Карта и территория Уэльбек Мишель

Эпилог

Через несколько месяцев Жаслен вышел на пенсию. То есть ему и полагалось уйти в это время, но до сих пор он собирался просить продления, на год или два по меньшей мере. Однако дело Уэльбека так потрясло комиссара, что его привычная вера в себя и свои профессиональные качества рассыпалась в прах. Никто ни в чем его не упрекал, напротив, его in extremis* возвели в ранг дивизионного комиссара; на новом посту он, конечно, мало что успеет, зато пенсия слегка увеличится. На отвальную, можно сказать отвальную «с размахом», пригласили всю Бригаду уголовного розыска, а префект полиции обещал даже произнести речь. Короче, его провожали с почестями, давая понять, что он был, в общем и целом, хорошим полицейским. Действительно, он тоже считал, что был достойным почестей полицейским, упорным полицейским во всяком случае, а упорство, между прочим, возможно, единственное качество человека, которое ценится не только в профессии полицейского, но и во многих других профессиях, во всех тех, по крайней мере, которые имеют отношению к понятию истины.

* В последний момент (лат.).

За пару дней до того, как он физически покинул офис, Жаслен пригласил Фербера на обед в маленький ресторанчик на площади Дофин. Был понедельник, 30 апреля, многие уехали на длинный уикенд, и Париж затих, а в ресторане сидели одни туристы, всего несколько пар. Весна была в самом разгаре, почки распустились, в солнечных лучах плясали пылинки и частички пыльцы. Они сели за столик на террасе и заказали по пастису на аперитив.

– Знаешь, – сказал он в тот момент, когда официант ставил перед ними стаканы, – это дело я провалил, от начала до конца. Если бы он не заметил отсутствия своей картины, мы бы так и не вышли из тупика.

– Не будь так строг к себе. Все же идея свозить его туда возникла у тебя.

– Нет, Кристиан, – мягко ответил Жаслен. – Ты забыл, идея принадлежала тебе. Я слишком стар, – продолжал он после паузы. – Я просто слишком стар для этой работы. Мозги с годами начинают буксовать, как и все остальное; даже быстрее, чем все остальное, мне кажется. Изначально человек не был запрограммирован, чтобы жить восемьдесят или сто лет; ну максимум тридцать пять – сорок, как в доисторические времена. Некоторые органы еще держатся на плаву – и даже молодцом, – а остальные потихоньку идут насмарку, кто медленно, кто быстро.

– И что ты собираешься делать? – спросил Фербер, пытаясь сменить тему. – Останешься в Париже?

– Нет, переберусь в Бретань. В дом, где жили родители до переезда в Париж.

Вообще-то там для начала требовался основательный ремонт. Удивительно, подумал Жаслен, что эти люди, принадлежавшие его прошлому, недавнему прошлому и даже совсем недавнему прошлому – его собственные родители, – прожили практически всю жизнь в условиях, которые сегодня кажутся неприемлемыми: без ванной, душа и хоть сколько-нибудь приличной системы отопления. Элен все равно должна была доработать ученый год, так что до конца лета они переселиться не смогут. Мастерить он не любит, признался он Ферберу, а вот садовые работы – это да, он с радостью предвкушал, как они будут возделывать огород.

– И потом, – улыбнулся он, – я собираюсь читать детективы. Пока я работал, у меня до них руки не доходили, постараюсь начать теперь. Но американцев я читать не хочу, а такое впечатление, что, кроме них, никого нет. Ты никакого француза не можешь мне посоветовать?

– Жонке, – не задумываясь, ответил Фербер. – Тьерри Жонке. Во Франции он, мне кажется, лучше всех.

Жаслен записал фамилию в блокнот, как раз когда официант принес ему жареного морского языка. Кормили тут вкусно, говорили они мало, но ему приятно было посидеть с Фербером напоследок, и он был благодарен ему за то, что тот не произносил банальностей вроде того, что они обязательно увидятся и будут на связи. Он уедет жить в провинцию, а Фербер останется в Париже, станет хорошим полицейским, очень хорошим полицейским, и наверняка получит звание капитана до конца года, чуть позже – майора, а там, глядишь, и комиссара; но скорее всего они больше никогда не встретятся.

Они засиделись в ресторане, все туристы уже ушли. Жаслен доел десерт – шарлотку с засахаренными каштанами. Солнечный луч пробрался между платанами и осветил площадь, какая красота.

– Кристиан, – нерешительно сказал Жаслен и, к своему изумлению, заметил, что голос у него слегка дрожит, – обещай мне одну вещь: не забрасывай дело Уэльбека. Я знаю, что теперь это уже не очень-то от нас зависит, но я бы просил тебя периодически дергать парней из Управления по искусству и сообщить мне, когда они до чего-то докопаются.

Фербер кивнул, обещая.

***

Шли месяцы, по обычным каналам никаких следов картины не обнаружилось, и вскоре стало очевидно, что убийца был не профессиональным вором, а коллекционером, который действовал в собственных интересах, не собираясь расставаться с краденым. Это был худший вариант, но Фербер продолжал опрашивать больницы, расширив ареал поисков до частных клиник, хотя не все из них снизошли до ответа; использование специального хирургического оборудования осталось их единственной серьезной зацепкой.

Дело раскрыли только три года спустя, и то случайно. Патрулируя на автостраде А8 между Ниццей и Марселем, группа жандармов попыталась перехватить «порше-911 каррера», мчавшийся со скоростью 2ю км в час. Водитель обратился в бегство, и его задержали уже на подъезде к Фрежюсу. Выяснилось, что машина краденая, водитель пьян, а кроме того, полиции хорошо известна личность преступника. Патрика Ле Браузека* не раз осуждали за банальные и сравнительно мелкие правонарушения – сутенерство, нанесение увечий, но молва настойчиво приписывала ему загадочное пристрастие к незаконной торговле насекомыми. На свете существует более миллиона видов насекомых, и каждый год ученые открывают все новые и новые, особенно в экваториальных регионах. Некоторые состоятельные любители готовы заплатить значительные суммы, и даже очень значительные, за хороший редкий экземпляр – в виде чучела или, что еще лучше, живьем. Отлов и тем более экспорт этих тварей подчиняется строгим правилам, которые Ле Браузеку удавалось до сих пор обходить – его ни разу не поймали с поличным, а регулярные поездки в Новую Гвинею, Гайану или на Суматру он оправдывал любовью к джунглям и дикой природе. Он и на самом деле был по натуре искателем приключений, причем довольно отчаянным: в одиночку, без проводника, забирался в самые опасные на планете джунгли и пропадал там иногда неделями, не имея при себе ничего, кроме какой-никакой провизии, боевого ножа и таблеток для очистки воды.

* Патрик Ле Браузек (род. 1950) – действующий французский политик, член компартии Франции.

На этот раз у него в багажнике обнаружили чемоданчик, обитый мягкой кожей с многочисленными отверстиями для воздуха; дырочки были еле заметны, и на первый взгляд он мог сойти за атташе-кейс руководителя среднего звена. Внутри же, разделенные перегородками из плексигласа, копошилось штук пятьдесят насекомых, среди которых жандармы тут же опознали сколопендру, паука-птицееда и гигантскую уховертку; остальных определили через несколько дней, в Музее естественной истории Ниццы. Они направили список специалисту, единственному, надо сказать, во Франции специалисту по такого рода преступлениям, который наскоро прикинул: по рыночным ценам все вместе тянуло на сотню тысяч евро.

Ле Браузек быстро во всем признался. Он поругался с одним из своих клиентов – каннским хирургом – из-за оплаты предыдущей поставки, но согласился приехать к нему с дополнительными экземплярами. Разговор не получился, он ударил хирурга, и тот упал навзничь на мраморный столик. Ле Браузек был уверен, что он скончался. «Это несчастный случай, – защищался он, – я совершенно не собирался его убивать». Он запаниковал и, вместо того чтобы вызвать такси, как он сделал на пути в Канны, угнал машину своей жертвы. Таким образом, карьера правонарушителя закончилась так же, как и протекала, – преступно и по-идиотски.

Сотрудники Регионального управления уголовной полиции Ниццы отправились на виллу Адольфа Петиссо*, практикующего хирурга. Он жил на авеню Калифорнии, на возвышенностях Канн, и ему принадлежало восемьдесят процентов акций собственной клиники, специализирующейся на реконструктивной и пластической хирургии для мужчин. Он жил один. Это был определенно человек небедный, газон и бассейн поддерживались в отличном состоянии, а в доме они насчитали с десяток комнат.

Осмотр первого и второго этажей ничего не дал. Все указывало на ничем не примечательный, классический образ жизни гедониста, не слишком рафинированного представителя крупной буржуазии, лежавшего теперь с разбитым черепом в луже крови на ковре в гостиной. Ле Браузек наверняка сказал правду: будничный деловой разговор неожиданно принял скверный оборот, так что в предумышленном убийстве обвинить его нельзя. Но лет десять ему все-таки дадут, не меньше.

* По-французски фамилия Петиссо звучит как «придурковатый» (от фр. petit sot).

А вот в подвале их ждал сюрприз. Этих бывалых стражей порядка пронять было трудно, Ницца и ее окрестности издавна славятся высокой преступностью, ставшей еще агрессивнее с появлением русской мафии, но ни майор Бардеш, возглавлявший группу, ни его люди никогда ничего подобного не видели.

Все четыре стены помещения площадью двадцать метров на десять были почти полностью заставлены застекленными этажерками двухметровой высоты. На полках, на равном расстоянии друг от друга, освещенные галогенными слотами, выстроились в ряд чудовищные люди-химеры. Половые органы были пересажены им прямо на торс, крошечные ручки эмбриона служили продолжением носа, образуя нечто вроде хобота. Прочие композиции представляли собой месиво из сросшихся, переплетенных, сшитых вместе человеческих конечностей, опутавших искаженные гримасами лица. Все это хранилось неведомым им способом, но существа получились до ужаса реалистичными: искромсанные лица, как правило лишенные глаз, застыли в леденящих душу страдальческих оскалах, в местах ампутаций засохла кровь. Петиссо оказался законченным извращенцем, дававшим выход своим извращениям весьма неординарным способом, наверняка у него были сообщники, то есть имела место незаконная торговля трупами и, возможно, эмбрионами тоже, расследование будет долгим, подумал Бардеш в ту минуту, когда один из его помощников, молодой бригадир, недавно зачисленный в команду, потерял сознание и теперь в нескольких метрах от него оседал на пол с замедленной грацией, словно срезанный цветок.

Он также подумал мимоходом, что вот отличная новость для Ле Браузека, – хороший адвокат не преминет воспользоваться ситуацией, живописуя монструозность жертвы, что, несомненно, повлияет на решение присяжных.

Центр подвальной комнаты занимал огромный стол с подсветкой, по меньшей мере пять метров на десять. В его внутреннем пространстве, разделенном на ячейки прозрачными перегородками, шебуршились сотни насекомых, сгруппированные по видам. Кто-то из полицейских, нечаянно запустив механизм управления на краю стола, привел в движение одну из перегородок: десяток пауков-птицеедов, быстро перебирая мохнатыми лапками, ринулись в соседний отсек и, не мешкая, принялись разрывать на части тамошних обитателей – толстых красноватых сороконожек. Так вот чем занимался по вечерам доктор Петиссо, вместо того чтобы, по примеру своих собратьев, предаваться безобидным оргиям с проститутками славянского происхождения. Он просто-напросто возомнил себя Богом и обращался со своей популяцией насекомых так же, как Бог с людской популяцией.

На этом все бы и закончилось, не вмешайся Ле Герн, недавно откомандированный в Ниццу молодой бригадир из Бретани, которого Бардеш счастлив был принять под свое крыло. Прежде чем вступить в ряды полиции, Ле Герн проучился два года в Школе изящных искусств в Ренне, благодаря чему узнал в незаметном рисунке углем на стене, втиснутом в один из редких проемов между этажерками, эскиз Фрэнсиса Бэкона. Присмотревшись, они обнаружили по одному произведению искусства во всех четырех углах подвала. Кроме эскиза Бэкона тут были два пластината фон Хагенса, сами по себе достаточно отвратительные. И наконец, живописное полотно, в котором Ле Герн вроде бы узнал последнюю на тот день картину Джеда Мартена «Мишель Уэльбек, писатель».

Вернувшись в комиссариат, Бреш немедленно пробил их находки по картотеке TREIMA. Ле Герн оказался прав на все сто. Пластинаты хирург приобрел, судя по всему, вполне легально, а вот эскиз Бэкона был украден лет десять назад из музея Чикаго. Самих похитителей арестовали несколько лет спустя, но они наотрез отказались сдавать покупателей, что было большой редкостью в этой среде. Рисунок среднего формата достался Петиссо в то время, когда цены на Бэкона слегка упали, и он, видимо, заплатил за него половину рыночной стоимости – обычная практика; для человека его уровня доходов это была трата значительная, но, в общем, подъемная. Зато Бардеш пришел в ужас, узнав, как взлетели сейчас цены на Джеда Мартена; даже за полцены хирург никогда бы не смог позволить себе такую покупку.

Он позвонил в Управление по борьбе с незаконным оборотом предметов искусства, где все страшно засуетились: речь шла об их самом крупном деле за последние пять лет. Цены на Мартена росли с головокружительной быстротой, и все ожидали, что картина вот-вот всплывет на рынке, но не тут-то было; они, надо сказать, пребывали в некотором недоумении.

Еще одно очко в пользу Ле Браузека, признал Бардеш: он отбыл с чемоданчиком насекомых на сто тысяч евро и «порше», наверняка не дороже, не прихватив картину стоимостью в двенадцать миллионов. Все указывало на панику, спонтанность, случайное преступление, и хорошему адвокату не составит труда обратить это в пользу обвиняемого, даже если наш искатель приключений скорее всего понятия не имел о сокровище, находившемся у него под рукой.

Через четверть часа директор управления позвонил Бардешу лично и, горячо поздравив его, дал рабочий и мобильный телефоны майора Фербера из уголовного розыска, ведущего следствие по этому делу.

Он тут же набрал своего коллегу. Было уже девять вечера, но Бардеш застал его на месте, он как раз собирался уходить. Фербер тоже вздохнул с явным облегчением, услышав новость, а то он уже склонялся к мысли, что они никогда ничего не узнают, а нераскрытое дело саднит как старая рана, полушутя добавил майор, и все время напоминает о себе, ну, Бардеш-то понимает, о чем речь.

Да, Бардеш понимал; обещав завтра же послать ему краткий отчет, он повесил трубку.

На следующий день перед обеденным перерывом Фербер получил по мейлу описание обнаруженных в Ницце предметов искусства. Клиника доктора Петиссо, отметил он мимоходом, была в числе тех, кто отозвался на их запрос; признав, что у них есть лазерный скальпель, они заверили, что аппарат находится на своем месте. Фербер даже нашел их ответ: его подписал лично Петиссо. Мог бы, попенял себе Фербер, удивиться тогда, что клиника, специализирующаяся на реконструктивной и пластической хирургии, имеет оборудование, предназначенное для ампутаций; правда, в названии клиники ничто не указывало на ее специализацию; кроме того, они получили сотни ответов. Нет, заключил он, им совершенно не в чем себя упрекнуть. Прежде чем позвонить Жаслену в Бретань, он на несколько секунд задержался взглядом на физиономиях убийц. У Ле Браузека был вид очередной бессовестной скотины, хотя и не особо жестокой. С такого рода заурядными преступниками он сталкивался ежедневно. А вот Петиссо поразил его: в объектив, демонстрируя уверенность в себе и полное отсутствие комплексов, улыбался довольно красивый мужчина с великолепным и, видимо, постоянным загаром. Одним словом, он вполне соответствовал образу каннского пластического хирурга, проживающего на авеню Калифорнии. Бардеш был прав: такого рода субъекты время от времени попадались в сети, но не уголовного розыска, а полиции нравов. Человечество производит иногда странное впечатление, думал он, набирая номер, но, как правило, странное и мерзкое, а не странное и прекрасное. И тем не менее он был умиротворен и безмятежен и знал, что и Жаслен, узнав новости, почувствует то же самое и сможет наконец по-настоящему пожить в свое удовольствие на пенсии. Пусть косвенным и нестандартным путем, но виновный понес наказание; равновесие восстановлено. Рана может теперь зарубцеваться.

Уэльбек оставил в завещании как нельзя более точные распоряжения: в случае, если он умрет раньше Джеда Мартена, картину следовало вернуть автору. Фербер сразу дозвонился до Джеда: он был дома; нет, он его не побеспокоил. Ну разве что совсем немного, поскольку он смотрел сборник «Утиных историй» по Disney Channel, но зачем вдаваться в подробности.

Портрет, замешанный уже в двух убийствах, прибыл к Джеду без всяких особых предосторожностей, в обыкновенном полицейском фургоне. Он поставил его на мольберт посреди комнаты и вернулся к своим занятиям, которые в тот момент были самыми что ни на есть прозаическими: он чистил насадочные линзы и убирал в комнате. Мозг у него функционировал в замедленном режиме, и лишь через несколько дней он осознал, что картина давит на него, в ее присутствии ему становилось ужасно не по себе. Дело не только в том, что от нее словно веяло кровью, как веет кровью от некоторых знаменитых драгоценностей и вообще от предметов, вокруг которых в прошлом кипели страсти; нет, его тревожил прежде всего экспрессивный, пронизывающий взгляд Уэльбека, который теперь, когда его нет в живых, – а Джед сам видел, как посреди кладбища Монпарнас комья земли один за другим разбивались о крышку его гроба, – казался противоестественным и неуместным. Правда, портрет как таковой, глаза б на него не смотрели, явно удался, ощущение жизненной силы, исходившей от писателя, было поразительным, чего уж тут скромничать. Что же касается его стоимости в двенадцать миллионов евро, то Джед всегда отказывался давать комментарии по этому поводу, но как-то раз сорвался – в беседе с особо приставучим журналистом: «Не надо искать смысл там, где его нет», перефразировав тем самым, не вполне отдавая себе в этом отчет, заключительные слова «Трактата» Витгенштейна: «О чем невозможно говорить, о том следует молчать»*.

Он позвонил Францу в тот же вечер – рассказать о случившемся и сообщить о своем решении выставить «Мишеля Уэльбека, писателя» на продажу.

* Витгенштейн Л. Логико-философский трактат / Перевод с немецкого Добронравова И. и Лахути Д.; Общ. ред. и предисл. Асмуса В. Ф. – M.: Наука, 1958 (2009).

Войдя в кафе «У Клода» на улице Шато-де-Рантье, он почувствовал с бесспорной очевидностью, что переступает порог этого заведения в последний раз; он также понял, что это их последняя встреча. Франц сидел сгорбившись за их привычным столиком перед бокалом красного вина. Он постарел, словно придавленный грузом тяжких забот. Конечно, он заработал много денег, но, видимо, говорил себе, что, подожди он пару лет, заработал бы в десять раз больше; наверное, он уже разместил свой капитал, а это вечный источник головной боли. Кроме того, судя по всему, он с трудом переносил новый статус богача, как и большинство выходцев из бедных слоев: богатство делает счастливым только тех, кто всегда жил в относительном достатке и был готов к этому с детства; когда же оно сваливается на человека, которому пришлось нелегко в начале пути, то в первую очередь он испытывает – ему иногда удается подавить на время это чувство, пока в конце концов оно не возвращается с новой силой, чтобы накрыть его уже с головой, – просто-напросто страх. Джед же, родившись в состоятельной семье, очень быстро добился успеха и с легким сердцем смирился с тем, что у него на текущем счету очутилось четырнадцать миллионов евро. Его даже не особенно доставал банкир. После нынешнего финансового кризиса, который оказался еще хлеще, чем в 2008 году, и привел к разорению Credit Suisse и Royal Bank of Scotland, не говоря уже о ряде других менее крупных учреждений, банкиры сидели тихо, и это еще слабо сказано. Само собой, у них неизменно был наготове привычный набор для запудривания мозгов, вколоченный им за годы учебы; но стоило им втолковать, что никакие вклады его не интересуют, как они, покорно вздохнув, отступались, безропотно убирали на место предусмотрительно заготовленную тоненькую папочку и чуть ли прощения не просили; лишь жалкие остатки профессиональной гордости не позволяли им предложить ему открыть сберегательный счет под 0,45% годовых. Вообще, наступил довольно странный с идеологической точки зрения период: с одной стороны, все без исключения жители Западной Европы, похоже, считали, что капитализм на последнем издыхании, самом последнем, и буквально дышит на ладан, с другой – ультралевым партиям не удавалось соблазнить никого, кроме своей всегдашней клиентуры, всяких там злобных мазохистов. Словно пелена пепла обволокла умы.

Они посвятили несколько минут обсуждению ситуации на арт-рынке, если вдуматься, довольно параноидальной. Многие эксперты полагали, что период лихорадочной активности сменится затишьем и рынок будет медленно и плавно расти в нормальном ритме; некоторые даже предсказывали, что вложения в искусство станут этакой тихой гаванью для инвесторов; они ошиблись. «Тихим гаваням пришел конец» – так недавно Financial Times озаглавила редакционную статью; сделки в области искусства стали еще более нервными, сумбурными и лихорадочными, котировки росли и падали в мгновенье ока, и ArtPrice приходилось составлять новый рейтинг каждую неделю. Они выпили еще по бокалу и еще. – Я могу найти покупателя, – наконец выдавил из себя Франц. – Не сразу, ясное дело. При твоем уровне цен не всякий готов…

Джед, собственно, никуда не спешил. Разговор увял и вскоре вовсе иссяк. Они огорченно смотрели друг на друга. «Мы столько вместе пережили…» – хотел было сказать Джед, сделав последний рывок, но голос его угас до того, как он дотянул до конца фразы. Когда он встал, собираясь уйти, Франц сказал:

– Ты заметил… Я не спросил тебя, чем ты сейчас занят.

– Я заметил.

Если честно, то он, мягко говоря, бил баклуши. И так устал от безделья, что несколько недель назад начал разговаривать с нагревателем. Но ужас состоял в том – он осознал это позавчера, – что теперь он ждал, что нагреватель ему ответит. И как в воду глядел, аппарат издавал все более и более разнообразные звуки: постанывал, храпел, резко пощелкивал и шипел, варьируя тональность и уровень громкости; казалось, он вот-вот заговорит человеческим голосом. В сущности, он был самым старым его товарищем.

***

Полгода спустя Джед решил переехать в старый бабушкин дом в Крезе. При этом он мучительно сознавал, что в точности повторяет путь Уэльбека, который тот прошел несколько лет назад. Для собственного спокойствия он неустанно твердил себе, что между ними нет ничего общего. Во-первых, Уэльбек перебрался в Луаре из Ирландии, то есть настоящий переломный момент произошел у него гораздо раньше, когда, покинув Париж, средоточие его писательской деятельности и дружеских отношений – так, во всяком случае, можно предположить, – поселился в Ирландии. Разрыв, на который отважился сейчас Джед, покидая социальный центр своей художественной деятельности, был того же порядка. По правде говоря, он уже его осуществил. В первые месяцы после того, как он проснулся знаменитым, Джед соглашался на участие в бьеннале, ходил на вернисажи и раздавал направо и налево бесчисленные интервью – один раз даже прочел лекцию, но она не оставила следа в его памяти. Потом он сбавил обороты, перестал отвечать на приглашения и электронные письма и за каких-нибудь два года погрузился в гнетущее депрессивное одиночество, впрочем, по его мнению, необходимое и очень насыщенное, сродни буддийскому небытию, «насыщенному бесчисленными возможностями». Но пока что это небытие порождало одно только небытие, поэтому Джед и сменил место жительства в надежде вновь обрести тот странный импульс, который подвиг его в прошлом на то, чтобы добавить новые, так называемые художественные, объекты в ряд несчетных природных объектов и артефактов, уже присутствующих в мире. В отличие от Уэльбека, он не отправлялся на поиски утраченного гипотетического детства. Ведь его детство прошло не в Крезе, он лишь иногда приезжал туда на летние каникулы, от которых у него не осталось никаких внятных воспоминаний, разве что ощущение смутного первобытного счастья.

Прежде чем уехать из Парижа, ему надо было выполнить последнюю тяжкую миссию, но он откладывал ее сколько мог. Некоторое время назад он заключил договор на продажу дома в Ренси с неким Аленом Семуном, собиравшимся разместить в нем офис своей фирмы. Он разбогател благодаря вебсайту, где скачивали приветствия и картинки для мобильных телефонов. Не бог весть что, если вдуматься, затея проще пареной репы, но за пару лет он вышел на первое место в мире. Семун заключил эксклюзивные контракты со многими выдающимися людьми, и теперь за вполне скромную сумму на его сайте можно было персонализировать свой мобильник, скачав фотку и голос Пэрис Хилтон, Деборы Ченнел, Дмитрия Медведева, Пафф Пафф Дэдди и так далее. Он решил перевести сюда головной офис – библиотека, сказал он, «просто суперская» – и построить в парке современные производственные мастерские. На его взгляд, в Ренси таилась «энергия безумия», которую он рассчитывал использовать в мирных целях; ну что ж, пусть так. Джед подозревал, что он слегка наигрывает, проявляя повышенный интерес к проблемным пригородам, хотя он бы наигрывал, покупая даже упаковку воды «вольвик». Как бы то ни было, заговаривать зубы он умел, и ему удалось наскрести максимум доступных субсидий, региональных и государственных; более того, он едва не обдурил Джеда с ценой на дом, но тот вовремя спохватился, и Семун предложил разумную сумму. Джед, естественно, в этих деньгах не нуждался, но считал, что оскорбит память отца, если отдаст по дешевке дом, где тот когда-то пытался жить, где он пытался, в течение нескольких лет, жить семейной жизнью.

Дул сильный восточный ветер, когда он съехал с автострады к Ренси. Он не был тут уже десять лет. Ворота слегка поскрипывали, но открылись без труда. Под свинцово-серым небом качались ветви тополей и осин. В зарослях травы, крапивы и чертополоха еще угадывались следы аллеи. Он с некоторым ужасом осознал, что тут прошли первые годы, если не первые месяцы его жизни, и вдруг створки времени словно захлопнулись над ним с глухим стуком; я еще молод, подумал он, я не дожил еще и до середины своего заката.

Белые ставни-жалюзи были закрыты, следов взлома на них не наблюдалось, и ключ легко повернулся в замке бронированной входной двери, даже странно. По соседним микрорайонам, надо полагать, пронесся слух, что красть в этом доме нечего, можно не рыпаться. Все верно, ничего тут не было, ничего годного на продажу. Никакой сравнительно новой электронной аппаратуры; массивная нестильная мебель. Немногочисленные украшения матери отец увез с собой – сначала в Булонь, потом в Везине. Шкатулку отдали Джеду вскоре после его смерти; он тут же засунул ее на верхнюю полку шкафа, прекрасно понимая, что следовало бы отдать ее в ломбард, а то рано или поздно он на нее наткнется и ему станет грустно, потому что если у отца жизнь была далеко не веселой, то что уж говорить о матери?

Он сразу узнал обстановку и расположение комнат. В данной функциональной единице жилого фонда, где можно было разместиться аж вдесятером, даже в лучшие времена жили всего три человека, потом два, потом один и, наконец, – никого. Джед на несколько секунд задумался об отоплении. Ни разу, ни в детстве, ни в отрочестве, он не слышал, чтобы заходила речь о проблеме с водонагревателем; да и когда он уже юношей приезжал ненадолго к отцу, разговоров о нем тоже не было. Вероятно, отцу удалось приобрести какой-то исключительный водонагреватель, водонагреватель кроткий и добродетельный, «чьи прекрасные ноги на медных пятах нерушимы, словно колонны храма иерусалимского», или как там священная книга рисует жену мудрую.

Утопая в одном из этих глубоких, наверняка кожаных, диванов, защищенный окнами с орнаментальным стеклом от полуденной летней жары, он читал о приключениях Спиру и Фантазио и стихи Альфреда де Мюссе. Тут Джед понял, что надо спешить, и направился в кабинет отца.

Папки с рисунками обнаружились сразу, в первом же шкафу, который он открыл. Их было штук тридцать, формата 50 сантиметров на 8о, обклеенных унылой бумагой с черно-зелеными разводами, как все папки для рисунков прошлого века. Они были завязаны потертыми черными ленточками, которые, казалось, вот-вот порвутся, и до отказа набиты сотнями листков формата А2 – явно плод многолетней работы. Он взял под мышку четыре папки, спустился и открыл багажник своей «ауди».

Поднимаясь в третий раз за рисунками, он заметил высокого негра, который, говоря по мобильнику, смотрел на него с противоположной стороны улицы. Этому амбалу с бритым черепом, ростом за метр девяносто и весом килограмм сто, судя по детскому лицу, было лет шестнадцать, а то и меньше. Джед решил, что Ален Семун защищает таким образом свои инвестиции, и собрался уже идти объясняться, но потом отказался от этой мысли, надеясь, что по описанию чернокожего юноши его собеседник с легкостью опознает незнакомца. Видимо, так оно и случилось, потому что юноша не стал его беспокоить, а мирно наблюдал за его передвижениями.

Джед послонялся еще немного по второму этажу, не испытав, однако, никаких особых эмоций, даже не вспомнив ничего определенного, хотя понимал, что больше никогда не вернется в этот дом, который все равно станет теперь совсем другим, потому что придурок покупатель скорее всего сломает перегородки и выкрасит все в белый цвет, но и это не помогло, никакие образы так и не возникли у него в сознании, он бродил будто в забытьи, во власти какой-то бесконечной, вязкой тоски. Выйдя, он тщательно запер ворота. Чернокожий парень ушел. Внезапно ветер стих, ветки тополей застыли, и воцарилась полнейшая тишина. Он развернулся и, вырулив на улицу Эгалите, без проблем нашел выезд на автостраду.

Джед не привык к вертикальным проекциям, сечениям и планам, при помощи которых архитекторы уточняют назначение каждого элемента будущего здания; поэтому первое художественное изображение, обнаруженное им на дне первой папки, повергло его в состояние шока. Нет, то, что он увидел, ничем не напоминало жилое здание, скорее нечто вроде сложного переплетения нейронов, где обитаемые ячейки соединялись длинными, изогнутыми, звездообразно разветвляющимися коридорами – с кровлей либо под открытым небом. Ячейки самых разнообразных размеров, но почти всегда круглой или овальной формы, изумили Джеда; он думал, что отцу милее были прямые линии. Его также потрясло полное отсутствие окон; зато крыши тут были прозрачные. То есть, вернувшись домой, жители теряли всякий визуальный контакт с внешним миром – не считая неба.

Во второй папке были собраны детальные чертежи интерьера. Прежде всего, удивляло практически полное отсутствие мебели, вместо нее автор предлагал использовать углубления и возвышения, образованные разноуровневым полом. Ложем служили прямоугольные впадины сорокасантиметровой глубины, то есть в кровать спускались, а не забирались. Точно так же ванные имели вид просторных круглых водоемов, чей бортик приходился вровень с полом. Джед не понимал, из каких материалов отец собирался все это строить; возможно, из полимеров, решил он, наверняка из полистирола, который, подвергаясь горячей штамповке, может принимать любую форму.

Часов в девять вечера Джед разогрел себе в микроволновке лазанью. Он ел медленно, запивая обычным недорогим красным вином. Он думал о том, действительно ли отец верил, что на его проекты можно найти финансирование и худо-бедно их реализовать. Поначалу, конечно, верил, и эта простая мысль уже сама по себе была душераздирающей: теперь, оглядываясь назад, Джед понимал, что шансов у отца не было никаких. Но он, судя по всему, так ни разу и не дошел до стадии макета.

Джед прикончил бутылку и снова углубился в изучение чертежей, понимая, что это занятие будет все более гнетущим. Видимо, по мере того как на архитектора Жан-Пьера Мартена обрушивались все новые и новые неудачи, он погружался в воображаемый мир, бросая вызов закону тяготения, бесконечно умножал этажи и разветвления коридоров и изобретал, уже совершенно не заботясь ни об их осуществимости, ни о бюджете, несбыточные хрустальные крепости.

К семи утра Джед взялся за содержимое последней папки. Над площадью Альп неуверенно занимался рассвет; день обещал быть хмурым, облачным, наверное, до самого вечера. Строения, изображенные отцом на последних рисунках, были уж совсем не предназначены для жизни, во всяком случае – людей. Винтовые лестницы, взмывая на головокружительную высоту, вели куда-то в поднебесье, к изящным полупрозрачным подвесным мостикам, соединявшим между собой ослепительно белые копьевидные здания, напоминающие своими очертаниями перистые облака. В сущности, с грустью признался себе Джед, захлопывая папку, отец так никогда и не расстался с мыслью строить ласточкины гнезда.

***

Джед не обольщался по поводу приема, который ожидал его в бабушкиной деревне. Он уже убедился, путешествуя с Ольгой по французской глубинке, много лет тому назад, что, за исключением некоторых очень продвинутых туристических мест вроде Прованса и Дордони, деревенские жители, как правило, негостеприимны, агрессивны и глупы. Чтобы избежать бессмысленных стычек и прочих неприятностей во время поездки, лучше было идти по проторенной дорожке во всех смыслах слова. Подспудная враждебность к случайным приезжим превращалась в откровенную ненависть, когда кто-то из них приобретал тут дом. На вопрос, когда чужака наконец примут за своего в сельской Франции, ответ был очевиден: никогда. В этом, впрочем, не было ни расизма, ни ксенофобии. Для них парижанин был иностранцем, приблизительно таким же, как немец с севера Германии или сенегалец, а иностранцев они решительно не любили.

Франц оставил ему краткое сообщение: «Мишель Уэльбек, писатель» продан индийскому оператору мобильной связи. Таким образом, на его счету появилось еще шесть миллионов евро. Разумеется, богатство чужаков, плативших за покупку домов суммы, которые им самим никогда бы не собрать, являлось одним из основных мотивов неприязни туземцев. Что касается Джеда, тот факт, что он художник, только усугублял ситуацию: в глазах земледельца из Креза его состояние было нажито сомнительным, если не преступным путем. С другой стороны, он же не купил свой дом, а получил его по наследству, и тут еще остались люди, помнившие его, ведь когда-то, несколько лет подряд, Джед приезжал к бабушке на летние каникулы. Он уже тогда дичился и был необщительным ребенком; да и сейчас, по приезде, ничего не сделал, чтобы завоевать расположение соседей, скорее наоборот.

Бабушкин дом выходил задним фасадом на великолепный сад, почти в целый гектар. Бабушка с дедом в свое время полностью преобразовали его в огород, потом потихоньку, по мере того как силы овдовевшей бабушки слабели и она сначала смиренно, а потом уже нетерпеливо принялась ждать смерти, возделанные участки сократились, а овощные грядки, отданные на откуп сорнякам, пришли в запустение. Их владения, ничем не огороженные в глубине, переходили прямо в лес Грандмон, Джед помнил, что как-то раз у них в саду укрылась от охотников олениха. Через несколько недель после приезда он выяснил, что соседний участок в пятьдесят гектаров, почти полностью поросший лесом, выставлен на продажу; он без колебаний купил его.

По деревне быстро поползли слухи, что какой-то парижанин, больной на всю голову, скупает земли, не торгуясь, и к концу года Джед оказался владельцем холмистой, а местами овражистой территории площадью семьсот гектаров. Его земли заросли буками, каштанами и дубами; посередине участка находился пруд, метров пятьдесят в диаметре. Переждав морозы, он возвел ограждение из проволочной сетки по всему периметру, пустив поверх него электрические провода под напряжением от низковольтного генератора. На летальный исход этих ампер не хватило бы, но всякий, кто решился бы перелезть через ограду, точно отдернул бы руки – такие же изгороди под напряжением использовали, чтобы отбить у коров желание покидать свой луг. Джед, между прочим, ни в чем не преступил закон, что он и не преминул заметить жандармам, которые дважды навестили его, обеспокоившись возникшими переменами в облике кантона. Мэр, в свою очередь почтивший его своим визитом, предупредил, что, лишая права прохода охотников, которые из поколения в поколение гонялись по этим лесам за оленями и кабанами, он вызовет сильнейшую враждебность местного населения. Внимательно выслушав его, Джед согласился, что в каком-то смысле такое решение, конечно, достойно сожаления, но повторил, что действует в рамках закона. Вскоре после этого разговора он обратился в компанию, специализирующуюся на гражданском строительстве, попросив их проложить дорогу, которая, пересекая его владения из конца в конец, вела бы к автоматическим воротам, выходившим прямо на департаментальное шоссе D50. Отсюда ему оставалось проехать всего три километра до автострады А20. Джед привык ездить за покупками в «Каррефур» Лиможа, считая, что шансы встретить там кого-нибудь из соседей по деревне невелики. Обычно он отправлялся туда утром во вторник, прямо к открытию, заметив, что в эти часы народу меньше всего. Иногда он оказывался в гипермаркете в полном одиночестве – чистое счастье в максимальном приближении.

Строительное предприятие также соорудило вокруг дома ровную утрамбованную площадку из серой щебенки шириной в десять метров. Внутри дома Джед не изменил ничего.

Все это обустройство стоило ему немногим более восьми миллионов евро. Проведя нехитрые вычисления, Джед заключил, что ему по-прежнему есть что безбедно просуществовать до конца дней своих, даже если он вдруг окажется долгожителем. Его основными тратами, затмевающими все остальные, станут налоги на состояние. Подоходного можно не опасаться. Доходов у него никаких не было, и он совершенно не собирался создавать произведения искусства, предназначенные на продажу.

Шли, как говорится, годы.

***

Однажды утром, случайно включив радио, – чего он не делал, по самым скромным подсчетам, последние три года, -- Джед узнал о смерти Фредерика Бегбедера, последовавшей в возрасте семидесяти одного года. Он угас в своей резиденции на баскском побережье, окруженный, сообщил ведущий, любовью родных и близких. В это нетрудно было поверить. Действительно, если ему не изменяла память, в Бегбедере чувствовалось нечто, предполагавшее любовь да и вообще наличие «родных и близких»; Уэльбеку и ему самому несвойственно было такое, что ли, панибратское отношение к жизни.

Вот таким косвенным образом, в каком-то смысле путем сопоставления фактов, Джед вдруг понял, что ему исполнилось шестьдесят. Удивительно, он даже не думал, что так постарел. Только общаясь с другими людьми, при их, так сказать, посредничестве мы осознаем собственное старение; в одиночестве мы склонны скорее видеть себя в образе бессмертных. Конечно, волосы его поседели, а лицо было испещрено морщинами, но все это произошло как-то незаметно, ничто впрямую не стравливало его с призраками юности. Такая несообразность потрясла Джеда: он сделал за свою жизнь тысячи снимков, и при этом у него не оказалось ни единой своей фотографии. Ему ни разу не пришло в голову написать автопортрет, никогда он не видел в себе самом хоть сколько-нибудь достойный внимания художественный объект.

Прошло лет десять уж точно с тех пор, как в последний раз открывались южные ворота его владений, ведущие в деревню; тем не менее они поддались без труда, и Джед в очередной раз похвалил себя за то, что обратился в лионское предприятие, рекомендованное бывшим коллегой отца.

Он весьма смутно представлял себе Шателюс-ле-Маршекс, в его воспоминаниях это была убогая деревенька, типичная для сельской Франции, не более того. Но поселок, стоило ему пройти несколько шагов, буквально ошеломил его. Во-первых, он сильно разросся, теперь тут стало в два, если не в три раза больше домов. И дома, все как на подбор, нарядные и утопающие в цветах, были построены с маниакальным соблюдением традиций местного жилстроя. Главная улица пестрела витринами с региональными продуктами и кустарными изделиями, кроме того, на ста метрах он насчитал три кафе с дешевым доступом в интернет. Можно подумать, он гулял по Пхи-Пхи-Дону или Сен-Поль-де-Вансу, а не по неприметной деревушке в департаменте Крез.

Слегка оглоушенный, Джед остановился на главной площади и сразу узнал кафе напротив церкви. Скорее он узнал местоположение кафе. Внутри светильники в стиле ар-нуво, столики темного дерева с ножками из кованого железа и кожаные банкетки, судя по всему, были призваны воссоздать атмосферу парижского кафе бель эпок. При этом каждый столик тут оборудовали ноутбуком с 21-дюймовым экраном и розетками европейских и американских стандартов, а в приложенном буклете объяснялась процедура подключения к сети Creuse-Sat – выяснилось, что местный генеральный совет профинансировал запуск геостационарного спутника с целью оптимизации интернет-соединения в подведомственном департаменте, – это Джед тоже почерпнул из буклета. Он заказал розовое вино «Менету-Салон» и задумчиво попивал его, размышляя о произошедших переменах. В эти утренние часы в кафе было мало народу. Семья китайцев заканчивала лимузенский breakfast стоимостью 23 евро на человека, констатировал Джед, заглянув в меню. Поблизости от него коренастый бородач с «конским хвостом» на голове рассеянно просматривал свои мейлы; он бросил заинтригованный взгляд на Джеда, нахмурился, не решаясь обратиться к нему, потом снова с головой ушел в компьютер. Джед допил вино и, выйдя, несколько минут неподвижно просидел за рулем своего гибридного кроссовера «ауди» – за последние двадцать лет он три раза менял машины, но остался верен этой марке, подарившей ему когда-то первые радости вождения.

В последующие недели он поэтапно, малыми заходами, исследовал, не выезжая за пределы Лимузена – если не считать короткой вылазки в Дордонь и еще более стремительного броска на холмы Родеза, – страну Францию, которая, бесспорно, была его страной. Франция очень изменилась. Он постоянно рылся в интернете, несколько раз пообщался с владельцами отелей, рестораторами и прочими работниками сферы обслуживания (с хозяином бензоколонки в Периге и девушкой по вызову из Лиможа) и убедился, что его первое впечатление, возникшее, когда он ошарашенно брел по деревне Шателюс-ле-Маршекс, было абсолютно верным: да, страна изменилась, принципиально изменилась. Традиционное население сельской местности практически исчезло. На его место прибыли городские жители, обуреваемые жаждой предпринимательства и, порой, экологическими помыслами, вполне умеренными, правда, и годными на продажу. Они принялись заселять хинтерланд страны, и после множества проб и ошибок новая попытка, подкрепленная на сей раз точным знанием законов рынка и трезвым их приятием, более чем удалась.

Первый вопрос, который задал себе Джед – проявив типичный для художника эгоцентризм, – касался актуальности его серии основных профессий спустя двадцать лет после зарождения замысла. Как посмотреть. Например, «Майя Дюбуа, диспетчер удаленной техподдержки» уже не имела права на существование: теперь колл-центры были полностью переведены в другие страны, как правило в Индонезию и Бразилию. А вот «Эме, эскорт-герл» совсем не утратила своей злободневности. Проституция как раз цвела и пахла в экономическом плане, благодаря неискоренимости вымечтанного образа парижанки, особенно в Латинской Америке и в России, а также неугомонности иммигрантов из Западной Африки. Франция впервые с начала прошлого века снова стала излюбленным направлением секс-туристов. Возникли и новые профессии, или, вернее, прежние ремесла были подогнаны под дух времени, такие, например, как художественная ковка и декоративное литье; снова вошли в моду плавучие сады и огороды*. В деревне Жабрей-ле-Борд, в пяти километрах от той, где жил Джед, снова открылась кузница, ибо департамент Крез, славившийся ухоженными тропками, лесами и полянами, прекрасно подходил для верховых прогулок.

* Имеются в виду разбитые на месте осушенных болот сады и овощные фермы (hortillonnages).

Да и вообще в плане экономики Франция была в шоколаде. Сделав ставку на сельское хозяйство и туризм, страна продемонстрировала завидную стойкость в период разнообразных кризисов, почти беспрерывно следовавших друг за другом последние двадцать лет. Их мощность с годами возрастала, кроме того, они отличались потешной внезапностью – потешной, во всяком случае, с точки зрения Бога-шутника, который явно хохотал до слез, наблюдая за финансовыми судорогами, бросавшими из огня да в полымя таких гигантов, как Индонезия, Россия и Бразилия, а вместе с ними и сотни миллионов человек. Продавать тут было нечего, кроме уютных отелей, духов и паштетов – иначе говоря, искусства жить по-французски, поэтому Франция легко устояла в период разброда и шатаний. Просто год от года менялась национальность клиентов, только и всего.

Зачастив в Шателюс-ле-Маршекс, Джед каждый день ближе к полудню отправлялся на прогулку по улицам деревни. Выпив аперитив в «Спорт-баре» на площади (сохранившем, как ни странно, старое название), он возвращался обедать домой. Он довольно быстро заметил, что большинство новых поселенцев, судя по всему, знали его – или, по крайней мере, слышали о нем – и смотрели на него без всякой враждебности. Проще говоря, нынешние сельские жители были совсем не похожи на своих предшественников. А все потому, что не злой рок заставил их взяться за кустарное плетение корзин, реконструкцию старой фермы под гостиницу или сыроварение, – нет, это был взвешенный, рационально просчитанный предпринимательский проект.

Эти люди, образованные, терпимые и любезные, легко уживались с иностранцами, обосновавшимися в регионе, что, собственно, было в их интересах, потому что те составляли подавляющую часть их клиентуры. Никуда не денешься, они перекупили огромное количество домов, которые стали не по карману бывшим владельцам из Северной Европы. Конечно, китайская община варилась в собственном соку, но все же в меньшей степени, чем в свое время англичане, они хотя бы никого не заставляли говорить на своем языке. Китайцы с чрезмерной почтительностью, если не с благоговением, относились к местным обычаям, – поначалу новички плохо в них разбирались, но тем не менее давали себе труд их воспроизводить путем адаптивного миметизма; таким образом, в деревню постепенно стали возвращаться местные блюда, танцы и даже наряды. Ну а лучшими клиентами считались, разумеется, русские. Они никогда не торговались, не важно, шла ли речь о заказе аперитива или об аренде внедорожника, и тратили деньги щедро, с размахом, храня верность экономике по типу потлача*, играючи пережившей всевозможные государственные режимы.

* Потлач – обряд североамериканских индейцев, заключающийся в безрассудно щедром раздаривании или бессмысленном уничтожении имущества племени с целью демонстрации партнеру или сопернику собственного богатства и могущества.

Новое поколение было консервативнее и выказывало больше уважения к деньгам и установленной социальной иерархии, чем все предшествующие. И, что еще удивительнее, на этот раз показатели рождаемости во Франции определенно выросли, даже если не брать в расчет иммигрантов, число которых и так стремилось к нулю с тех пор, как исчезли последние рабочие места на производстве и были приняты, в начале двадцатых годов этого века, драконовские меры по сокращению социальной помощи населению. Африканские мигранты отправлялись теперь в новые индустриальные страны, хотя путь туда был далеко не безопасным. Пересекая Индийский океан и . Китайское море, их корабли подвергались частым нападениям пиратов, которые отбирали у несчастных пассажиров последние сбережения, если просто не выкидывали за борт.

Как-то утром, когда Джед маленькими глоточками смаковал шабли, к нему обратился давешний коренастый бородач с хвостом – один из первых повстречавшихся ему жителей деревни. Не зная в точности, чем Джед занимается, он угадал в нем художника. Бородач признался, что сам «балуется» живописью, и предложил показать ему свои работы.

Этот бывший механик с автозаправки в Курбевуа взял кредит, чтобы поселиться в деревне и открыть пункт проката квадроциклов, – Джеду тут же вспомнился хорват с улицы Стефена Пишона и его водные скутеры. Он обожал «харли дэвидсон», и Джеду пришлось вынести пятнадцатиминутное описание красавца, стоявшего у него в гараже на почетном месте, а также историю его ежегодного тюнинга. Что же касается квадроциклов, то его собеседник считал, что это «круто» и на них можно «классно прокатиться». Да и содержать их, рассудительно заметил он, не так хлопотно, как лошадь; словом, дела шли хорошо, грех жаловаться.

На его картинах, явно навеянных heroic fantasy, бородатый воин с забранными в хвост волосами седлал умопомрачительного боевого механического коня, являвшего собой, видимо, реинкарнацию «харли дэвидсона» в стиле space opera. Он сражался то с липкими зомби, то с полчищами роботов-бойцов. Остальные полотна, изображавшие скорее отдых воина, являлись плодом типично мужских эротических фантазий на тему ненасытных блядей с жадными губами, выступавших, как правило, в тандеме. Сплошной автофикшн* и воображаемые автопортреты; слабая техника живописи не позволяла ему достичь нужного уровня гиперреализма и гладкописи, непременных спутников heroic fantasy. Короче, Джеду редко приходилось видеть подобное уродство. Целый час, пока хозяин неутомимо вынимал из ящиков картины одну за другой, он терялся в поисках удобоваримого комментария и в итоге пробормотал, что его творчество обладает «бесспорной визионерской мощью». И тут же добавил, что потерял всякую связь с миром искусства. Что, впрочем, было чистой правдой.

* Автофикшн (от фр. autofiction, буквально: самовыдумывание) – автобиографическое произведение, где автор изображает себя и события своей жизни, не следуя реальным фактам, а прибегая к свободному вымыслу.

***

Мы бы так никогда и не узнали, как работал Джед Мартен последние тридцать лет, если бы не интервью, которое он дал за несколько месяцев до своей кончины молодой корреспондентке «Арт-пресс». Хотя в журнале этот материал занял больше сорока страниц, речь в нем – за редким исключением – идет только о технических приемах, выработанных художником для изготовления странных видеограмм, которые хранятся сегодня в филадельфийском Музее современного искусства, и, ни в чем не пересекаясь с его творчеством прошлых лет, да и вообще, видимо, не имея аналогов в мире, до сих пор, вот уже три десятка лет, вызывают у посетителей страх и дурноту.

О смысле творчества, занимавшего его все последние годы жизни, Мартен говорить отказывается.

«Я хочу оставить свидетельство о мире… Просто свидетельство о мире…» – повторяет он на протяжении почти целой страницы молодой журналистке, которая, в ужасе от сознания возложенной на нее миссии, никак не может остановить старческое недержание речи, но так оно, может, и лучше, ибо болтовня Джеда Мартена, свободного в своей старческой непосредственности, сводится в основном к выбору диафрагмы, глубины резкости и совместимости разного софта… Потрясающее интервью, только юную журналистку «не видно за клиентом», как ехидно заметила газета «Монд», кусавшая себе локти от досады, что пропустила такой эксклюзив, благодаря которому, между прочим, девушку вскоре назначили заместителем главного редактора ее журнала – в тот самый день, когда пришло известие о смерти Джеда Мартена.

В съемочном оборудовании Джеда, хотя его описание и занимает несколько страниц, не было ничего сверхъестественного: штатив Manfrotto, полупрофессиональная видеокамера Panasonic, которую он выбрал за необыкновенную светочувствительность матрицы, позволяющей снимать почти в полной темноте, и жесткий диск на два терабайта, подключавшийся к USB-порту видеокамеры…

Каждое утро в течение десяти лет (не считая вторников, когда он ездил за покупками) Джед загружал свое снаряжение в багажник «ауди» и рулил по, своей собственной частной дороге, пересекавшей из конца в конец его владения. Съезжать с нее было бы рисковым предприятием – за высокими травами, смешанными с колючим кустарником, сразу начинался густой лес с непроходимым подлеском. Следы тропинок, когда-то протоптанных в лесу, давно затерялись. Берега пруда, где низкая травка с трудом выживала на пористой почве, оставались единственным участком, куда могла еще ступить нога человека.

В его распоряжении был широкий ассортимент объективов, но он предпочитал Schneider Apo-Sinar, предоставлявший счастливую возможность получать максимальное фокусное расстояние в 1200 миллиметров, открывая диафрагму до 1,9, чего вполне хватало для кадра 24?36. Выбор темы «не подчиняется никакой заранее предрешенной стратегии», – несколько раз заверяет он журналистку; он «всего-навсего следует сиюминутному импульсу». Джед почти всегда пользовался самыми длиннофокусными объективами, сосредотачиваясь то на ветке бука, качавшейся вдалеке на ветру, то на пучке травы, на верхушке куста крапивы или на участке влажной рыхлой земли между двумя лужами. Поставив кадр, он подключал блок питания видеокамеры к прикуривателю у себя в машине, включал зажигание и шел домой пешком, двигатель же часами работал вхолостую, иногда весь остаток дня и последующую ночь, – объем жесткого диска позволял осуществлять беспрерывную съемку в течение недели.

Ответы, основанные на понятии «сиюминутного импульса», редко удовлетворяют печатные издания общеинформативного характера, и на этот раз тоже молодая журналистка пытается выспросить что-то еще; и все же, словно предвкушает она, съемка, произведенная в определенный день, неминуемо влияет на съемку последующих; таким образом мало-помалу вырисовывается и прорабатывается замысел. Ничего подобного, упорствует Мартен: утром, садясь за руль, он понятия не имел, что конкретно будет снимать; день на день не приходится. Это смутное время, уточняет он, длилось около десяти лет.

Обработка полученной картинки походила на монтаж, но монтаж особенный, в результате которого от трехчасовой съемки у него оставалось всего несколько фотограмм; но, в принципе, это был именно монтаж, благодаря чему получалась своеобразная, движущаяся с хищной грацией, растительная материя, мирная и безжалостная одновременно, – в западном искусстве это, пожалуй, самая удачная попытка представить мир в его растительной ипостаси.

Джед Мартин «забыл» – во всяком случае, он так утверждает, – что именно его побудило, после десятилетия, посвященного съемке растений, вернуться к изображению промышленных изделий: сначала мобильного телефона, потом клавиатуры компьютера, настольной лампы и так далее, – фотографируя на первых порах самые разные предметы, он понемногу сосредоточился исключительно на тех, что содержали электронные компоненты. Более всего впечатляют материнские платы отслуживших компьютеров, снятые без всякого указания на масштаб и похожие на странные футуристические цитадели. Он снимал все это у себя в подвале, на фоне нейтрального серого задника, который полностью выводился при монтировке кадров в видеозапись. Чтобы подхлестнуть процесс разложения, он поливал их раствором серной кислоты, которую закупал в бутылях, – обычно этот раствор, уточняет он, используют для выпалывания сорной травы. Затем он приступал, опять же, к монтажу, выбирая в отснятом материале отдельные фотограммы, далеко отстоящие по времени друг от друга; в результате получался эффект, не имевший ничего общего с обыкновенной ускоренной съемкой: процесс разложения, утрачивая свою постепенность, происходил стремительно, внезапными рывками.

Через пятнадцать лет такой съемки и монтажа у Мартена скопилось около трех тысяч довольно странных эпизодов, средней продолжительностью три минуты; но собственно творчество началось только потом, когда он приступил к поискам программы многократной экспозиции. Этот метод, использовавшийся на заре немого кино, уже практически не применяется в профессиональном кинематографе, равно как и в любительском видео, даже теми, кто работает в художественном поле; это считается старомодным спецэффектом, отжившим свой век декларированной нереалистичности. Потратив на поиски не один день, он все-таки нашел freeware* двойной экспозиции. Он связался с автором софта, живущим в Иллинойсе, и спросил, не согласится ли он, за деньги, само собой, разработать для него более полную версию своей программы. Они обговорили условия, и несколько месяцев спустя Джед Мартен получил в свое эксклюзивное пользование совершенно невероятный инструмент, не имеющий аналогов на рынке. Основанный на достаточно элементарных принципах, вроде эффекта слоев в фотошопе, он позволял накладывать до девяноста шести каналов видеозаписи, устанавливая для каждого в отдельности уровни яркости, насыщенности и контраста, а также последовательно передвигать их ближе к первому плану или погружать в глубину картинки. Собственно, благодаря этой программе он и добился долгих гипнотических планов, на которых разнообразные предметы словно погружаются в пучину, медленно увязая в бесконечно накатывающих пластах растительности. Иногда кажется, что они отчаянно барахтаются, стараясь выплыть на поверхность, но потом их все-таки уносит волна травы и листьев, и они снова окунаются в вегетативную магму, теряя оболочку и являя нашему взору микропроцессоры, блоки питания и материнские платы.

* Бесплатный софт.

Здоровье Джеда так ухудшилось, что он уже не мог взять в рот ничего, кроме молочных продуктов и сладкого. Он подозревал, что его, как и отца, погубит рак пищеварительного тракта. Обследования, проведенные в госпитале Лиможа, подтвердили его предположения, но он отказался от лечения, включавшего в себя облучение и прочие тяжкие процедуры, ограничившись поддерживающими препаратами, которые смягчали возраставшую к вечеру боль, и массивными дозами снотворного. Он составил завещание в пользу различных ассоциаций защиты животных.

Приблизительно в то же время он начал снимать на видео фотографии людей, которых знал когда-то, от Женевьевы до Ольги, включая Франца, Мишеля Уэльбека, отца и всех, в сущности, чьи изображения оказались у него под рукой. Он закреплял их на непромокаемом холсте нейтрального серого цвета, натянутом на металлическую раму, и снимал, выставив прямо перед домом, отдав их на сей раз на растерзание естественному разложению. Подвергаясь поочередно действию дождя и солнечного света, снимки вспучивались, подгнивали тут и там, потом расслаивались на отдельные фрагменты и за несколько недель исчезали без следа. И что еще любопытнее, он приобрел игрушечные фигурки, весьма схематично изображающие человеческие существа, и подверг их тому же испытанию. Человечки оказались более стойкими, и, чтобы ускорить процесс их вымирания, ему пришлось снова прибегнуть к помощи серной кислоты. Теперь Джед не ел ничего, кроме жидкой пищи, а по вечерам к нему приходила медсестра делать уколы морфия. Утром ему становилось лучше, так что он был в состоянии работать до последнего дня, часа по два-три.

Вот так Джед Мартен распрощался с жизнью, даже не успев окончательно к ней приспособиться. Теперь к нему возвращались образы из прошлого, и, как ни странно, хотя в его эротическом опыте не имелось ничего из ряда вон выходящего, чаще всего это были образы женщин: Женевьева, милая Женевьева, и несчастная Ольга преследовали его во сне. Он вспомнил и Марту Тайфер, пробудившую в нем желание на балконе в Пор-Гримо в то мгновение, когда, расстегнув лифчик от Lejaby, она обнажила грудь. Тогда ей было пятнадцать лет, а ему тринадцать. В тот же вечер он онанировал в туалете ведомственной квартиры отца, выделенной ему для наблюдения за строительными работами, и удивился, что этот процесс доставил ему такое удовольствие. В его памяти возникали и другие нежные грудки, проворные язычки и узкие вагины. Ладно, не так уж плохо он прожил свою жизнь.

Лет тридцать тому назад (в этом пассаже его интервью «Арт-пресс» он единственный раз отвлекается от чисто технических объяснений) Джед совершил поездку в Рурскую область, где была организована широкомасштабная ретроспектива его творчества. От Дуйсбурга до Дортмунда, а также в Бохуме и Гельзенкирхене значительную часть заброшенных металлургических заводов переоборудовали в театры, выставочные и концертные залы, кроме того, местные власти, воссоздавая условия жизни рабочих начала XX века, попытались организовать индустриальный туризм. Действительно, этот регион с его доменными печами, пришедшими в запустение железнодорожными путями, на которых безнадежно ржавели товарные вагоны, и рядами вылизанных стандартных строений, оживленных тут и там садовыми участками, очень был похож на музей первой индустриальной эры в Европе. Тогда Джеда потрясли угрожающие лесные заросли, со всех сторон окружившие заводы всего-то за какую-нибудь сотню лет их бездействия. Отремонтировали только те из них, которые можно было приспособить к новому культурному предназначению, остальные понемногу превращались в развалины. Эти промышленные гиганты, некогда символы производственной мощи Германии, теперь ветшали и рушились, а травы, захватив бывшие цеха, пробирались уже между руинами, постепенно оплетая их непроходимыми джунглями.

Таким образом, творчество Джеда Мартена в последние годы жизни проще всего рассматривать как ностальгические раздумья о закате индустриальной эпохи в Европе и – в более широком смысле – о тленном и преходящем характере любого творения рук человеческих. Этой интерпретации, впрочем, недостаточно, чтобы описать тягостные ощущения, охватывающие нас при виде этих умилительных человечков типа плеймобилевских, затерявшихся на просторах бескрайней и абстрактной футуристической территории, которая сама тоже крошится и расслаивается, будто растворяясь в необъятном, уходящем в бесконечность растительном пространстве. Нельзя не испытать и чувства горечи, наблюдая, как изображения людей, сопровождавших Джеда Мартена в его земной жизни, разлагаются под воздействием непогоды, гниют и, наконец, распадаются, представая в последних эпизодах неким символом тотальной гибели рода человеческого. Вот они тонут, вдруг начинают бешено барахтаться, но через мгновенье задыхаются под постоянно прибывающими ботаническими пластами. Потом все стихает, только травы колышутся на ветру. Полное и окончательное торжество растительного мира.

Слова благодарности

Обычно мне некого благодарить, потому что я редко занимаюсь подбором материалов для работы, даже очень редко по сравнению, скажем, с американскими авторами. Но в данном случае я был поражен и заинтригован полицией, и мне показалось, что пора изменить своим правилам.

Я с удовольствием благодарю Терезу Кремизи, которая очень помогла мне, а также начальника канцелярии Анри Моро и майора полиции Пьера Дьепуа, любезно принявших меня на набережной Орфевр и сообщивших множество ценных подробностей о своей трудной работе.

Само собой разумеется, я свободно обращаюсь с фактами и за высказанные здесь мнения несут ответственность только персонажи, которые их высказывают; короче говоря, речь идет о сугубо художественном произведении.

Я также благодарю Википедию (http://fr.wikipedia.org) и ее авторов, чьи статьи, в частности о комнатной мухе, городе Бове и Фредерике Ниу, служили мне порой источником вдохновения.