Карта и территория Уэльбек Мишель

8

После недолгих препирательств вернисаж назначили на среду, и декабря, – Мэрилин сочла, что это идеальная дата. Каталоги, напечатанные в порядке особой срочности в итальянской типографии, прибыли как раз вовремя. Получились элегантные и даже шикарные книги, – «нечего на них экономить», категорически заявила Мэрилин, которой Франц буквально в рот смотрел, вот странно, таскаясь за ней из зала в зал, как собачонка, пока она делала необходимые звонки.

Положив у входа стопку каталогов и проверив развеску полотен, они обнаружили, что им совершенно нечем заняться до открытия, назначенного на семь часов вечера, и галерист занервничал; он напялил забавную расшитую рубаху словацкого крестьянина, выпустив ее поверх черных джинсов Diesel. Мэрилин что-то еще невозмутимо уточняла по мобильнику, как ни в чем не бывало снуя между картинами, и Франц следовал за ней по пятам. It’s a game, it’s a million dollar game*.

* Это игра, игра на миллион долларов (англ.).

К половине седьмого Джед, обалдев от суеты своих сподвижников, заявил, что пойдет прогуляться, «просто погуляю, прошвырнусь на свежем воздухе, не волнуйтесь, мне полезно».

Его заявление грешило чрезмерным оптимизмом – он понял это сразу, как вышел на бульвар Венсена Ориоля. Гипермаркет «Казино» и заправка Shell были единственными заметными в округе очагами жизнедеятельности, социальными, если угодно, предложениями, призванными пробудить желание, счастье, радость. Эти местные достопримечательности Джеду были давно знакомы; долгие годы он являлся постоянным клиентом «Казино», потом, правда, переключился на «Франпри» на бульваре Л’Опиталь. Что касается заправки Shell, то ее он тоже знал как облупленную: по воскресеньям он частенько пополнял тут свои запасы чипсов Pringles и минеральной воды Нёраг, но сегодня он мог без них обойтись, после вернисажа был запланирован коктейль, все как у людей, они даже пригласили ресторатора.

И все-таки Джед зашел в «Казино» вместе с несколькими десятками других покупателей, тут же обратив внимание на очевидные усовершенствования. Возле книжного отсека, на прилавке с прессой, предлагался широкий выбор ежедневных газет и журналов. Свежая итальянская паста в ассортименте поражала своим разнообразием, ничто, судя по всему, не могло притормозить победное шествие свежей итальянской пасты; но, главное, в зоне фуд-корта появился новенький, с иголочки, великолепный салат-бар самообслуживания, причем некоторые из полутора десятков наименований выглядели более чем аппетитно. Ради этого ему захотелось сюда вернуться; ради этого ему зверски захотелось сюда вернуться, как сказал бы Уэльбек, об отсутствии которого Джед вдруг остро пожалел, стоя перед салат-баром, где несколько женщин среднего возраста с недоверчивыми минами обсуждали калорийность ингредиентов. Он знал, что писатель разделяет его пристрастие к супермаркетам, поистине супермаркетам, любил он повторять, и его мечту, чтобы в более или менее утопическом будущем в результате слияния разных сетей образовался бы единый тотальный гипермаркет, удовлетворяющий всю совокупность человеческих потребностей. Вот бы хорошо зайти вместе в обновленный «Казино» и пихать друг друга локтями, заметив целые стеллажи прежде не существовавших продуктов либо новый метод этикетирования, такой исчерпывающий и понятный!

Не нахлынули ли на него, часом, дружеские чувства к Уэльбеку? Ну это было бы преувеличением, да и вообще Джед полагал, что не способен на чувства такого рода: он прожил отрочество и первую половину юности, не попав в сети слишком пылких дружб, хотя именно эти периоды жизни считаются наиболее благоприятными для их расцвета; в общем, маловероятно, что приятельские отношения ни с того ни с сего возникнут теперь, на склоне лет. Но так или иначе Джед рад был с ним познакомиться, а главное, ему очень понравился текст Уэльбека, он даже подумал, что автор проявил поразительную интуицию, при явном отсутствии у него знаний о живописи. Разумеется, Уэльбека пригласили на вернисаж; он ответил, что «постарается зайти», из чего следовало, что шансы увидеть его близки к нулю. Когда Джед общался с ним по телефону, тот предвкушал предстоящее обустройство нового дома: два месяца назад, совершая своеобразное сентиментальное паломничество в деревню, где прошло его детство, Уэльбек обнаружил, что дом, в котором он вырос, выставлен на продажу. Сочтя это «настоящим чудом» и знаком судьбы, он тут же, не торгуясь, купил его и перевез вещи, большая часть которых, кстати, так и не была распакована, и теперь обживался. Короче, ни о чем другом он говорить не мог, и картина Джеда, судя по всему, интересовала его меньше всего; однако Джед обещал доставить ее лично через недельку после вернисажа, чтобы запоздалые журналисты успели посмотреть выставку полностью.

В семь двадцать, подходя к галерее, Джед увидел – благо, окна были огромные, – что между его полотнами прохаживаются человек пятьдесят. То есть посетители пришли к началу, видимо, это хороший знак. Мэрилин заметила его издалека и победно потрясла кулаком в его сторону.

– Тут вся тяжелая артиллерия… – шепнула она, когда он подошел. – Тяжелее не бывает…

И правда, в двух шагах от него Франц беседовал с Франсуа Пино* и его восхитительной спутницей, возможно иранского происхождения, помогавшей ему в управлении фондом. Галерист беспорядочно размахивал руками и явно был не в своей тарелке, так что у Джеда даже мелькнуло желание броситься ему на выручку, но он вовремя вспомнил то, что знал всегда и что несколько дней назад ему прямо в лицо заявила Мэрилин: он прекрасен, когда молчит.

* Франсуа Пино (род. 1936) – французский предприниматель, коллекционер и меценат. В 2010 г. занимал 77-ю строчку в списке богатейших людей планеты по версии Forbes.

– Это еще что…- добавила пиарщица. – Видишь того мужика в сером?

Она указала на молодого человека лет тридцати с умным лицом и к тому же шикарно одетого – его костюм, рубашка и галстук светло-серых тонов были подобраны с тончайшим вкусом. Он стоял перед «Журналистом Жан-Пьером Перно, проводящим редакционное совещание», довольно старой картиной, на которой Джед впервые изобразил своего героя в окружении коллег по работе. Он помнил, что она далась ему с трудом, сотрудники Жан-Пьера Перно слушали указания своего харизматичного руководителя с забавной смесью благоговения и гадливости, и он почти полгода бился над выражением их лиц. Но это полотно словно освободило его, сразу после него он взялся за «Архитектора Жан-Пьера Мартена, оставляющего пост главы компании» и прочие многофигурные композиции, местом действия которых был мир труда.

– Этот парень – персональный байер Романа Абрамовича в Европе, – сообщила Мэрилин. – Я уже видела его в Лондоне и Берлине, но вот в Париже никогда; во всяком случае, не в галереях современного искусства. Хорошо бы к концу вернисажа у тебя появились потенциальные покупатели, – продолжала она. – Их мир тесен, они сразу примутся взвешивать и прикидывать, что почем. Для чего, само собой, необходимы минимум два человека. А их тут… – очаровательная шаловливая улыбка, к изумлению Джеда, мгновенно превратила ее в девчонку, – а их тут трое… Видишь вон того дяденьку перед картиной Бугатти? – Она кивнула на пожилого человека в плохо скроенном черном костюме, с тонкими седыми усиками на измученном одутловатом лице. – Это Карлос Слим Элу, мексиканец ливанского происхождения. На вид не бог весть что, не спорю, но он заработал кучу денег на телекоммуникациях и по разным версиям занимает третье или четвертое место в рейтинге самых состоятельных людей мира. Кроме того, он коллекционер…

То, что Мэрилин называла картиной Бугатти, было в действительности «Инженером Фердинандом Пихом, посещающим производственные мастерские в Молсхайме», где выпускались «бугатти-вейрон 16.4», самые быстрые и самые дорогие автомобили в мире. Оснащенные W-образным 16-цилиндровым двигателем мощностью 1001 лошадиная сила с четырьмя турбонагнетателями, они разгоняются с нуля до 100 км в час за 2,5 секунды, достигая максимальной скорости в 407 км в час. Никакие существующие в продаже покрышки не способны выдерживать такое ускорение, и «Мишлену» пришлось специально для этой машины разработать особый состав резины.

Слим Элу простоял перед картиной по меньшей мере минут пять, почти не двигаясь, только отходил или приближался на несколько сантиметров. Он избрал, отметил про себя Джед, идеальное расстояние для созерцания картин такого формата; по всему видно, настоящий коллекционер.

Потом мексиканец повернулся и пошел к выходу; он ни с кем не поздоровался и не заговорил.

Когда он проходил мимо, Франсуа Пино бросил на него желчный взгляд; да уж, в схватке с таким соперником шансы бретонского бизнесмена были незавидны. Не удостоив его ответным взглядом, Слим Элу сел на заднее сиденье черного лимузина «мерседес», припаркованного перед галереей.

Теперь к картине Бугатти подошел эмиссар Романа Абрамовича. И правда, любопытная вышла вещь. За несколько недель до того, как приступить к ней, Джед купил на блошином рынке в Монтрейе за смешные деньги – по цене макулатуры, не более того, – подшивки старых номеров французских журналов «Пекин информасьон» и «Китай строится», и в его картине угадывались бескрайние просторы и вольное дыхание в стиле китайского соцреализма. Небольшая группка инженеров и механиков, выстроившись широким клином, сопровождает Фердинанда Пиха, посещающего мастерские, точь-в-точь, – заметит позже один особо въедливый арт-критик, нарывший горы документов, – как группа агрономов и крестьян-середняков, следующих за Мао Цзэдуном на акварели из 122-го номера «Китай строится», озаглавленной «Все на уборку заливного риса в провинции Хунань!». Впрочем, как давно подметили другие искусствоведы, Джед тогда в первый и последний раз попробовал писать акварелью. Инженер Фердинанд Пих, опережая своих спутников на пару шагов, кажется, не идет, а плывет, словно паря в нескольких сантиметрах над светлым эпоксидным полом. На трех алюминиевых монтажных рамах размещены шасси «бугатти-вейронов» на разных стадиях сборки; на заднем плане за стеклянными стенами открывается потрясающий вид на Вогезы. По забавному совпадению, замечает Уэльбек в своем тексте для каталога, городок Молсхайм и вогезские пейзажи вокруг уже фигурировали на фотографиях мишленовских и спутниковых карт, которыми Джед десять лет назад открыл свою первую персональную выставку.

Это замечание, сделанное Уэльбеком походя, – ибо, обладая умом сугубо рациональным, если не ограниченным, он наверняка усмотрел в отмеченном сходстве хоть и курьезную, но случайность, – вдохновит Патрика Кешишьяна на пламенную статью, еще более мистическую, чем обычно; явив нам Господа, творящего мир рука об руку с человеком, пишет он, художник, завершая свой путь к инкарнации, являет нам теперь Господа, сошедшего в люди. Вдалеке от гармонии небесных сфер Всевышний решил «повкалывать в поте лица своего», дабы отдать дань уважения, самим фактом своего чудесного присутствия, святости труда человеческого. Будучи подлинным Богом и подлинным человеком, Он кладет на алтарь трудящихся масс жертвенный дар своей пламенной любви. В позе механика слева, покинувшего рабочее место, чтобы следовать за инженером Фердинандом Пихом, как не узнать, настаивает автор статьи, позу Петра, оставляющего свои сети в ответ на призыв Христа: «Идите за Мною, и Я сделаю вас ловцами человеков». И даже в отсутствии на картине самой «бугатти-вейрон 16,4» на последнем этапе сборки, он усматривает намек на Небесный Иерусалим.

«Монд» статью не приняла, а Пепита Бургиньон, заведующая отделом, пригрозила даже, что уволится, если газета опубликует этот поток «елейного ханжества»; зато ее собирался напечатать в следующем месяце «Арт-Пресс».

– Да похер нам теперь эта пресса. Наша судьба решается в другом месте, – подвела итоги Мэрилин, когда Джед уже начал волноваться, что Пепита Бургиньон упорно его игнорирует.

Часов в десять, когда ушли последние посетители и официанты уже сворачивали скатерти, Франц в изнеможении рухнул на пластиковый стул, стоявший у входа в галерею.

– Ну, бля, я в ауте. В полном ауте. – Весь вечер, не закрывая рта, он, не щадя себя, неутомимо рассказывал всем желающим о творческом пути Джеда и об истории своей галереи; что касается самого Джеда, то он лишь время от времени одобрительно кивал.

– Принеси пивка, будь добр. Там в холодильнике, в подсобке.

Джед вернулся с ящиком «Стеллы Артуа» Франц тут же залпом осушил бутылку прямо из горлышка, прежде чем заговорить снова.

– Ну вот, теперь остается ждать предложений, – сказал он. – Подобьем бабки через неделю.

9

Когда Джед вышел к паперти церкви Нотр-Дам де ла Гар, внезапно посыпал мелкий ледяной дождик, словно предупреждая его о чем-то, и так же внезапно, буквально через несколько секунд, прекратился. Он поднялся по ступеням к двустворчатым, как всегда открытым настежь дверям; внутри было пусто. Поколебавшись, Джед повернул обратно. Улица Жанны д’Арк спускалась к бульвару Венсена Ориоля, над которым нависала наземная линия метро; вдалеке виднелся купол Пантеона. Небо приобрело глухой стальной оттенок. В сущности, ему нечего было сказать Господу; не сейчас, во всяком случае.

На площади Насьональ не было ни души, за голыми деревьями маячили плотно пригнанные друг к другу прямоугольные башни университетского центра Тольбиак. Джед свернул на улицу Шато-де-Рантье Он пришел с опережением графика, но Франц уже сидел в кафе, взяв традиционный бокальчик красного, явно далеко не первый. Судя по его всклокоченной шевелюре и багровому лицу, он не спал уже несколько недель.

– Итак, – начал он, как только Джед сел, – у меня есть заявки почти на все картины. Я поднял цены, могу, видимо, поднять еще немножко, короче, средняя цена установилась на уровне пятисот тысяч.

– Что?

– Что слышал: пятисот тысяч евро.

Франц нервно теребил пряди взлохмаченных седых волос; Джед раньше не замечал за ним этой привычки. Он залпом осушил бокал и заказал следующий.

– Если я начну продавать немедленно, – продолжал он, – мы заработаем тридцать миллионов евро; ну типа того.

В кафе воцарилась тишина. Рядом с ними тощий старик в сером плаще посапывал в компании кружки пива с пиконом. Жирнючая бело-рыжая собачка-крысоловка, последовав примеру хозяина, тоже задремала у его ног. Снова полил ненавязчивый дождик.

– Ну и? – спросил Франц через минуту. – Что мне делать? Продавать?

– Как хочешь.

– То есть как это как хочешь, черт побери! Ты понимаешь, какие это деньги? – Он так кричал, что старик вздрогнул и проснулся; собака, с трудом поднявшись, разворчалась в их адрес.

– Пятнадцать миллионов евро… Каждому по пятнадцать миллионов, – продолжал Франц уже тише, сдавленным голосом. – И у меня такое ощущение, что тебе от этого ни горячо ни холодно.

– Ну что ты, извини, – поспешил ответить Джед. – Скажем, я в состоянии шока, – добавил он, помолчав.

Франц посмотрел на него со смешанным чувством недоверия и брезгливости.

– Ладно, о’кей, – решился он. – Я не Ларри Гагосян*, у меня не те нервы.

– Ты, разумеется, прав, – согласился Джед, выдержав минутную паузу. И снова воцарилось молчание, нарушаемое лишь похрапыванием крысоловки, которая, успокоившись, снова улеглась у ног хозяина.

* Ларри Гагосян – крупный американский галерист.

– За какую картину… – заговорил наконец Франц, – за какую картину, по-твоему, дают больше всего?

Джед на мгновение задумался.

– Может, за «Билла Гейтса и Стива Джобса…» – предположил он.

– Именно. Какой-то американский маклер, чуть ли не от самого Джобса, предложил аж полтора миллиона евро. Уже давно… – сказал Франц напряженным голосом, в котором сквозило отчаяние, – уже давно арт-рынком правят богатейшие предприниматели планеты. А сегодня им впервые выпал случай приобрести не просто самые что ни на есть авангардные, в эстетическом плане, полотна, но еще и с собственным изображением. Не представляешь, сколько бизнесменов и промышленников пристает ко мне, чтобы ты написал их портрет. Мы вернулись в старорежимные времена придворных живописцев… Ну, в общем, я хочу сказать, что на тебя вовсю идет охота. Ты по-прежнему собираешься подарить Уэльбеку его портрет?

– Конечно. Я же обещал.

– Как тебе будет угодно. Неслабый такой подарок. За семьсот пятьдесят тысяч евро… Заметь, он его заслужил. Его текст сыграл важную роль. Он подчеркивает последовательность и системность твоего творчества, благодаря чему тебя не причисляют к новым фигуративистам и прочей шушере… Само собой, я оставил картины не на складе в Эр-и-Луар, а снял сейфы в банке. Я выпишу тебе бумагу, можешь забрать портрет Уэльбека когда угодно.

– Тут кое-кто заходил ко мне, – продолжал Франц не сразу. – Одна русская девушка, полагаю, ты знаешь, о ком речь. – Он вынул визитную карточку и протянул ее Джеду. – Чертовски красивая девушка…

Вечерело. Джед накинул куртку, предварительно убрав визитку во внутренний карман.

– Подожди, – сказал Франц. – Прежде чем ты уйдешь, я хочу убедиться, что ты врубился в то, что происходит. Я получил пять десятков звонков от предпринимателей, возглавляющих список самых богатых людей планеты. Иногда звонили помощники, но в основном они объявлялись лично. И все они жаждут, чтобы ты написал их портрет. И все предлагают минимум миллион евро.

Джед надел наконец куртку и вынул бумажник, чтобы расплатиться.

– Я тебя приглашаю, – хмыкнул Франц. – Не надо, не отвечай, я отлично знаю, что ты скажешь. Попросишь дать тебе время на размышление, а потом позвонишь и откажешься. А потом вообще перестанешь писать. Ты в своем репертуаре, как в эпоху мишленовских карт: вкалываешь годами, один как сыч, не покладая рук, а когда твои работы выставляются, ты все посылаешь к черту, едва добившись успеха.

– Ну это разные вещи. Тут меня заклинило на «Дэмиене Херсте и Джеффе Кунсе, деливших арт-рынок».

– Да, знаю. Поэтому, собственно, я и решился на организацию выставки. Я, кстати, очень рад, что ты не закончил ту картину. Хотя идея сама по себе мне нравилась, в ней ощущалась какая-то историческая уместность, это было бы вполне метким описанием ситуации, сложившейся в искусстве в определенный момент. Действительно, своеобразный раздел имел место: с одной стороны – фан, секс, китч и святая простота, с другой – трэш, смерть, цинизм. Но в твоем случае картину наверняка истолковали бы как произведение второстепенного художника, завидующего успеху более состоятельных собратьев; впрочем, мы дожили до того, что успех, в терминах рынка, оправдывает и узаконивает все что угодно, подменяя собой разнообразные теории, и никто, решительно никто, не видит дальше своего носа. Вот сейчас ты мог бы позволить себе написать эту картину, поскольку на данный момент ты самый дорогой французский художник; но я уверен, что ты ее не напишешь, более того – сменишь курс. Может статься, ты перестанешь писать портреты, а то и просто завяжешь с фигуративной живописью или вообще с живописью как таковой и вернешься к фотографии, кто знает…

Джед промолчал. Старик за соседним столом встряхнулся от дремы, встал и направился к выходу; собака с трудом ковыляла за ним, покачивая тучным тельцем на коротких лапках.

– При любом раскладе, – сказал Франц, – знай, что я останусь твоим галеристом. Что бы ни случилось.

Джед кивнул. Хозяин кафе вышел из подсобки, зажег неоновые лампы над стойкой и кивнул Джеду; Джед кивнул ему в ответ. Они были его постоянными клиентами, можно сказать – старыми клиентами, но никакого панибратства между ними не возникало. Хозяин заведения забыл уже, что лет десять назад позволил Джеду сфотографировать себя и свое кафе, тем самым вдохновив его на создание «Клода Ворийона, хозяина бара с табачным отделом», второй по счету картины из серии основных профессии, за которую американский биржевой маклер только что предложил триста пятьдесят тысяч евро. Он считал Джеда и Франца нетипичными клиентами – они слишком выделялись на фоне здешних завсегдатаев и возрастом, и принадлежностью к иному социальному слою, иначе говоря – не имели отношения к ядру целевой аудитории.

Джед поднялся, спрашивая себя, когда же он теперь увидится с Францем, и осознал внезапно, что стал богатым человеком. Когда он уходил, Франц спросил вдогонку:

– Ты что делаешь на Рождество?

– Ничего, ужинаю с отцом, как обычно.

10

Обычно, да необычно, подумал Джед по дороге к площади Жанны д’Арк. По телефону ему показалось, что отец ужасно подавлен, настолько, что даже предложил отменить традиционный ужин. «Не хочу никому быть в тягость». Внезапное обострение рака прямой кишки привело к неизбежному выбросу отходов, сообщил он с мазохистским смакованием. Теперь ему придется поставить искусственный анус. Уступив настояниям Джеда, отец согласился с ним повидаться при условии, что сын пригласит его к себе. «Видеть уже не могу эти рожи…»

Дойдя до Нотр-Дам де ла Гар, Джед, поколебавшись, вошел внутрь. Поначалу он решил, что церковь пуста, но, приближаясь к алтарю, заметил чернокожую девушку лет восемнадцати, а то и моложе; благоговейно сложив руки, она преклонила колени перед статуей Богоматери и что-то усердно шептала. Уйдя с головой в молитву, она не обратила на него внимания. Белые брюки из тонкой ткани, невольно отметил Джед, очень удачно обтягивали выпяченную в коленопреклоненной позе попку. Неужели грехи замаливала? Или просила за больных родителей? Возможно, и то и другое. Она явно была рьяной христианкой. Все же вера в Бога весьма практичная штука: если ты не в состоянии помочь ближнему, – а это в жизни часто случается, да, собственно, только так оно и бывает, взять хотя бы отцовский рак, – всегда можно помолиться за него.

Ему стало неловко, и он вышел. Над улицей Жанны д’Арк сгущались сумерки, красные огоньки машин медленно удалялись в сторону бульвара Венсена Ориоля. Купол Пантеона вдалеке утопал в каком-то непостижимом зеленоватом свете, словно небесные пришельцы начали массивное наступление на Париж и пригороды. В это самое мгновение в городе, несомненно, умирали люди.

Как бы то ни было, назавтра в это же время Джед занимался тем, что зажигал декоративные фигурные свечи и раскладывал на своем рабочем столе лососину, запеченную в раковинах, пока площадь Альп неторопливо погружалась во мрак. Отец обещал прибыть к шести часам.

Он позвонил снизу в одну минуту седьмого. Джед нажал на кнопку домофона и, пока отец поднимался на лифте, сделал несколько глубоких, размеренных вдохов.

Он слегка коснулся шершавых щек отца, который застыл посреди комнаты. – Садись, садись, – сказал Джед.

Отец подчинился и присел на кончик стула, застенчиво оглядываясь. Он никогда, внезапно осознал Джед, никогда у меня не бывал. Ему пришлось даже предложить отцу снять пальто. Тот еле выдавил из себя улыбку, с видом человека, который силится показать, что отважно переносит ампутацию. Джед собрался было открыть шампанское, но у него дрожали руки, и он едва не уронил бутылку, вынимая ее из морозилки; с него градом лил пот. Отец по-прежнему улыбался застывшей улыбкой. Он был энергичным, а порой и строгим руководителем компании с пятьюдесятью служащими, нанимал и увольнял подчиненных, заключал контракты на сотни, если не на миллионы евро. Но близость смерти пробуждает смирение, и сегодня вечером он прежде всего хотел, чтобы все прошло как можно лучше, а главное – надеялся ничего не испортить, судя по всему, это стало отныне его единственным желанием в подлунном мире. Джеду удалось наконец откупорить шампанское, и он немного расслабился.

– Наслышан о твоих успехах, – сказал отец, поднимая бокал. – Выпьем за твой успех.

Мы на верном пути, тут же подумал Джед, чем не повод для дружеской беседы, и он пустился в рассказы о своих картинах, о работе, начатой уже лет десять назад, о своем стремлении изобразить посредством живописи разнообразные винтики и шестеренки, от которых зависит функционирование общества. Регулярно подливая в бокалы сначала шампанского, потом вина, Джед легко и непринужденно проболтал почти час, пока они управлялись с закусками, купленными накануне навынос в гастрономической лавочке. И лишь на следующий день он поймал себя на мысли, что ничего подобного никому никогда раньше не говорил. Отец слушал внимательно, время от времени задавая вопросы, у него было по-детски удивленное и заинтересованное выражение лица, в общем, все шло отлично вплоть до самого сыра, когда вдохновение Джеда иссякло и отец, словно поддавшись силе тяжести, снова впал в болезненное уныние. Но ужин все-таки взбодрил его, и он проронил вполголоса, даже не расстроенно, а скорее недоверчиво покачав головой: «Охренеть… искусственный анус…»

– Знаешь, – начал он, и по его интонации было понятно, что он слегка опьянел, – в каком-то смысле я даже рад, что твоя мать не дожила до этого. Уж такая она была вся рафинированная, элегантная… Физического распада она бы не вынесла.

Джед замер. Вот оно, подумал он. Вот оно, приехали, – по истечении стольких лет отец наконец заговорит. Но тот уловил, как изменилось его лицо. – Я не собираюсь прямо сейчас тебе сообщать, почему твоя мать покончила с собой! – громко и рассерженно произнес он, четко выговаривая каждое слово. – Не собираюсь, потому что сам ничего не знаю! – И он тут же успокоился, как-то съежился даже.

Джед был весь в поту. Или просто в квартире стало слишком жарко, отопление совсем забастовало, его невозможно было отрегулировать, и он всякий раз боялся, что нагреватель опять сломается, но теперь-то он разбогател и сможет переехать, ведь так и поступают люди, когда у них заводятся деньги, пытаясь улучшить бытовые условия, только куда, собственно, переезжать? У Джеда не было никаких ярко выраженных жилищных предпочтений. Нет, лучше уж он останется тут, разве что пора бы уже взяться за ремонт или хотя бы сменить нагреватель. Он встал и рискнул подвигать туда-сюда регулятор. Отец что-то бормотал, сонно покачивая головой. Джед вернулся к нему. Надо бы взять его за руки, приобнять или что-нибудь еще в этом роде, да, но как? Он никогда этого не делал.

– Искусственный анус, – снова пробормотал тот мечтательным голосом. – Я знал, что она была недовольна нашей жизнью но неужели это уважительная причина для самоубийства? Я тоже был недоволен жизнью и, признаюсь тебе, не ожидал, что, будучи архитектором, ограничусь строительством дурацких курортных комплексов для дебильных туристов под надзором нечистых на руку и до ужаса пошлых промоутеров; ну что тут скажешь, работа есть работа… Может, она просто не любила жизнь, и все тут. Больше всего меня потряс рассказ соседки, которая случайно с ней столкнулась прямо перед этим. Она возвращалась с покупками, возможно, именно тогда она купила яд, – мы так, кстати, и не узнали, как ей это удалось. Так вот, соседка сказала, что она выглядела счастливой, невероятно радостной и счастливой. У нее был вид, уточнила она, человека, который собирается в отпуск. Она отравилась цианистым калием и, судя по всему, умерла мгновенно; я совершенно уверен, что она не мучилась.

Он замолчал, и молчание длилось так долго, что Джед чуть в обморок не упал. Ему уже чудились бескрайние луга, травка, трепещущая на легком ветерке, и свет вечной весны. Он очнулся внезапно, отец все так же качал головой и что-то бормотал, продолжая нелегкий внутренний спор с самим собой. Джед замешкался – в его планы входил еще десерт: в холодильнике дожидались своей очереди политые шоколадом профитроли. Вынуть их? Или, наоборот, постараться разузнать наконец о самоубийстве матери? Он-то, в сущности, почти не помнил ее. А отцу пришлось все это пережить. Он решил повременить немного с профитролями.

– У меня никогда не было других женщин – сказал отец бесцветным голосом. – Ни одной, никогда. Я даже желания такого не испытывал. – И он снова затряс головой, забормотал.

Джед все-таки отважился достать профитроли. Отец изумленно взглянул на них, словно на совершенно неведомый объект, встречу с которым ничто в его жизни не предвещало. Он взял один профит-роль и покрутил в пальцах, всматриваясь в него так же пытливо, как если бы это была собачья какашка; но в итоге все-таки положил его в рот.

Затем последовали две-три минуты безмолвного исступления, когда они оба хватали один за другим профитроли прямо из декоративной коробки от кондитера и яростно, не нарушая молчания, тут же сжирали их. Когда это безумие улеглось, Джед предложил выпить кофе. Отец сразу согласился.

– Я бы выкурил сигаретку… – сказал он. – У тебя найдется?

– Я не курю. – Джед вскочил. – Давай я сбегаю. На площади Италии допоздна открыт бар, где продают сигареты. И вообще… – Он посмотрел на часы, с удивлением обнаружив, что всего восемь.

– Думаешь, они работают в Рождество?

– Попытка не пытка.

Джед надел пальто. Когда он вышел, резкий порыв ветра хлестнул его по щекам; в ледяном воздухе кружились снежинки, было, наверное, градусов десять мороза. Бар на площади Италии как раз закрывался. Хозяин, недовольно ворча, вернулся за прилавок.

– Что вам?

– Сигареты.

– Какие?

– Не знаю. Хорошие.

Тот бросил на него измученный взгляд.

– «Данхилл»! «Данхилл» и «Житан»! И зажигалку!

Отец сидел в той же позе, съежившись на стуле, и даже не пошевелился, когда открылась дверь. Но все-таки вытянул сигарету из пачки «Житан», с любопытством посмотрел на нее и зажег.

– Я двадцать лет не курил… – заметил он. – А теперь – какая разница? – Он несколько раз затянулся. – Крепкие, – сказал он. – Хорошо. В юности мы все курили. На рабочих совещаниях, в кафе, бесконечно спорили и курили. Странно, как все меняется…

Он отпил коньяку, который сын поставил перед ним, и снова умолк. В тишине Джед слышал яростное завывание ветра. Он взглянул в окно: густой водоворот снежинок превратился в настоящую метель.

– Мне кажется, я всю жизнь мечтал стать архитектором, – заговорил отец. – В детстве я увлекался животными, как, наверное, все дети, и на дежурные вопросы взрослых отвечал, что хочу стать ветеринаром, когда вырасту, но меня тогда уже привлекала архитектура. В десять лет, помню, я попробовал построить гнездо для ласточек, которые проводили лето в сарае. Я вычитал в энциклопедии, что они вьют гнезда, скрепляя их землей и слюной, и целыми днями трудился над ним не покладая рук… – Его голос дрогнул, он снова запнулся, и Джед обеспокоенно взглянул на него; глотнув коньяку, отец продолжал: – Но они так и не захотели селиться в моем гнезде, так и не захотели. Они вообще перестали гнездиться в сарае… – И старик вдруг заплакал, слезы текли по его лицу, и это было ужасно.

– Папа, – воскликнул Джед, совсем растерявшись, – папа… – Казалось, тот не может сдержать рыданий. – Ласточки никогда не селятся в гнездах, сделанных человеком, – быстро проговорил он, – это просто невозможно. Стоит человеку дотронуться до их гнезда, как они покидают его и вьют другое.

– Ты откуда знаешь?

– Прочел несколько лет назад в книге о поведении животных, когда собирал материал для одной картины.

Все он наврал, ничего такого он не читал, зато отец тут же расслабился и затих. Ну надо же, подумал Джед, больше шестидесяти лет он жил с таким камнем на душе! И вся его карьера прошла, наверное, под этим гнетом!

– После лицея я поступил в Школу изящных искусств в Париже. Мама забеспокоилась, ей хотелось, чтобы я учился на инженера; но твой дед очень меня поддержал. Я думаю, у него тоже были творческие амбиции, но ему так и не представилась возможность фотографировать что-либо кроме первого причастия и свадеб…

Джед не помнил, чтобы отец занимался чем-то, кроме чисто технических проблем, или финансовых, в последнее время. Мысль о том, что он тоже окончил Школу изящных искусств и что архитектура относится к творческим профессиям, ошеломила и смутила его.

– Да, я тоже хотел стать художником… – сварливо, почти злобно буркнул отец. – Но не тут-то было. В пору моей юности, ведущим направлением был функционализм, к тому моменту он доминировал уже не одно десятилетие, и после Ле Корбюзье и Ван дер Роэ в архитектуре не произошло никаких значимых событий. Все новые города и населенные пункты, построенные в пятидесятых- шестидесятых годах, несли на себе следы их влияния. Я и еще несколько человек в Школе хотели заниматься чем-то другим. Не отвергая, по сути дела, примат функционализма или определение дома как «машины для жилья», мы оспаривали само понятие жилища. Ле Корбюзье был «продуктивистом», как все марксисты и либералы. Он изобретал для человека квадратные, утилитарные офисные здания, без никаких там украшательств; жилые дома мало чем от них отличались, если не считать дополнительных служб – детского сада, бассейна, спортивного зала; дома и офисы соединялись переходами. В своей жилой ячейке человек имел право на чистый воздух и свет, это страшно важно для его идеи; свободное пространство между рабочими и жилыми структурами было отдано под дикую природу – леса и реки, – по его замыслу, видимо, человечьи семьи должны были прогуливаться там по воскресеньям, в общем, так или иначе он оберегал это пространство и, будучи своего рода экологом-первопроходцем, полагал, что человечество вполне может ограничиться типовыми жилыми модулями, которые вписываются в пейзаж, но не видоизменяют его. Какой это все-таки чудовищный примитив, поразительный регресс по сравнению с любым сельским видом, тонким, сложнейшим, постоянно меняющимся калейдоскопом лугов, полей, лесов и деревень. Его замыслы – плод хамского, тоталитарного ума. Ле Корбюзье казался нам тогда тоталитарным хамом, падким на уродство; но победили его принципы, отметив собой весь двадцатый век. На нас же повлиял скорее Шарль Фурье… – Он улыбнулся, заметив удивленный взгляд сына. – Первым делом мы, конечно, усвоили его сексуальные теории, весьма причудливые, надо отметить. Его истории о планетарных вихрях, факиршах и феях рейнской армии нельзя понимать буквально, даже странно, что у Фурье нашлись последователи, принимавшие его всерьез и собиравшиеся и впрямь построить новую модель общества, опираясь на труды учителя. Если видеть в нем только мыслителя, разобраться в этом невозможно, в его мыслях сам черт ногу сломит, но Фурье ведь, в сущности, не мыслитель, а гуру, первый в своем роде, и, как ко всем гуру, успех пришел к нему не в результате осознанного приятия его теории, а, напротив, благодаря тотальному непониманию вкупе с непоколебимым оптимизмом, особенно в сексуальном плане, – люди страсть как нуждаются в сексуальном оптимизме. А на самом деле главной темой Фурье, занимавшей его в первую очередь, был вовсе не секс, а организация производства. Он задает себе основополагающий вопрос: почему человек работает? Как получается, что, занимая определенное место в общественной организации, он готов держаться за него и выполнять задания шефа? Либералы отвечали, что причиной всему банальная жажда наживы, но мы не считали этот ответ исчерпывающим. А марксисты вообще ничего не отвечали, их это совсем не интересовало, поэтому, собственно, коммунизм и потерпел неудачу: стоило убрать финансовый стимул, как люди перестали работать, начали халтурить, прогулы достигли небывалого масштаба; коммунизму так и не удалось наладить производство и распределение самых элементарных материальных благ. Фурье застал еще старый режим и прекрасно понимал, что научные исследования и технический прогресс существовали задолго до появления капитализма и люди уже тогда работали не покладая рук, ишачили, можно сказать, и вовсе не ради наживы – ими двигало нечто гораздо более расплывчатое в глазах современного человека, а именно любовь к Господу, например у монахов, или просто-напросто честь мундира.

Отец остановился, заметив, что теперь Джед слушает его очень внимательно. – Да, – продолжал он, – я понимаю, это имеет некоторое отношение к тому, что ты пытался выразить своими картинами. У Фурье полно галиматьи, и в целом это нечитабельно, но все же в его книгах можно еще что-то почерпнуть. Ну, во всяком случае, мы так думали…

Он умолк, окунувшись в воспоминания. Порывы ветра стихли, уступив место тихой звездной ночи; на крышах лежал толстый слой снега.

– Я был молод, – наконец произнес он с каким-то кротким недоумением. – Возможно, тебе трудно это понять, потому что ты родился в состоятельной семье. Так вот, я был молод, собирался стать архитектором, жил в Париже, и море мне было по колено. И не только мне одному, Париж был в то время веселым городом, и нам казалось, что мы способны переделать мир. Тогда-то я и познакомился с твоей матерью, она училась в консерватории по классу скрипки. У нас сложилась теплая компания, все художники. Ну вылилось это в какие-нибудь четыре-пять коллективных статей в архитектурном журнале. Мы, как правило, писали политические тексты, заявляя, что сложносочиненному, разветвленному и многослойному по своему строению обществу, вроде того, что предлагал создать Фурье, должна соответствовать сложносочиненная, разветвленная и многослойная архитектура, предполагающая индивидуальное творчество. Мы обрушивались на Ван дер Роэ, создателя пустых пространств с подвижными перегородками, которые послужат в дальнейшем моделью для корпоративного open space, а главное – на Ле Корбюзье, неутомимо проектировавшего поистине лагерные зоны, поделенные на одинаковые камеры, пригодные разве что, подчеркивали мы, для образцовой тюрьмы, и то не факт. Наши статьи наделали шума, их процитировал аж сам Делез; но в поисках работы мы разбрелись по крупным архитектурным фирмам, и жизнь сразу стала гораздо менее увлекательной. Мое финансовое положение быстро улучшилось, в те годы работы хватало – Франция строилась на всех парах. Я купил дом в Ренси по сходной цене, мне дал наводку один застройщик, наш клиент. Я считал, что здорово придумал, тогда это был приятный городок. Хозяин оказался стариканом, судя по всему, интеллигентным, в неизменном сером костюме-тройке и с цветком в петлице – цветок он всякий раз менял на свежий. Он словно вышел прямо из бель эпок, ну, в крайнем случае, из тридцатых годов, и совсем не вписывался в окружающую среду. Его скорее можно было встретить, ну не знаю, на набережной Вольтера… но уж никак не в Ренси. Бывший университетский профессор, специалист по эзотерике и истории религий, он, если мне не изменяет память, был помешан на каббале и гностиках, но изучал их весьма своеобразно, глубоко презирая, например, Рене Генона. «Этот придурок Ге-нон» – вот так он о нем отзывался. Насколько я помню, он написал парочку критических статей о его книгах. Он так никогда и не женился и, как говорится, жил ради работы. В одном общественно-научном журнале я прочел его эссе, в котором он излагал довольно любопытные мысли о Судьбе и возможности разработать новую религию, основанную на принципе синхроничности. Его библиотека уже сама по себе оправдывала цену, по которой продавался дом, мне кажется, в ней было не меньше пяти тысяч томов на французском, английском и немецком. Там-то я и открыл для себя Уильяма Морриса.

Он запнулся, увидев, как изменился в лице Джед.

– Ты читал Уильяма Морриса?

– Нет, папа. Но я тоже жил в этом доме и помню библиотеку… – Он вздохнул. – Не понимаю, почему ты ждал столько лет, чтобы мне все это рассказать, – произнес он после паузы.

– Потому что я, видимо, скоро умру, – просто ответил отец, – ну не прямо сейчас, не послезавтра, но мне недолго осталось, это ясно… – Он огляделся и почти задорно улыбнулся. – Можно мне еще коньячку? – Джед тут же подлил ему. Он закурил «Житан» и с наслаждением вдохнул дым. – А потом твоя мать забеременела тобой. В конце срока начались осложнения, пришлось делать кесарево. Врач объявил, что она больше не сможет иметь детей, кроме того, у нее на теле остались довольно неприглядные шрамы. Ей очень тяжело пришлось; знаешь, она ведь была красавицей… Нам жилось не так уж плохо вместе, мы никогда всерьез не ссорились, но, честно говоря, я слишком мало с ней разговаривал. Кроме того, мне кажется, ей не следовало бросать скрипку.

Помню, я возвращался с работы на своем «мерседесе», было уже часов девять вечера, но пробки у Порт-де-Баньоле еще не рассосались, и вдруг, непонятно почему, может быть при виде офисных небоскребов «Меркуриаль» – в то время я работал над похожим проектом, крайне уродливым и скучным, – короче, я увидел себя в машине, посреди шумной развязки, прямо напротив этих тошнотворных строений и понял внезапно, что больше так не могу. Мне было около сорока, моя профессиональная жизнь удалась, но я понял, что больше так не могу. В один миг я решил создать собственную фирму и заняться архитектурой, так, как я ее понимаю. Я вполне отдавал себе отчет, что будет нелегко, но мне не терпелось хотя бы попробовать, пока я жив. Я обзвонил бывших соучеников по Школе изящных искусств, но все уже так или иначе устроились, жили своей жизнью, очень даже успешной, и рисковать им не больно-то и хотелось. Тогда я взялся за дело сам. Связался с Бернаром Ламарш-Ваделем* – мы с ним познакомились за несколько лет до того и, в общем, понравились друг другу, – и он представил меня приверженцам свободной фигуративности** – Комба, Ди Роза… Не помню, я уже говорил тебе об Уильяме Моррисе?

* Бернар Ламарш-Вадель (1949-2000) – французский писатель, поэт, арт-критик, коллекционер и фотограф.

** Свободная фигуративность – художественное течение, появившееся в начале 80-х годов во Франции.

– Да, папа, только что, пять минут назад.

– Правда? – Он затих, и на его лице мелькнуло растерянное выражение. – Попробую «Данхилл»… – Он несколько раз затянулся. – Тоже неплохо; не «Житан», но все равно неплохо. Не понимаю, почему все вдруг бросили курить.

Он замолчал и с наслаждением докурил сигарету. Джед ждал. Где-то вдалеке, за окном, одинокий клаксон пытался вывести «Он родился, божественное дитя», но ошибался и начинал заново; и снова воцарилась тишина, концерт клаксонов не состоялся. На крышах Парижа недвижно лежал плотный снежный покров; в этой тишине есть что-то бесповоротное, подумал Джед.

– Уильям Моррис был близок к прерафаэлитам, – продолжал отец, -вначале к Габриэлю Данте Россетти, потом к Берн-Джонсу, которому остался верен до самого конца. Глубинная идея прерафаэлитов заключалась в том, что искусство начало приходить в упадок сразу после Средних веков, а в самом начале Возрождения вообще порвало с какой-либо духовностью, аутентичностью, став сугубо производственной и коммерческой деятельностью, а так называемые великие мастера Возрождения, будь то Боттичелли, Рембрандт или Леонардо да Винчи, вели себя как обычные коммерческие директора; по образу и подобию Джеффа Кунса и Дэмиена Херста, так называемые великие мастера Возрождения железной рукой управляли мастерскими с полусотней, а то и сотней помощников, которые неутомимо выдавали на-гора картины, скульптуры и фрески. Сами они ограничивались общим руководством, подписывали законченное произведение, а главное, пиарились с тогдашними спонсорами – всякими принцами и папами. Прерафаэлиты, как и Уильям Моррис, считали, что надо отказаться от разделения прикладных и изящных искусств, а также замысла и исполнения: любой человек, в меру своих способностей, может производить красоту, не важно в какой форме – картины, одежду, мебель; и каждый человек точно так же имеет право окружать себя красивыми предметами в повседневной жизни. Это убеждение не мешало ему активно участвовать в деятельности социалистических организаций, его страшно привлекали движения за освобождение пролетариата; а в общем, он всего лишь намеревался покончить с системой массового производства. Любопытно, что Гропиус, основывая Баухаус, придерживался тех же идей, будучи при этом куда менее политически ангажированным, духовность волновала его гораздо больше, хотя, по сути дела, он тоже был социалистом. В «Манифесте Баухауса», в 1919 году, он заявляет, что собирается стереть различия между художником и ремесленником, провозглашая право на красоту для всех – точь-в-точь программа Уильяма Морриса. Но Баухаус, постепенно скатываясь в массовое производство, становился все более функциональным и продуктивистским; Кандинский и Клее казались белыми воронами в среде преподавателей, и к тому моменту, когда Геринг закрыл школу, она уже полностью перешла на обслуживание капиталистического производства.

Мы были не так уж и политизированы, но идеи Уильяма Морриса помогли нам освободиться от запретов, которые Ле Корбюзье наложил на любую форму орнаментации. Помню, Комба поначалу заартачился, прерафаэлиты были совсем не в его вкусе, но даже он вынужден был признать красоту узоров, нарисованных Уильямом Моррисом для обоев, и когда он наконец понял, о чем именно идет речь, то пришел в полнейший восторг. Он с превеликим удовольствием придумывал узоры для обивочных тканей, обоев и фризов, которые потом были использованы в целой группе зданий. Но в то время представители свободной фигуративности были слишком одиноки, доминировал по-прежнему минимализм, а граффити еще не существовало, во всяком случае, об этом не говорили. Одним словом, мы подготовили проектную документацию по всем более или менее интересным предложениям, выставленным на конкурс, и стали ждать…

Отец снова замолчал, как будто зависнув в своих воспоминаниях, потом как-то скис, уменьшился, сдулся на глазах, и Джед вдруг понял, с каким пылом и страстью он говорил. Никогда, даже в детстве, он не слышал, чтобы отец так говорил, – и уже никогда, подумал он, он так не заговорит, – только что на его глазах отец в последний раз пережил надежду и провал, соткавшие историю его жизни. Человеческая жизнь – это, в сущности, не бог весть что, ее можно свести к весьма ограниченному числу событий, и сейчас Джед наконец по-настоящему осознал горечь отца, потерянные годы, рак и стресс, да и самоубийство жены.

– Функционалисты занимали главенствующие позиции во всех конкурсных комиссиях, – мягко заключил отец. – Мы бились как рыба об лед, мы все бились как рыба об лед. Комба и Ди Роза не сразу ослабили хватку, в течение нескольких лет они звонили мне – узнать, не сдвинулось ли что-то с места… Потом, поняв, что надеяться не на что, сосредоточились на своей живописи. А я вынужден был согласиться на заурядный проект. Первым заказом был Порт-Амбарес, ну и пошло-поехало – я занялся возведением курортных комплексов. Свои собственные чертежи я рассовал по папкам, они так и лежат в шкафу в моем кабинете в Ренси, можешь съездить посмотреть… – Он сдержался и не добавил «когда я умру», но Джед прекрасно его понял.

– Поздно уже, – вздохнул отец, выпрямляясь на стуле.

Джед взглянул на часы: было четыре утра. Отец встал, зашел в туалет, потом вернулся и надел пальто. За эти две-три минуты у Джеда возникло мимолетное противоречивое ощущение, что либо их отношения вступили в новую фазу, либо, наоборот, они уже никогда не увидятся. Поскольку отец стоял перед ним как вкопанный, в выжидательной позиции, Джед сказал:

– Я вызову такси.

11

Когда Джед проснулся утром 25 декабря, Париж был весь в снегу; на бульваре Венсена Ориоля, пройдя мимо нищего с густой всклокоченной бородой и бурой от грязи кожей, он положил в его плошку два евро, потом вернулся, добавил еще 10 евро бумажкой; тот издал удивленное бурчание. Джед стал богатым человеком; металлические арки наземного метро нависали над стихшим, мертвенным пейзажем. Днем снег растает, под ногами будет слякоть и грязные лужи; потом город оживет, но в замедленном темпе. Между Рождеством и Новым годом, двумя горячими точками, в коммерческом и человеческом плане, проходит бесконечная неделя, которая есть не что иное, как затянувшийся простой – жизнь снова забьет ключом, с удвоенной силой, только к вечеру 31 декабря.

Вернувшись домой, он изучил визитку Ольги: Мишлен TV, авеню Петра Первого Сербского, главный редактор. Она тоже, не приложив особых усилий, добилась профессионального успеха; но замуж не вышла, и от этой мысли ему почему-то стало неловко. Все эти годы он, сам не отдавая себе в том отчета, воображал, что она встретила любимого человека или, по крайней мере, живет семейной жизнью где-то в России.

Он позвонил ей на следующий день, перед обедом, полагая, что все в отпуске, но ошибся: через пять минут ожидания заполошная секретарша ответила ему, что Ольга на совещании, но она сообщит ей о его звонке.

Шли минуты, он неподвижно сидел у телефона, все больше нервничая. Напротив него на мольберте стоял портрет Уэльбека – он забрал его утром из банка. От слишком пронзительного взгляда писателя Джеду стало не по себе. Он встал лицом к мольберту. Семьсот пятьдесят тысяч евро… – подумал он. Бред какой-то. Но и Пикассо тоже бред, можно сказать, полный бред, если вообще существуют градации бреда.

В ту минуту, когда он направился на кухню, зазвонил телефон. Джед бросился к нему и снял трубку. У Ольги не изменился голос. Голоса у людей не меняются, не более чем выражение глаз, во всяком случае. В водовороте тотального физического крушения, к которому сводится старость, лишь голос и взгляд остаются болезненными, но неопровержимыми свидетельствами стойкости характера, стремлений, желаний и всего того, из чего состоит личность человека.

– Ты заходила в галерею? – спросил он, просто чтобы начать разговор на нейтральной территории, и сам изумился, что его собственная живопись стала вдруг нейтральной территорией.

– Да, и мне очень понравилось. Это… оригинально. Ничего похожего я в жизни своей не видела. Впрочем, я всегда знала, что ты – талант.

За этим последовало ничем не замутненное молчание.

– Французик ты мой… – сказала Ольга, но ее ирония плохо скрывала подлинное волнение, и Джеду опять стало неловко, он понял, что вот-вот расплачется. – Successful* французик…

* Успешный (англ.).

– Может, увидимся?- быстро предложил Джед. Кто-то должен был первым решиться произнести эти слова, вот он и решился.

– У меня ужасно много работы на этой неделе.

– Правда? Почему?

– Мы запускаем передачи со второго января. Мне еще массу всего надо уладить. – Она задумалась на несколько мгновений. – На канале организуют новогодний корпоратив. Могу тебя пригласить. – Она снова замолчала. – Я была бы рада, если бы ты пришел.

В конце дня он получил от нее мейл со всеми подробностями. Гостей ждали у Жан-Пьера Перно, в Нейи, на бульваре Саблон. Вечеринка оказалась тематической. «Регионы Франции», оригинальная мысль.

Джед считал, что все знает о Жан-Пьере Перно, однако заметка в Википедии преподнесла ему парочку сюрпризов. Ему сообщили, например, что популярный телеведущий является автором ряда трудов. Кроме «Франции и ее ароматов», «Франции и ее праздников» он порадовал читателей сочинением «В самом сердце наших регионов» и «Потрясающими кустарными промыслами» в двух томах. Все произведения вышли в издательстве «Мишель Лафон».

Джед был удивлен хвалебным, почти дифирамбическим тоном статьи. Насколько он помнил, Жан-Пьера Перно иногда все-таки критиковали; сегодня, судя по всему, критика не стояла на повестке дня. Гениальность Жан-Пьера Перно, подчеркивалось в первых строках, проявилась в его понимании того, что после восьмидесятых годов «бабла и понтов» публика жаждет экологии, аутентичности и вечных ценностей. При том, что Мартену Буигу* нельзя не поставить в заслугу тот факт, что он оказал доверие Перно, 13-часовые новости на Первом канале, несомненно, несут отпечаток выдающейся личности прозорливого телеведущего. Начиная выпуск с изложения новостей дня – жестоких, животрепещущих, лихорадочных, безумных, – Жан-Пьер Перно ежедневно исполняет свою поистине мессианскую роль, увлекая напуганного и потрясенного телезрителя в заповедные сельские уголки, где человек, отдаваясь ритму годового цикла, ведет идиллическую жизнь в гармонии с природой… 13-часовые новости – это не просто информационная программа, а настоящее шествие со звездой, завершающееся пением псалмов. Автор статьи, признаваясь, что сам является католиком, не скрывал при этом, что Weltanshauung** Жан-Пьера Перно, идеально сопрягавшееся с образом сельской Франции, «старшей дочери Церкви», вполне вписалось бы и в пантеизм, достигая – бери выше – поистине эпикурейской мудрости.

* Мартен Буиг – президент французской промышленной группы Bouygues, один из богатейших людей Франции.

** Мировоззрение (нем.).

На следующее утро, зайдя в книжный магазин France Loisirs в торговом центре на площади Италии, Джед купил первый том «Потрясающих кустарных промыслов». Деление на главы подчинялось незамысловатому принципу – каждая из них соответствовала определенному сырью: глина, камень, металл, дерево… Автор, судя по всему (книга в основном состояла из фотографий, и чтение шло довольно бойко), не был приверженцем пассеизма. Систематически датируя появление различных кустарных промыслов, равно как и периоды их усиленного развития, Жан-Пьер Перно выступал апологетом не столько косности, сколько медленного прогресса. Тут можно найти точки соприкосновения идей Жан-Пьера Перно и Уильяма Морриса, подумал Джед, если отвлечься, само собой, от социалистической подкладки последнего. Большинство телезрителей относили Жан-Пьера Перно скорее к правым, хотя в своих ежедневных новостных программах он неизменно проявлял поразительную деонтологическую осторожность. Его трудно было даже заподозрить в близости к партии «Охота, рыбалка, природа, традиции», образованной в 1989-м, ровно через год после того, как Перно воцарился в 13-часовых новостях Первого канала. В самом конце восьмидесятых произошел, видимо, какой-то перелом, решил Джед, радикальный исторический перелом, никем в тот момент не замеченный, как это обычно и бывает. Он хорошо помнил придуманный Жаком Сегела* слоган «Спокойная сила», который неожиданно привел к переизбранию Франсуа Миттерана в 1988-м. А также плакаты, изображавшие эту дряхлую петенистскую мумию на фоне деревенских колоколен. Ему тогда было тринадцать лет, и он впервые в жизни обратил внимание на политический лозунг и вообще на президентскую кампанию.

* Жак Сегела (род. 1934) – известный французский имиджмейкер, специалист по избирательным технологиям.

Жан-Пьер Перно, являвшийся самым показательным и долговременным компонентом этого невиданного идеологического пируэта, никогда не позволял себе использовать свой огромный авторитет в целях построения политической карьеры; он так и остался в лагере entertainers. Даже усов не отрастил, в отличие от Ноэля Мамера*. Перно если и стоял на тех же позициях, что и Жан Сен-Жосс, первый председатель «Охоты, рыбалки, природы, традиций», то никогда публично его не поддерживал. Собственно, и Фредерика Ниу, его преемника, тоже.

* Ноэль Мамер (род. 1948) – французский политический деятель, депутат от партии зеленых, бывший тележурналист.

Фредерик Ниу родился в 1967 году в городе Валансьен и в возрасте четырнадцати лет, в день вручения ему свидетельства об окончании коллежа, получил в подарок от отца свое первое ружье. Обладатель диплома по углубленному изучению международного экономического и европейского права, а также национальной обороны и европейской безопасности, Ниу преподавал административное право на юридическом факультете в Камбре; кроме того, он являлся президентом Ассоциации охотников на голубей и перелетных птиц Севера. В 1988 году победил в рыболовном соревновании, организованном в департаменте Эро, поймав карпа nakin весом 7,256 кг. Двадцатью годами позже пустил под откос партию, которую сам же возглавил, ошибочно заключив союз с Филиппом де Вилье*, чего охотники юго-запада Франции, известные антиклерикалы и сторонники скорее социалистического или радикального направления, никогда ему не простили.

* Филипп де Вилье (род. 1949) – французский политический деятель, выходец из старинной аристократической семьи, лидер правой националистической партии «Движение за Францию».

Тридцатого декабря, в середине дня, Джед позвонил Уэльбеку. Писатель был в отличной форме; он сообщил ему, что целый час рубил дрова. Рубил дрова? Да, у себя дома, в Луаре, у него там есть камин. И еще собака, двухгодовалая дворняга, которую он забрал в Рождество из приюта Общества защиты животных в Монтаржи.

– Что вы делаете вечером тридцать первого? – спросил Джед.

– Да ничего особенного; в настоящий момент перечитываю Токвиля. Знаете, в деревне рано ложатся спать, а уж зимой и подавно.

У Джеда мелькнула мысль пригласить его, но он вовремя спохватился, понимая, что не может никого звать на чужую вечеринку; в любом случае писатель наверняка отказался бы.

– Я вам привезу ваш портрет, как и обещал. В начале января.

– А, да, портрет… Прекрасно, прекрасно. – Ему, судя по всему, было глубоко наплевать на это.

Они вполне мило побеседовали еще несколько минут. В голосе автора «Элементарных частиц» промелькнуло нечто, что Джед никогда раньше в нем не замечал и совершенно не ожидал услышать, он даже не сразу понял, в чем дело, потому что уже давно ни в чьем голосе не слышал ничего подобного: писатель был счастлив.

12

По обе стороны крытого входа в особняк Жан-Пьера Перно стояли на страже вандейские крестьяне, вооруженные вилами. Джед протянул одному из них распечатанное приглашение и вошел в мощенный брусчаткой квадратный двор, освещенный факелами. Человек десять гостей направлялись к двум распахнутым дверям, ведущим в залы приемов. В вельветовых штанах и куртке из симпатекса, купленной в СА, Джед чувствовал себя ужасно underdressed: все женщины тут были в длинных платьях, мужчины по большей части в смокингах. В двух шагах впереди себя он заметил Жюльена Леперса в сопровождении потрясающей негритянки, выше его на целую голову; на ней было переливающееся белое платье в пол с золотистой отделкой и глубоким, до самой попы, вырезом сзади; свет факелов отбрасывал шаловливые блики на ее обнаженную спину. Массовик-затейник, в любимом смокинге, который он всегда надевал на специальные передачи «для высших школ», иначе говоря, в своей спецовке, был поглощен препирательствами с краснорожим недомерком со злобным взглядом, судя по его виду – весьма высокопоставленным. Джед прошел мимо них в первый зал, где его встретили протяжные стенания десяти бретонских волынщиков, как раз затянувших какую-то вымученную, нескончаемую кельтскую песнь, от которой у него мгновенно заболели уши. Он сбежал от них в соседний зал, где взял сосиски, ароматизированные эмменталем, и бокал гевюрцтраминера «позднего сбора», любезно предложенные двумя эльзасскими официантками в чепчиках и красно-белых передниках, повязанных вокруг талии; они сновали с подносами между гостями, и ему показалось, что они похожи как две капли воды, а может, девушки просто были близняшками.

Гостевая зона состояла из четырех следующих друг за другом просторных салонов с восьмиметровыми по меньшей мере потолками. Джед никогда еще не видел такой гигантской квартиры; он и не подозревал, что такие гигантские квартиры бывают на свете. Возможно, кстати, внезапно осенило его, это лишь жалкая каморка по сравнению с резиденциями покупателей его картин. Гостей тут было сотни две-три, и завывание волынок постепенно потонуло в гуле голосов. Джед испугался, что ему сейчас станет дурно, и, опершись на столик фуршетной линии с продуктами из Оверни, взял ассорти из копченой колбасы с лагийольским сыром на шпажках и бокал сен-пурсена. Мощный торфяной запах сыра слегка привел его в чувство, он залпом допил вино, попросил еще один бокал и снова начал продираться сквозь толпу. Ему стало жарко, надо было оставить куртку в гардеробе, она уж совсем никак не вязалась с дресс-кодом, посетовал он, все мужчины нарядились в вечерние костюмы, все без исключения, с отчаянием повторил он себе, и в это мгновение столкнулся с Пьером Бельмаром* в брюках из синего тергаля с зеленым отливом и белой рубашке с жабо, покрытой жирными пятнами. Брюки держались на широких подтяжках цветов американского флага. Джед, любезно протянув руку французскому королю телепокупок, которую тот с изумлением пожал, продолжил свой путь, слегка успокоившись.

* Пьер Бельмар (род. 1929) – французский писатель, радио- и телеведущий, актер, продюсер телевизионных программ.

Он набрел на Ольгу минут через двадцать. Она стояла у окна, полускрытая шторой, и увлеченно беседовала с Жан-Пьером Перно, явно на профессиональные темы. Говорил в основном он, сопровождая свои слова резкими взмахами правой руки; время от времени она сосредоточенно и внимательно кивала, изредка вставляя какие-то замечания или возражения. Две полоски из кремовой ткани со стразами, завязанные сзади на шее, закрывали грудь, пресекались где-то на уровне пупка, схваченные брошкой из серебристого металла в виде солнца, и плавно переходили в коротенькую обтягивающую юбку, тоже инкрустированную стразами, из-под которой виднелась застежка белого пояса для подвязок. Чулки, тоже белые, были на удивление тонкими. Старение, во всяком случае внешнее, далеко не непрерывный процесс, жизнь можно определить как некую последовательность ступеней, разделенных крутыми провалами. Встречаясь с человеком, выпавшим из поля нашего зрения много лет назад, мы часто склонны считать, что он сильно сдал; либо, напротив, нам кажется, что он ничуть не изменился. Впечатление обманчивое, ведь подспудная деградация проторивает себе дорожку сначала внутри организма и потом уже вылезает на свет божий. За прошедшие десять лет Ольга не сошла со ступени лучистой красоты, хотя счастья ей это не прибавило. Да он и сам, подумал Джед, не сильно изменился с тех пор, он же, как говорится, дело делал, впрочем, не только не встретив своего счастья, но даже и не имея его в планах.

Когда Жан-Пьер Перно умолк, отпив глоток муската «Бом де Вениз», Ольга отвела взгляд и внезапно заметила его, неподвижно ожидающего в толпе гостей. Нескольких секунд может хватить если не на то, чтобы решилась судьба, то уж во всяком случае на наметку ее генеральной линии. Ольга слегка дотронулась до плеча своего начальника, извинилась и, в несколько прыжков добравшись до Джеда, поцеловала его прямо в губы. Потом отступила, взяв его за руки, и на мгновение они так и застыли молча.

Добродушно настроенный Жан-Пьер Перно во фраке от Артура ван Ашендонка, увидев, что они направляются к нему, буквально просиял. В эту минуту он производил впечатление человека, хорошо знающего жизнь и даже питающего к ней симпатию. Ольга познакомила их.

– Я вас знаю! – воскликнул ведущий, и улыбка его стала еще шире. – Идите за мной!

Быстро пройдя через последний салон и коснувшись походя руки Патрика Ле Лея* (который безуспешно пытался стать акционером телеканала), он повел их по коридору с высокими сводчатыми потолками и стенами из массивного известняка. Особняк Жан-Пьера Перно напоминал, пожалуй, романское аббатство с многочисленными коридорами и склепами. Они остановились перед тяжелой дверью, обитой рыжеватой кожей. – Мой кабинет, – пояснил телеведущий.

* Патрик Ле Лей (род. 1942) – бывший гендиректор Первого канала французского телевидения.

Он замер на пороге, предоставляя им возможность полюбоваться комнатой. На книжных полках красного дерева стояли путеводители всех времен и народов: гид Routard соседствовал с Guide Bleu, Le Petit Fute – с Lonely planet. На отдельных стойках красовались книги самого Жан-Пьера Перно, от «Потрясающих кустарных промыслов» до «Франции и ее ароматов». В застекленной витрине хранились пять «Золотых семерок»*, полученные хозяином за время его карьеры, по соседству со спортивными кубками неизвестного происхождения. Вокруг огромного письменного стола из махагони стояли глубокие кожаные кресла. Джед тут же узнал висевшую над столом фотографию из своей мишленовской серии, скромно освещенную галогенным светильником. Как ни странно, выбор ведущего пал не на какую-нибудь броскую, примитивно эффектную картинку, вроде его снимков Вердонского ущелья или горного карниза в департаменте Вар. Фотография с Гурне-ан-Бре в центре композиции была выполнена равномерной заливкой, без всяких световых эффектов и перспективы; Джед вспомнил, что снимал строго по вертикали. По однотипным белым, зеленым и коричневым пятнам пробегали симметричные ниточки департаментальных дорог. Ни один населенный пункт особо не выделялся на карте, казалось, все они в равной степени значимы; этот пейзаж выглядел спокойным и уравновешенным, почти абстрактным. Не исключено, подумал Джед, что он пронесся над этой местностью сразу после вылета из аэропорта Бове по дороге к Уэльбеку в Ирландию. Увидев тогда в реальности неприхотливое чередование лугов, полей и деревень, он тоже ощутил в них покой и безмятежную гармонию.

* «Золотая семерка» (Sept d’or) – премия французского телевидения.

– Я знаю, что теперь вы перешли на живопись, – продолжал Жан-Пьер Перно, – и написали мой портрет. Я, не скрою, сделал попытку его купить, но Франсуа Пино предложил такую цену, что мне было за ним не угнаться.

– Франсуа Пино? – Джед удивился. Картина «Журналист Жан-Пьер Перно проводит редакционное совещание», ничем, вроде бы, не примечательная, была написана в классической манере, что никак не отвечало вкусам дельца из Бретани, гораздо более wild. Он, видимо, решил разнообразить свою коллекцию. – Мне, возможно… – пробормотал он. – Простите… Мне, возможно, стоило установить преимущественное право покупки для модели.

– Рынок есть рынок, – сказал Перно, расплывшись в широкой радостной улыбке, без тени обиды, более того, он даже похлопал его по плечу.

Перно вел их в обратную сторону по сводчатому коридору, и фалды его фрака лениво плыли следом за ним. Джед взглянул на часы: было около полуночи. Они снова прошли через створчатые двери в салон. Тут шум и гам достигли апогея; прибыли новые гости, и теперь в приемных залах толпилось человек четыреста-пятьсот. В центре скромной кучки слушателей громко разглагольствовал пьяный в хлам Патрик Ле Лей; единолично завладев бутылкой шатонеф-дюпап, он лакал вино прямо из горлышка. Встревоженная Клер Шазаль* взяла его за локоть, пытаясь утихомирить, но гендиректор канала уже явно был по ту сторону добра и зла. «TF1 круче всех! – орал он. – Жан-Пьеровскому каналу я и полугода не дам! И М6 туда же, надеялись отпердолить нас своим „Лофтом“**, а мы удвоили ставки с „Ко Лантой“*** и вставили им по самые помидоры! По самые помидоры!» – повторил он и бросил бутылку через плечо; задев по башке Жюльена Леперса, она разбилась прямо у ног троих мужчин среднего возраста в костюмах-тройках казенного серого цвета, и те сурово на него уставились.

* Клер Шазаль – ведущая новостей Первого канала французского телевидения.

** Имеется в виду «Loft Story», реалити-шоу на французском телеканале М6.

*** «Ко Ланта» (Koh-Lanta) – реалити-шоу на Первом канале французского телевидения.

Не колеблясь ни минуты, Жан-Пьер Перно подошел к своему бывшему гендиректору и встал перед ним как вкопанный.

– Патрик, ты чуток перебрал, – спокойно произнес он; было видно, как напряглись у него мускулы под тканью фрака и окаменело лицо, словно он готовился к бою.

– О’кей, о’кей… – сказал Ле Лей с вялой покорностью. – О’кей, о’кей…

В эту минуту из соседнего салона раздался вибрирующий тенор небывалой мощи. К нему, без слов подхватывая ту же тему, присоединились баритоны, потом басы, а капелла. Многие повернулись в том направлении, узнав знаменитый ансамбль корсиканской полифонии. Двенадцать мужчин всех возрастов, в беретах, черных штанах и блузах, минуты две развлекали аудиторию своим вокальным искусством – пением, правда, это можно было назвать с большой натяжкой, скорее они испускали на редкость дикарский боевой клич. И вдруг разом смолкли. Стоя лицом к толпе гостей, Жан-Пьер Перно дождался тишины и, подняв руки, громко вскричал: «С Новым годом!» Взлетели в потолок первые пробки шампанского. Ведущий подошел к трем мужчинам в казенных серых костюмах и по очереди пожал им руку.

– Они из Совета директоров «Мишлена», – шепнула Ольга Джеду и тоже подошла к ним. – С финансовой точки зрения TF1 в подметки «Мишлену» не годится. Говорят, Буигу осточертело покрывать их убытки, – успела она добавить до того, как Жан-Пьер Перно представил ее.

– Я не сомневался, что Патрик устроит скандал… – объяснил он членам Совета директоров, – он не может пережить мой уход.

– А это доказывает, что наш проект никого не оставляет равнодушным, – отозвался самый пожилой из троих.

В эту минуту Джед заметил, что к ним приближается мужик лет сорока в спортивных штанах, трикотажной куртке с капюшоном и реперской бейсболке козырьком назад, в котором он, не веря своим глазам, узнал Патрика Форестье, пиар-менеджера «Мишлен-Франс».

– Ио! – крикнул он, обращаясь к трем директорам, и ударил каждого по ладони.

– Ио! – отозвались те по очереди, и тут начался полный бедлам, гул голосов внезапно усилился, баскский и савойский оркестры заиграли одновременно, Джед, весь в поту, еще несколько минут пытался следовать за Ольгой, которая с радушной улыбкой переплывала от одного гостя к другому, поздравляя всех с Новым годом, и по дружескому выражению их лиц он понял, что она обходит дозором свой staff.

Почувствовав, что его сейчас стошнит, он бросился во двор, где его благополучно вырвало на карликовую пальму. Ночь была на удивление теплой. Какие-то гости уже уходили, в том числе три члена Совета директоров «Мишлена». Откуда они вообще взялись? Интересно, остановились ли они все в одном отеле? Выстроившись клином, они молча, пружиня шаг, миновали вандейских крестьян, всем своим видом показывая, что власть и сегодняшняя мировая реальность в их руках. Чем не сюжет для картины, подумал Джед, вот они украдкой сбегают с вечеринки, а за их спинами хохочут и вопят звезды французского телевидения под предводительством Жюльена Леперса, в два счета устроившего конкурс блатных песен. Загадочный Жан-Пьер Перно в темно-синем костюме бесстрашно смотрит на происходящее, а не вяжущий лыка понурый Патрик Ле Лей тащится, спотыкаясь, по брусчатке, тщетно окликая членов Совета директоров «Мишлена», но те даже не думают обернуться и удостоить его взглядом. «Крутой поворот в истории западноевропейского телевидения» могла бы называться картина, которую Джед никогда не напишет. Пока что его снова вырвало – на самом донышке желудка еще плескались остатки желчи, ох, зря он, наверное, мешал креольский пунш с абсентом.

Патрик Ле Лей с окровавленным лбом полз перед ним по двору, потеряв всякую надежду догнать членов Совета директоров, которые сворачивали уже на авеню Шарля де Голля. Музыка стихла, из салонов доносились медленные пульсации савойского groove. Джед поднял глаза к небу и безразличным созвездиям. Появились духовные конфигурации нового типа, и что-то неумолимо видоизменялось в самой структуре аудио-визуального пейзажа Франции – Джед вывел это заключение из разговоров гостей, которые, разобрав пальто, неспешным шагом направлялись к воротам. Уловив на лету словосочетания типа «новая кровь» и «переходный экзамен», он понял, что речь идет об Ольге, которая, являясь как раз новинкой в пейзаже французского телевидения, пришла «от учредителей», – это был один из самых частых комментариев, не считая восторженных замечаний по поводу ее красоты. Его снова прихватило, и он мучительно срыгнул на пальму. Распрямившись, он увидел, что Ольга в манто из снежного барса смотрит на него с легкой тревогой.

– Пошли домой.

– Домой… к тебе?