, по морде, наверное, нынче не очень-то и бьют, грамотные стали насчет “физических методов воздействия” и “звонка своему адвокату”!

Жаль, что его выпустили. Странно, что его выпустили, – все равно никаких других подозреваемых у ментов нет и быть не может! Вот бы опять посадили, только всерьез! Сначала судили бы, а потом посадили, и надолго, “на зону” или как там это правильно называется! Каково тебе будет на зоне, дорогой и любимый шеф? Арсений Троепольский – зэк, убивший собственного зама от ревности или от зависти, мало ли что можно придумать!

Мысли были острые и сладкие, обжигающие счастьем. Троепольский проиграет – так не бывает, чтобы выигрывать всегда. Когда-то его необыкновенное везение должно ему изменить, оно уже почти изменило, осталось еще чуть-чуть, самую малость.

Серьезные заказчики – очень, очень, очень серьезные, ибо всем хорошо известно, что с Тимофеем Кольцовым, владельцем этого гребаного Уралмаша, шутки плохи, – будут недовольны, да еще как! Во-первых, тем, что сайта никакого нет, во-вторых, тем, что Троепольский втянул их “в неприятную историю”, а уж представить все так, будто он убил зама, потому что тот вышел из-под контроля, а сам шеф ни на что не способен, проще простого!

Менты – черт с ними, пусть они и не поверят, хотя хорошо бы поверили и засадили его всерьез! Заказчики поверят, потому что разбираться им некогда и недосуг, а Троепольский при всем своем величии слишком мал, чтобы такой монстр, как владелец Уралмаша, стал разбираться, кто прав, а кто виноват. И тогда конец всему – репутации, славе, легендам!

Еще чуть-чуть. Только подтолкнуть в правильном направлении – и все.

Макинтош мигнул, словно льдом подернулся, и на мониторе взорвалась картинка – сказочная, яркая, не имеющая никакого отношения к трубам, дымам и чугунным болванкам Уральского машиностроительного завода. Федя Греков, как и сам Троепольский, все и всегда делал против правил – завод меньше всего был похож на завод, автомобиль на автомобиль, телефон на телефон.

“Все это смертная скука”, – говорил Троепольский, когда ему показывали “телефонную” рекламу, в которой говорилось о “центах за минуту” и о том, что “ночью дешевле”. И переделывал по-своему, так что в “телефонной” рекламе не оставалось ни слова о телефонах, и заказчики в припадке восторга закатывали глаза, и продажи росли как на дрожжах, и придуманные шефом слоганы цитировались в газетах, на радио и еще черт знает где, а он так и не поехал за присужденным ему каннским “Львом”, все некогда ему было, и “Льва” получал Федька!

Самым убийственным было то, что все идеи шефа казались простыми и аскетичными до идиотизма, ничего не было в них такого, чего нельзя было бы повторить, разобрать по частям, разложить по полочкам, но вот беда – разложив, их невозможно было собрать обратно! И повторить невозможно – похоже, да, похоже, пожалуй, но вот не то, не то!..

“Мы, гении, – говорил Троепольский, – всегда неповторимы”. И непонятно было – шутит он или нет.

Посмотрим, как ты теперь пошутишь, избалованный скверный мальчишка! Гений, твою мать!

А Федька подозревал. Давно подозревал, и приходилось прятаться, улыбаться, хвостом вилять, “отводить подозрения”! Опасность миновала – больше его подозревать некому. Все остальные “гении”, которых Троепольский подбирает себе под стать, дальше собственных Макинтошей не видят ничего, и слава богу!

Сайт искрился и переливался на мониторе, и смотреть на него было невыносимо. Можно и вовсе не смотреть. Все в порядке. Дело почти сделано.

Бабахнула тяжелая металлическая дверь в отдалении, и потянуло сквозняком. Паника рухнула откуда-то сверху и почти придавила его. Стало трудно дышать. Мокрые пальцы поехали по выпуклой спинке компьютерной мыши и нажали что-то вовсе не нужное.

Кто это может быть?! Охранник?! Что ему надо?! Сотрудники?! Нет, не может быть, все давно ушли!

Сайт на мониторе горел, как жар-птица из сказки, и пальцы все промахивались, никак не могли потушить его.

Шаги. Ковер глушит звук, но все-таки слышно. Шаги. Очень близко. Нет, это не охранник. Это свои.

То есть те, кто работает здесь, какие еще свои! Нет никаких своих!

Попасться?! Вот так, в последнюю минуту, бездарно и пошло проиграть только потому, что кому-то из “гениев” пришла фантазия ночью вернуться на работу?!

“Нет. Нет! Нет!!!” – Кто-то будто визжал в голове. Визжал, и корчился, и изнемогал от страха.

Что-то словно заскреблось очень близко, и волосы у него на макушке встали дыбом.

– …Гуччи, ты где?! Гучинька, иди сюда. Я больше не могу, я домой хочу. Гуччи!

Полина Светлова, любовница шефа, шпионка, доносчица, карьеристка и мужененавистница.

У женщины не может быть рост метр восемьдесят пять. Фотомодели не в счет, живьем их все равно никто и никогда не видел. Она не должна быть умнее окружающих мужчин – или она их возненавидит, или они возненавидят ее. Она не должна носить странные очки и обтягивающие джинсы. Она не должна “находиться на особом положении” только потому, что когда-то начальник с ней спал.

И именно она явилась, чтобы всему помешать и все разрушить!

– Гуччи, мальчик, ты чего?!

Двери в конторе никогда не закрывались – Троепольский не закрывал и всех приучил. Длинная темная тень, похожая на скорпионью, задрожала на сером ковре – дьявольская собака была уже на пороге. Тень почти касалась ножки кресла.

Прыжок, стремительное движение – тень шарахнулась, словно скакнула, – мерцание сайта на мониторе, шаги совсем рядом.

Есть только один шанс. Только один удар.

– Гуччи!

Она замерла на пороге – ее сломанная пополам тень доставала до Макинтоша. Сайт все горел, как жар-птица из сказки.

– Господи боже мой, – отчетливо прошептала она и откинула за плечо черную прядь волос. Выражения лица было не разобрать, сильный свет из коридора бил ей в спину.

Собака тявкнула. Она может помешать.

Всего только один удар.

– Кто здесь? – Голос неуверенный, какой-то детский. – Кто-нибудь здесь есть?!

О да! Есть.

Стремительное движение, чтобы не раздумывать и не отступить.

Дверь вдруг что есть силы ударила Полину в переносицу, так что она покачнулась на каблуках и стала валиться на спину, и удар в лицо догнал ее. Что-то хрустнуло – арбуз хрустел, когда отец весело резал его длинным хлебным ножом, – короткий и хриплый взвизг, и все.

Только темнота и тишина, и внутри темноты и тишины блеск уралмашевского сайта.

* * *

Кажется, дождь пошел, решила она. Лицу было тепло и мокро.

Интересно, где я уснула, если на меня льет дождик? Или я в отпуске?

Что-то странное творилось вокруг, что-то неестественное, и сразу было не сообразить, что она лежит на полу и смотрит вверх, и смотреть ей неудобно. Что-то мешает.

Она подняла руку – рука была словно чужая – и дотронулась до лица. Лицо было теплым и мокрым, потом она нащупала что-то твердое и острое. Сняла со щеки что-то, блеснувшее изломанным краем под светом мощных лампочек.

Кусок стекла. Разбились очки. И как только она подумала про очки, сразу все вспомнилось – светящийся в темноте монитор.

Гуччи, залаявший в глубине комнаты, и странное чувство, словно кто-то смотрит на нее из темноты.

Наверное, и в самом деле смотрел. Ждал. Примеривался.

Стало так больно, что она вдруг заплакала, слезы сами по себе полились из глаз, Полина вяло подумала: хорошо, что они льются, значит, у нее остались глаза.

Что-то тоненько зазвенело рядом с ней, и она не сразу поняла, что это Гуччи скулит.

– Гучинька, – пробормотала Полина и не узнала своего голоса. – Гучинька, ты жив?

Она не видела его и не знала, почему тот скулит – потому, что жив, или потому, что умирает, и эта мысль заставила ее подняться. Очень осторожно она повернулась и встала на четвереньки. Черные волосы сосульками болтались у нее перед носом, и от их колыхания у нее так закружилась голова, что пришлось зажмуриться и опереться рукой о стену, чтобы не упасть лицом в серый ковер, который вдруг приблизился прямо к глазам.

Значит, глаза все-таки целы.

Слезы капали и казались почему-то черными.

Нет, сказал кто-то внутри Полины. Они не черные. Они темно-красные, от крови.

Из глаз у нее течет кровь.

Она поползла и выбралась в коридор. На полу, прямо под дверью валялась ее сумка и – отдельно от нее – мобильный телефон.

Забыв про Гуччи, Полина подобрала мобильник, села спиной к стене и нажала кнопку.

Сейчас. Потерпи. Еще немного.

Долго никто не отвечал, а потом трубку вдруг сняли.

– Ты что, с ума сошла?! Я три ночи подряд не спал.

– Приезжай. – Куда?!

Он ничего не понимал. Наверное, она его разбудила, и, если он бросит трубку, она ни за что не сможет позвонить еще раз, потому что у нее просто не хватит сил на это.

– Приезжай. Я на работе. Только прямо сейчас. Он помолчал.

– Что случилось?

– Я не знаю. Но, если у тебя есть бинт или пластырь, захвати. Пожалуйста.

– Бинт или пластырь, – повторил Троепольский. Голос у него изменился: – Что случилось?!

Она осторожно положила на колени трубку с голосом Троепольского внутри, прислонилась затылком к стене – стало еще больнее – и закрыла глаза, из которых по-прежнему капали кровавые слезы.

Так Полина сидела и ждала его, и ей казалось, что он все еще что-то говорит в трубке, и она знала, что, пока он там, ничего плохого с ней не случится.

Он приехал очень быстро? или ей так показалось? Когда она в следующий раз открыла глаза, прямо перед собой увидела его джинсовые колени.

– Черт побери, – пробормотал он и присел на корточки перед ней. – Полька, ты что?!

Это был очень глупый вопрос, глупее не придумаешь, но он так боялся за нее, пока бежал по ночному переулку, пока совал карточку в прорезь охранного автомата, пока мчался через двор, а потом по лестнице, и на площадке пришлось придержать рукой горло, потому что в нем колотилось сердце, угрожая порвать артерии, или вены, или что там еще есть такого?..

Из располосованной щеки Полины торчал острый кусок стекла, и Троепольский осторожно выдернул его – потекла тоненькая красная струйка, и ему страшно было вытереть ее или как-то задеть, прикоснуться к ней.

– Полька, надо в больницу. У тебя все лицо… в порезах.

– Мне надо умыться.

– Нет, нельзя. Что у тебя с глазами?

Она открыла глаза и посмотрела на него, потом медленно моргнула.

– Не закрывай глаза! – вскрикнул он испуганно, и она вытаращилась на него.

– Как же мне не закрывать?!

– А вдруг там стекло?

– Я пойду умоюсь.

– Да нельзя умываться! Нельзя, если там стекло!

– Проводи меня.

– Полька!!

Она опять, как давеча, встала на четвереньки и попыталась подняться, опираясь ладошкой о стену. Троепольский поддержал ее.

– Полька, я вызову “Скорую”!

Она не слышала его. Почему-то на ней не было туфель, и от этого он вдруг перепугался еще сильнее.

Сердце в горле, казалось, лопнуло, и его острые, как стекло, края перерезали все вены и артерии. Что-то горячее полилось внутрь.

– Полька, что, черт побери, здесь произошло?!

– Ты увез мои ключи от машины.

– Что?!

– Я искала в сумке, я же не знала, что ты их увез. Я все выложила, а потом оказалось, что я забыла на столе ключи от квартиры. Я вернулась, а тут… кто-то был.

– Кто?! Кто тут был, Полька?!

Полина покачала головой – она так и не рассмотрела. Видела только светящийся монитор, на котором царил шикарный Федин сайт, и больше ничего. В комнате было темно.

Она вошла в темную комнату, потому что Гуччи забежал внутрь, и она никак не могла его выловить. И как только она вошла, дверь со всего размаха вдруг врезалась ей в лицо, а потом… потом… врезался кулак.

Этот кулак, летящий прямо в ее беззащитные глаза, она запомнила очень хорошо, как в замедленной съемке – сантиметр за сантиметром, и все ближе и ближе, и потом что-то отвратительно хрустнуло, как хребет ящерицы, на которую наступил сапог.

Полина рванулась, и от неожиданности Троепольский выпустил ее. Она добежала до узенькой белой дверки, распахнула ее и ощупью открыла кран. Вода веером полетела в белую раковину, и Полина, держась двумя руками за стену, сунула под кран лицо.

Стало больно и очень холодно. Вода, спиралью уходившая в белую раковину, была красной. Зато ее перестало тошнить.

Господи, как унизительно!..

Он вошел следом и прижал ее боком к себе, и она смогла отлепить от стены ладони – на чистом кафеле остались красные пятна. Щеки перестало колоть, и вода из красной превратилась в нежно-розовую, и Троепольский сунул ей салфетку, толстую и мягкую.

– Только не вытирай ничего. Промокни просто! Полина послушно промокнула и посмотрела на себя в зеркало.

Порезов было несколько, и все они еще потихоньку сочились – в основном вокруг глаз и один на веке, довольно глубокий. Глаза были целы, наверное потому, что она видела, как к ней приближается кулак, как на замедленном показе знаменитого нокаута Майка Тайсона, и успела зажмуриться.

Впрочем, если бы ударил Тайсон, вряд ли после этого она смогла бы рассматривать себя в зеркало.

– Полина.

Слева порезов было почему-то больше, чем справа, наверное, потому, что тот, кто ударил ее, не был левшой.

– Полина!

Федор Греков был левшой – впрочем, не совсем. Он очень гордо рассказывал всем, что у него “право-левая симметрия”, и с ложками и вилками он хорошо управляется обеими руками.

– Полина.

Она повернулась и посмотрела на Троепольского. В черных андалузских глазах были беспокойство и досада, словно он сердился на нее за то, что она попала в такое неприятное положение.

Или на самом деле сердился?

– Расскажи мне быстро, что случилось. Только внятно.

Она переступила ногами. Холодно было стоять в одних носках на ледяном кафеле. Троепольский посмотрел вниз.

– Где твои туфли?

– Не знаю.

– Тебя что… насиловали?

– На мне нет туфель, а не штанов, – сказала она сердито, и у него чуть-чуть отлегло от сердца.

– Что случилось?

Она приложила к веку салфетку, отняла ее и посмотрела. Кровь все еще шла. Троепольский достал из джинсов носовой платок, намочил и прижал сбоку к ее лицу. Она замерла и закрыла глаза – потому что, когда он прижимал ее порезы своим носовым платком, все ее страхи скукоживались и рассыпались в прах, как осенние листья в костре.

– Я вернулась за ключами от квартиры. Я их вытряхнула, когда искала ключи от машины, которые ты увез.

Он пожал плечами. Она не могла этого видеть, но поняла, что пожал.

– Точно увез. Ты стал как Федя.

– Я не как Федя! Может, я просто их не выложил, когда приехал.

– Может. Тут кто-то был, хотя охранники мне ни слова не сказали.

Охрана была далеко от них – стерегла комплекс зданий, два десятка офисов, объединенных общим забором и внутренним двориком с голубыми елями, советскими скамеечками и неработающим фонтаном в центре композиции. Перед железной дверью, преграждающий путь во владения Троепольского, тоже сидел охранник, но только днем, когда в офис то и дело ломился народ. На ночь оставались наружное наблюдение и хитрый автомат, в который, как в фильмах про Пентагон, нужно было вставлять карточку.

– Охранники могли и не знать, что тут кто-то остался. Он же не в окно влез, а просто… задержался после работы.

– Задержался, – повторила Полина, и ее опять затошнило. – Гуччи убежал. Я пошла его искать и увидела, что работает компьютер. В большой комнате.

“Большой комнатой” именовалось помещение, где сидело большинство сотрудников, не обремененных личными кабинетами. Таковых насчитывалось человек двадцать.

– Забавно.

– Забавно, – согласилась она. – Но самое забавное, что в компьютере был уралмашевский сайт. Который пропал.

– Стало быть, он не пропал.