Карта и территория Уэльбек Мишель

8

На следующее утро он получил фотографии. Люди из криминалистической экспертизы, хоть и раздражали Жаслена своим самодовольством, поработали на славу, он не мог этого не признать. Отпечатки получились четкие, яркие, с прекрасной проработкой деталей, и лица тех, кто дал себе труд прийти на похороны писателя, были прекрасно видны, несмотря на то, что снимали с большого расстояния. К отпечаткам была приложена флешка с оригиналами. Он тут же переслал ее в BEFTI по внутренней почте, приложив записку с просьбой пробить снимки по электронной базе данных; теперь у них была специальная программа распознавания лиц, позволяющая производить эту операцию за считанные минуты. Он не очень надеялся на удачу, но попытка не пытка.

В конце дня, когда он уже собирался уходить домой, ему прислали результаты; как он и ожидал, они ничего не дали. Сотрудники Бригады расследования компьютерного мошенничества составили протокол выемки информации с жесткого диска в компьютере Уэльбека, защитные коды которого им наконец удалось взломать. Жаслен забрал его с собой, чтобы спокойно изучить дома.

Его встретил лай Мишу, прыгавшего во все стороны по крайней мере минут пятнадцать, и аппетитный запах трески по-галисийски: Элен пыталась не повторяться, плавно переходя от бургундской кухни к эльзасской, от Прованса – к Юго-западу; она отлично умела готовить итальянские блюда, равно как турецкие и марокканские, а недавно записалась на краткие курсы дальневосточной кухни, организованные мэрией V округа. Он поцеловал ее; на ней было красивое шелковое платье. – Подожди, минут через десять все будет готово… – Она выглядела расслабленной, счастливой, как и всякий раз, когда ей не надо было днем идти в университет, – только что начались ноябрьские каникулы. С годами интерес Элен к экономике начал угасать. Бесконечные теории, тщившиеся объяснить экономические феномены и предугадать их развитие, все чаще казались ей случайными и бессодержательными, и все чаще она склонялась к мысли, что все это чистое шарлатанство; даже удивительно, думала она порой, что существует Нобелевская премия по экономике, как будто эта область знаний может претендовать на такую же серьезную методологию, что и химия с физикой. Ее страсть к преподаванию тоже иссякла. Молодежь как таковая привлекала ее уже меньше, чем прежде, студенты отличались поразительно низким интеллектуальным уровнем, иногда она недоуменно спрашивала себя, с чего это им вдруг взбрело в голову пойти учиться. В глубине души Элен знала правильный ответ на этот вопрос: они просто хотели зарабатывать деньги, как можно больше денег; не считая кратковременных увлечений гуманитарной деятельностью, лишь это их и занимало. Короче, ее профессиональная жизнь сводилась к преподаванию противоречивой нелепицы сборищу придурков и карьеристов, хотя она и пыталась избегать столь определенных формулировок. Она решила выйти на пенсию раньше срока, как только муж уйдет из уголовки, – он же совсем иначе относился к своей работе, по-прежнему любил ее, а возмездие за зло и преступление казалось ему столь же неотложным и важным делом, как и в самом начале его карьеры, двадцать восемь лет тому назад.

Он включил телевизор, пора было смотреть новости. Мишу запрыгнул на диван рядом с ним. После сообщения о теракте, совершенном палестинскими смертниками в Хевроне и повлекшем за собой рекордное число жертв, ведущий перешел к рассказу о кризисе, вот уже несколько дней сотрясавшем мировые биржи, который, если верить специалистам, грозил оказаться опаснее обвала 2008 года; в общем, все как всегда. Он готов был уже переключиться на другой канал, но тут Элен, оставив готовку, присела на подлокотник. Он отложил пульт; в конце концов, это сфера ее интересов, может, ей хочется послушать.

После краткого обзора основных биржевых площадок на экране появился эксперт. Элен внимала ему, загадочно усмехаясь. Жаслен смотрел на ее груди в разрезе платья – ну конечно силиконовые: она лет десять назад поставила себе импланты, и вполне успешно, хирург превзошел самого себя. Жаслен вообще был поборником силиконовых грудей, видя в них доказательство наличия у женщины доброй эротической воли, важнейшего в мире эротического параметра, который способен отдалить на десять, если не на двадцать лет прекращение сексуальных отношений между супругами. Кроме того, это источник разных приятных неожиданностей: в бассейне клуб-отеля, во время их единственного отпуска в Доминиканской Республике (Мишель, их первая болонка, с трудом простил им эту поездку, и они поклялись, что такого больше не повторится, разве что они откопают клуб-отель, разрешающий присутствие собак, но, увы, такого не нашлось), одним словом, во время отпуска он с восхищением смотрел, как победно, презрев все законы тяготения, торчали вверх груди его жены, лежащей на воде.

Силиконовый бюст смешон, если лицо женщины похоже на печеное яблоко, а тело увяло, став жирным или дряблым; но к Элен все это не имело ни малейшего отношения. Ее тело осталось худым, попка – упругой, почти не опавшей; вьющиеся каштановые волосы изящно струились по округлым плечам. В целом она была красивой женщиной, в целом ему повезло, очень даже повезло.

В долгосрочной перспективе, кто бы спорил, все без исключения силиконовые груди становятся нелепыми; но в долгосрочной перспективе думаешь уже не об этом, а о раке шейки матки, аневризме аорты и тому подобных вещах. Еще думаешь о передаче имущества, разделе недвижимости между заранее назначенными наследниками, в общем, есть о чем поволноваться, кроме силиконовых грудей, но пока они еще не дошли до жизни такой, пока еще нет, – они, пожалуй, займутся любовью сегодня вечером (лучше завтра утром, он вообще-то предпочитал по утрам, у него потом весь день было хорошее настроение), что и говорить, у них впереди было еще несколько прекрасных лет.

Экономические новости закончились, теперь ведущий аннонсировал сентиментальную комедию, которая выйдет завтра на экраны страны.

– Слышал, что нес этот эксперт? – спросила Элен. – Видел его прогнозы? – Да нет, ничего он не слышал и не видел, ему с лихвой хватило зрелища ее грудей, но он предпочел не перебивать ее. – Через неделю окажется, что все его прогнозы гроша ломаного не стоят. Тогда они пригласят другого эксперта, тот сделает свой прогноз, с таким же уверенным видом… – Она огорченно, чуть ли не рассерженно, покачала головой. – Почему, собственно, дисциплина, которая не в состоянии даже составить прогноз, поддающийся проверке, называется наукой}

Жаслен не читал Поппера и ничего толкового ответить ей не мог; поэтому он ограничился тем, что положил ей руку на бедро. Она улыбнулась:

– Сейчас все будет готово, – и вернулась к плите, но за ужином снова затронула эту тему.

Преступление, призналась она мужу, представляется ей глубоко человеческим поступком, связанным, конечно, с самыми темными закоулками личности, но все же человеческим. Искусство, возьмем иной пример, связано со всеми зонами: темными, светлыми и промежуточными. А вот экономика ни с чем не связана, разве что со всем самым предсказуемым и автоматическим в человеке. Это не просто не наука, но даже и не искусство, в общем, это практически пустое место.

Он был не согласен, о чем и сказал ей. Давно общаясь с преступниками, он мог утверждать, что они были самыми предсказуемыми и одноклеточными особями на свете. В большинстве своем они убивали ради денег, и только ради денег; поэтому, кстати, их так просто поймать. Зато никто никогда, наверное, не работал исключительно ради зарплаты. Почти у всех находились иные мотивации: интерес к своему делу, надежда, что сможешь им увлечься, приятные отношения с коллегами… Точно так же мало кто вел себя рационально, делая покупки. В конечном счете, именно эта глубинная неопределенность, характерная для мотиваций производителей, равно как и потребителей, лежит в основе случайных и в итоге ошибочных экономических теорий. Тогда как поиск преступника можно считать наукой или, если уж на то пошло, рациональной дисциплиной. Элен не нашла, что ему возразить. Наличие иррациональных хозяйствующих субъектов всегда было темной стороной, тайной прорехой всякой экономической теории. Даже если Элен остыла к своей работе, теория экономики пока еще обеспечивала ее вклад в семейный бюджет и определяла ее положение в университете: не бог весть что, на самом деле. Жан-Пьер прав: она тоже ведет себя далеко не как рациональный хозяйствующий субъект. Она растянулась на диване и посмотрела на свою собачку, лежавшую животом вверх в экстатическом состоянии в дальнем левом углу ковра, устилавшего гостиную.

Позже вечером Жаслен взялся за обзорный отчет BEFTI о компьютере жертвы. Он начинался с того, что Уэльбек вопреки своим заявлениям в многочисленных интервью, продолжал писать, и писал постоянно. А вот то, что он писал, оказалось весьма странным: это напоминало скорее поэзию или политические воззвания, и Жаслен мало что понял в отрывках, приведенных в отчете. Надо будет отослать это его издательнице, подумал он.

Помимо этого компьютер не содержал ничего, заслуживающего внимания. Уэльбек пользовался офисным приложением «Контакты» на своем макинтоше. Содержание его адресной книги было воспроизведено полностью, и тут было от чего сойти с ума: в ней было всего-навсего двадцать три фамилии, двенадцать из которых принадлежали мастерам, врачам и прочим поставщикам услуг. Он также пользовался приложением «Календарь», но и тут дело обстояло не лучше: все записи были типа «мусорные мешки» или «привезут мазут». Жаслену редко попадались люди, живущие такой занудной жизнью. Даже его браузер не содержал ничего любопытного. Покойный не посещал ни педофильские, ни порнографические сайты; самые дерзкие его запросы касались сайтов женского белья и эротических нарядов, вроде Belle et Sexy и Liberette.com. В общем, несчастный папик просто глазел на девиц в обтягивающих мини-юбках или прозрачных топиках, не более того, и Жаслену вдруг стало стыдно, что он прочел эту страницу. Да уж, распутать это преступление будет трудновато. В лапы преступника человека влекут его пороки, пороки или деньги. Деньги у Уэльбека водились, хотя меньше, чем можно было ожидать, но, судя по всему, у него ничего не украли, при обыске дома нашли даже чековую книжку, кредитную карту и бумажник с несколькими сотнями евро. Он заснул в тот момент, когда пытался перечитать политические выкладки, словно надеялся найти в них какой-то смысл или объяснение происшедшему.

9

На следующий день они начали разрабатывать одиннадцать фамилий из личного списка в адресной книжке. Поскольку Терезу Кремизи и Фредерика Бегбедера уже допросили, осталось девять человек, и все – женщины.

Операторы хранят эсэмэски всего год, что же касается мейлов, то тут никакого ограничения нет, особенно если пользователь решает держать их не только на личном компьютере, но и на сервере почты, что и сделал Уэльбек; таким образом, даже при смене компьютера письма никуда не денутся. На сервере me.com писатель располагал персональным дисковым пространством объемом 40 гигабайт; если бы его корреспонденция всегда оставалась столь же интенсивной, ему бы понадобилось семь тысяч лет, чтобы его заполнить.

Существует некоторая правовая неопределенность в вопросе о статусе электронных сообщений и о том, могут ли они быть приравнены к частной переписке или нет. Жаслен без промедления усадил всю свою команду за чтение мейлов Уэльбека, так как в ближайшее время можно было ожидать выдачи следственного поручения и неизбежного назначения судебного следователя, и если прокуроры и их помощники отличались, как правило, сговорчивостью, судебный следователь мог оказаться страшным занудой, даже в деле об убийстве.

Работая почти по двадцать часов в сутки – незадолго до смерти электронная переписка Уэльбека стала и правда незначительной, зато раньше была весьма обильной в определенные периоды, сразу после выхода книги, например, он получал в среднем по тридцать мейлов в день, – сотрудники Жаслена уже к ближайшему четвергу идентифицировали девятерых женщин. Географический разброс этой компании впечатлял: среди них оказалась испанка, русская, китаянка, чешка, – всех по одной, а также две немки и все-таки три француженки. Жаслен вспомнил, что вышеупомянутого автора переводили во всем мире.

– В этом есть своя прелесть, – заметил он Лартигу, который заканчивал составление списка. Он сказал это скорее для очистки совести, словно ожидаемую всеми шутку; на самом же деле ему никак не удавалось позавидовать писателю. Все дамы были его бывшие любовницы, характер переписки не оставлял на этот счет никаких сомнений – иногда совсем бывшие, тридцатилетней давности.

Связаться с ними не составило труда: они по-прежнему обменивались с Уэльбеком ни к чему не обязывающими трогательными мейлами, поверяя друг другу мелкие и крупные неприятности, а бывало, делились и радостями.

Все три француженки немедленно согласились приехать на набережную Орфевр, хотя одна из них жила в Перпиньяне, вторая в Бордо, а третья в Орлеане. Что касается иностранок, то они тоже не отказывались, но попросили дать им время организоваться.

Жаслен и Фербер принимали их каждый в своем углу, чтобы сравнить потом впечатления; и впечатления эти оказались на удивление схожими. Все женщины до сих пор питали к Уэльбеку очень нежные чувства. «Мы часто переписывались по электронной почте», – говорили они, но Жаслен не признавался, что читал их мейлы. Они не питали надежд на новую встречу, но он догадывался, что в случае чего были бы не против. Ужас какой, усмехнулся он, просто ужас: женщины не забывают бывших любовников, это очевидно. У Элен тоже водились бывшие любовники, да, хоть она и познакомилась с ним в молодости, у нее уже тогда были бывшие любовники; а что произошло бы, если бы они вдруг снова попались ей на глаза? У всякого дознания есть отрицательные стороны, так, иногда начинаешь против воли задаваться болезненными личными вопросами. Но к поискам преступника это не имело никакого отношения. Да, женщины знали Уэльбека, и знали близко, но Жаслен не сомневался, что большего от них не добьется, и был к этому готов, женщины, надо сказать, весьма сдержанны в подобных вопросах, воспоминание о любви бесконечно им дорого, даже если они разлюбили, – ведь, как ни крути, прошли годы, а то и десятилетия с тех пор, как они видели его в последний раз, так что сама мысль о том, что они могли задумать его убийство или, на худой конец, иметь сведения о человеке, который мог задумать его убийство, была бредовой.

Какой-нибудь муж или ревнивый любовник, по прошествии стольких лет? Размечтался! Даже зная, что у жены есть бывшие любовники, и, на свое несчастье, ревнуя к ним, все равно понимаешь, что убивать их нет резона, более того, их смерть может лишь разбередить старые раны. Надо, пожалуй, пустить по этому следу одного из сотрудников, но без напряга и без отрыва от производства. В успех своего предприятия он, само собой, не верил, но понимал, что людям свойственно ошибаться. И все-таки, когда Фербер спросил его: «Переходим к иностранкам? Это, конечно, дорого встанет, придется кого-нибудь туда послать, но у нас есть средства, речь идет об убийстве, как-никак», он уверенно ответил, что нет, не имеет смысла. В ту минуту он сидел у себя в кабинете и, наверное, уже в сотый раз за последние две недели вытаскивал наугад снимки пола в гостиной Уэльбека, всматриваясь в разветвленные, переплетающиеся красно-черные кровоподтеки или в фотографии людей, присутствовавших на похоронах писателя, – безупречно выполненные крупные планы печальных лиц.

– У тебя озабоченный вид, Жан-Пьер, – заметил Фербер.

– Да, я чувствую, что мы в тупике, и не знаю, что делать. Садись, Кристиан.

Фербер взглянул на своего шефа – тот продолжал машинально перебирать фотографии, не вглядываясь в детали и тасуя их, словно колоду карт.

– Что ты, собственно, хочешь обнаружить на этих снимках?

– Не знаю. Я чую, что тут что-то есть, но не могу сказать, что именно.

– Попробуем спросить у Лоррена.

– Он разве не на пенсии?

– Ну в принципе да, но я не понимаю, на каком он свете; он заходит сюда на несколько часов в неделю. Впрочем, на его место пока никого не назначили.

Гийом Лоррен, простой полицейский бригадир, обладал весьма странным свойством – поистине фотографической зрительной памятью: ему достаточно было хоть раз взглянуть на чью-то фотографию, пусть даже в газете, чтобы узнать человека десять, а то и двадцать лет спустя. До появления программы Visio, позволяющей осуществлять мгновенную проверку заданной фотографии на соответствие файлу, содержащемуся в базе данных правонарушителей, все обращались к нему; разумеется, его редкий дар проявлялся в опознании и правонарушителей, и буквально всех, кого он при тех или иных обстоятельствах видел на снимке.

В пятницу они явились к нему в кабинет. Этот приземистый человек с седыми волосами, уравновешенный и степенный, казалось, просидел в своем кабинете всю жизнь, что было недалеко от истины: как только его таланты стали общественным достоянием, Лоррена срочно перевели в Уголовный розыск, освободив от всех прочих обязанностей.

Жаслен объяснил, чего они от него хотят. Он тут же засел за работу, изучая по очереди фотографии, сделанные в день похорон. В какие-то снимки он всматривался долго и внимательно, почти минуту, другие мгновенно откладывал в сторону и переходил к следующему. Степень его сосредоточенности была поразительной; интересно, как функционировал его мозг? Странное было зрелище.

Минут через двадцать он схватил какой-то снимок и принялся раскачиваться взад-вперед на стуле.

– Видел я его… где-то я видел этого типа… – произнес он почти неслышно.

Жаслен нервно вздрогнул, но удержался и не стал прерывать его. Лоррен раскачивался, как ему показалось, целую вечность, беспрестанно повторяя шепотом: «Видел я его… видел я его…», будто некую сугубо личную мантру. Внезапно он замер, протянув Жаслену снимок очень бледного мужчины лет сорока, с тонкими чертами лица и длинными темными волосами.

– Кто это? – спросил Жаслен.

– Джед Мартен. В этом я уверен. А вот где я видел его фотографию, на сто процентов не поручусь, но мне кажется, в «Ле Паризьен», в статье о каком-то вернисаже. Он, мне кажется, так или иначе связан с искусством.

10

Сообщение о смерти Уэльбека застало Джеда в тот момент, когда изо дня в день он ожидал печального известия об отце. Изменяя своим привычкам, он позвонил ему в конце сентября и попросил заехать. Отец теперь жил в Везине, в резиденции с медицинским обслуживанием, располагавшейся в богатой усадьбе времен Наполеона III, гораздо более шикарной и дорогостоящей, чем предыдущая, одним словом – в элегантной хай-тековой богадельне. Просторные квартиры состояли из спальни и гостиной, каждому полагались большой LCD-телевизор с кабельными и спутниковыми каналами, DVD-проигрыватель

и высокоскоростное интернет-подключение. В парке было озерцо с утками, на аккуратных аллеях резвились лани. Пансионеры даже могли по желанию ухаживать за выделенным им участком сада, выращивать овощи и цветы, но с такими заявками обращались немногие. Джеду пришлось повоевать с отцом, чтобы он согласился на переезд, он не раз настаивал на этом, убеждая его, что хватит жмотничать, ведь теперь он богат. Само собой, заведение принимало в свои стены только тех, кто в пору своей активной жизни принадлежал к высшим слоям французской буржуазии – «снобам и выпендрежникам», как обозвал их отец, который втайне все еще гордился своим крестьянским происхождением.

Сначала Джед не понял, зачем отец вызвал его. После недолгой прогулки по парку – он передвигался уже с трудом – они устроились в комнате с деревянными панелями и кожаными креслами, с потугой на английский клуб, и заказали кофе. Им подали его в кофейнике из серебристого металла, со сливками и тарелочкой разных сладостей. В зале было пусто, лишь одинокий старичок сидел, мелко тряся головой, над чашкой горячего шоколада, и казалось, вот-вот уснет. У него были длинные вьющиеся седые волосы, и в светлом костюме, с шелковым платком на шее, он напоминал певца не первой молодости, например артиста оперетты, чей звездный час имел место на фестивале в Ламалу-ле-Бэн, – то есть его скорее можно было представить себе под крылом «Колеса фортуны»*, чем в подобном заведении, равного которому во Франции не найти, даже на Лазурном берегу, – что-то столь же шикарное попадается разве что в Швейцарии или в Монако.

* «Колесо фортуны» – фонд помощи неимущим актерам во Франции.

Отец Джеда молча посмотрел на старого сердцееда и после паузы сказал сыну:

– Везет некоторым… У него редчайшее орфанное заболевание, демелемейоз, что-то в этом роде. Это совсем не больно. Он постоянно утомлен и все время засыпает, иногда прямо за столом; на прогулке, пройдя несколько десятков метров, садится на скамейку и вырубается. С каждым днем он спит все больше и больше и в один прекрасный день возьмет и не проснется. Некоторым везет до самой смерти…

Он повернулся к сыну и посмотрел ему прямо в глаза:

– Я подумал, что лучше тебя предупредить, но не знал, как это объяснить по телефону. Я обратился в одну швейцарскую организацию. Я решился на эвтаназию.

Джед не сразу отреагировал, и отец успел привести ряд доводов, которые, если не вдаваться в детали, сводились к тому, что ему надоело жить.

– Тебе тут плохо? – спросил наконец сын дрожащим голосом.

Нет, ему тут очень хорошо, лучше не бывает, но Джед должен понять, черт возьми, что ему уже нигде не может быть хорошо, что ему не может быть хорошо по определению (разнервничавшись, отец заговорил громко и вспыльчиво, но престарелый певец все равно уже забылся сном, и в комнате было тихо). Если он будет жить, ему придется менять искусственный анус, короче, он сыт по горло этими играми. И потом, у него боли, он не в состоянии их терпеть, сколько же можно мучиться.

– Тебе не дают морфий? – удивился Джед.

Да нет, дают ему морфий, бери не хочу, для них главное, чтобы пациенты вели себя смирно, только что это за жизнь под морфием?

По правде говоря, Джед считал, что вот это как раз и есть жизнь, завидная, без забот, без обязанностей, желаний и опасений, прекрасная растительная жизнь, когда можно радоваться нежной ласке солнца и легкого ветерка. При этом он подозревал, что отец вряд ли согласится с его точкой зрения. В прошлом он был человеком активным, главой фирмы, а у таких людей часто возникают проблемы с наркотиками, подумал он.

– А тебе-то, собственно, какое дело? – накинулся на него отец (тут Джед понял, что уже некоторое время пропускает мимо ушей его старческие сетования). Он замешкался, помедлил и ответил, что, наоборот, в каком-то смысле он склонен все-таки считать, что где-то как-то ему есть до этого дело.

– И вообще, быть сыном самоубийцы – то еще удовольствие, – добавил он. Отец выдержал удар, как-то весь съежился, но ответил агрессивно:

– При чем тут это!

– Если оба родителя кончают с собой, – Джед не обратил внимания на его выпад, – ребенок попадает в неловкое, шаткое положение, его жизненным связям, образно говоря, не хватает прочности.

Он вещал долго и непринужденно, сам удивляясь позже, как ему это удалось, поскольку, по сути дела, он сам питал к жизни весьма зыбкую любовь и считался обычно замкнутым и грустным человеком. Но он тут же сообразил, что единственный способ повлиять на отца – воззвать к его чувству долга, отец всегда был человеком долга, в сущности, только долг и работу он ценил в этой жизни. «Уничтожать в своем лице субъект нравственности – это то же, что искоренять, в меру своих возможностей, в этом мире нравственность»*, – машинально повторял про себя Джед, не очень понимая смысл этой фразы, но любуясь элегантностью и плавностью ее звучания, и продолжал излагать отцу традиционные доводы: регресс цивилизации, выразившийся в массовом обращении к эвтаназии, лицемерие и, по сути, глубинная злонамеренность самых знаменитых ее поборников, моральное превосходство паллиативного лечения и т. д.

* В русском издании И. Канта эта фраза звучит иначе: «Уничтожать в своем лице субъект нравственности – это то же, что искоренять в этом мире нравственность в самом ее существовании». (Метафизика нравов. – Кант И. Соч. в 6-ти томах. Т.4, Ч. 2. – M.: Мысль, 1965. С.360. Перевод с немецкого С. Шейнман-Топштейн и Ц. Арзаканьяна.)

Когда часов в пять он уехал из резиденции, солнце уже садилось и его последние лучи озаряли все вокруг восхитительным золотистым светом. В сверкающей инеем траве прыгали воробьи. Облака переливались всеми оттенками пурпурного и алого цвета и, принимая странные рваные формы, уплывали в сторону заката. В такой вечер грех было отрицать определенную красоту мира. Восприимчив ли отец к таким вещам? Он никогда не проявлял ни малейшего интереса к природе, но в старости – кто знает… Он сам, когда приехал к Уэльбеку, отметил, что начинает ценить сельскую местность, к которой до сих пор был совершенно равнодушен. Джед неловко сжал плечо отца и расцеловал его в шершавые щеки, и тут на мгновение ему показалось, что он выиграл эту партию, но в тот же вечер его охватило сомнение, которое лишь усилилось в последующие дни. Звонить отцу не имело смысла, тем более снова навещать его, он только разозлится. Джед вообразил его замершим в нерешительности на гребне горного хребта – куда качнуться? Ему предстояло сделать последний жизненно важный выбор, и Джед опасался, что и на этот раз, как и раньше, когда у него возникали проблемы на стройке, отец предпочтет резать по живому.

С течением времени его беспокойство возрастало; теперь он в любую минуту ждал звонка от директрисы заведения: «Сегодня в девять часов утра ваш отец отбыл в Цюрих. Он оставил вам письмо». Поэтому, когда женский голос сообщил ему по телефону о смерти Уэльбека, он сразу даже не понял, о чем речь, не сомневаясь, что произошла ошибка. (Мэрилин не представилась, и он не узнал ее. Она могла пересказать ему лишь то, о чем писали газеты, но все же подумала, что надо бы ему позвонить, полагая – совершенно справедливо, – что газет он не читает.) И, уже повесив трубку, он еще какое-то время надеялся, что произошла ошибка, ведь ему казалось, что их отношения с Уэльбеком только начинаются, он не расстался с идеей, что они еще встретятся, и не раз, пожалуй, даже станут друзьями, в той степени, в которой это слово вообще применимо к таким людям, как они. Правда, они не виделись с тех пор, как он в начале января привез ему портрет, а сейчас уже подходил к концу ноябрь. Правда и то, что он сам так и не позвонил ему, не попытался договориться о встрече, но все же Уэльбек был на двадцать лет его старше, а для Джеда единственной привилегией возраста, единственной и безрадостной привилегией, было заслуженное право рассчитывать, что от вас наконец отстанут; во время их предыдущих встреч он пришел к выводу, что писатель и на самом деле мечтает, чтобы от него отстали, однако Джед не терял надежды, что он ему все-таки позвонит, потому что он чувствовал, что ему еще есть что сказать Уэльбеку и есть что услышать в ответ. В любом случае он почти не работал в этом году: снова достал фотоаппарат, не убрав, правда, кисти и холсты, короче, метался и не знал, куда себя деть. Он даже не переехал, а уж чего, казалось бы, проще.

В день похорон он умаялся и мало что понял из проповеди. Речь шла о страдании, но также о надежде и воскресении, в общем, звучала она весьма запутанно. На кладбище Монпарнас с прямоугольной сеткой ровных аллей, усыпанных толстым слоем гравия, ситуация, напротив, представлялась ему предельно ясной: их отношениям с Уэльбеком пришел конец ввиду обстоятельств непреодолимой силы. Джед не знал никого из собравшихся, но у него создалось ощущение, что они разделяют его чувства. Вспомнив сейчас эти мгновения, он вдруг отчетливо понял, что отец ни за что не откажется от задуманного, что рано или поздно раздастся звонок директрисы, и тогда все разом закончится, без заключений и объяснений, последнее слово так никогда и не будет произнесено, и останутся лишь сожаление и усталость.

Но все же его ждало еще одно испытание – несколько дней спустя ему позвонил некий Фербер. У него был мягкий приятный голос, который никак не вязался с образом полицейского. Фербер предупредил, что на набережной Орфевр Джеда примет не он сам, а его шеф, комиссар Жаслен.

11

Комиссар Жаслен «на совещании» – так сказали ему, когда он пришел. Джед сидел в небольшом зале ожидания с зелеными пластиковыми стульями, листая старый номер «Сил правопорядка», пока наконец не догадался взглянуть в окно: из него открывался панорамный вид на Новый мост, набережную Конти и чуть дальше – на мост Искусств. Сена будто застыла в зимнем свете, а ее воды приобрели матовый серый оттенок. Купол Французской Академии поистине великолепен, признал Джед против воли. Конечно, округлую форму здания ничем нельзя оправдать; с рациональной точки зрения это просто потеря места. Возможно, модернизм был ошибкой, подумал Джед впервые в жизни. Чисто риторический вопрос, впрочем: модернизм закончился в Западной Европе уже много лет назад.

В эту минуту появился Жаслен, выведя его из раздумий. Комиссар был раздражен и явно не в духе. Все потому, что утром его ждало еще одно разочарование: проверка образа действий преступника по базе данных серийных убийц ничего не дала. Нигде – ни в Европе, ни в Штатах, ни в Японии – никогда не слышали о преступнике, разрезавшем своих жертв на лоскуты, которые он затем раскладывал по комнате, – не было такого прецедента. «В кои-то веки Франция вырвалась вперед…» – заметил Лартиг, пытаясь разрядить обстановку.

– Извините, – сказал Жаслен, – мой кабинет пока что занят. Могу я предложить вам кофе? Он не так уж плох, нам только что досталась новая машина.

Он вернулся через две минуты с двумя маленькими стаканчиками кофе, который и впрямь оказался отменным.

– Добросовестная работа полиции немыслима, – заверил он Джеда, – без нормальной кофеварки. – Потом попросил рассказать об отношениях с жертвой. Джед изложил историю вопроса: проект выставки, текст для каталога, написанный им портрет Уэльбека… Он видел, что его собеседник смурнеет на глазах, буквально оседая на стуле.

– Понятно… В общем, вы были не так уж близки, – подытожил комиссар.

– Да, – согласился Джед, хотя у него сложилось впечатление, что у писателя в принципе не водилось так называемых близких людей, в конце жизни уж точно.

– Знаю, знаю. – У Жаслена был совсем упавший голос. – Не понимаю, на что я надеялся… Боюсь, что зря вас побеспокоил. Ладно, давайте все же пройдем ко мне в кабинет, запротоколируем ваши показания.

Поверхность его рабочего стола почти полностью была завалена фотографиями с места преступления, которые он, уже, наверное, в пятидесятый раз безуспешно изучал всю первую половину дня. Джед, любопытствуя, подошел и взял один снимок, чтобы рассмотреть получше. Жаслен едва сдержал удивление.

– Извините, – смутился Джед. – Полагаю, я не должен это видеть.

– Да, по идее, снимки подпадают под тайну следствия. Но давайте, не стесняйтесь: может, что-то вспомните.

Джед рассмотрел несколько увеличенных фотографий, которые, по мнению Жаслена, ничем друг от друга не отличались: кровоподтеки, разодранная плоть, бесформенная головоломка.

– Странно, – произнес Джед, помолчав. – Похоже на Поллока, реши он вдруг написать почти монохромную картину, с ним это случалось, но редко.

– Кто такой Поллок? Простите мое невежество.

– Джексон Поллок – американский художник послевоенных лет. Абстрактный экспрессионист, можно сказать – лидер этого направления. На него существенное влияние оказал шаманизм. Умер в пятьдесят шестом.

Жаслен с внезапным интересом внимательно посмотрел на него.

– А что это за фотографии? – спросил Джед. – В смысле, что, собственно, на них изображено?

Реакция Джеда изумила Жаслена своей остротой. Он еле успел подставить ему кресло, в которое тот рухнул, дрожа и сотрясаясь в спазмах.

– Сидите, не двигайтесь… вам надо что-нибудь выпить. – Жаслен бросился в кабинет группы Фербера, откуда тут же вернулся с бутылкой лагавюлена и стаканом. Добросовестная работа полиции немыслима без заначки высококлассного спиртного, свято верил он, но на сей раз удержался от комментариев. Выпив залпом полный стакан виски, Джед перестал дрожать. Жаслен терпеливо ждал, еле сдерживая возбуждение.

– Да, это чудовищно, – проговорил он наконец. – Это одно из самых леденящих душу преступлений в нашей практике. Вы думаете, что… – продолжал он осторожно, – вы полагаете, что на убийцу мог оказать влияние Джексон Поллок?

Джед помолчал, недоверчиво покачивая головой, и сказал:

– Не знаю… Правда, похоже на его работы. Многие художники конца двадцатого века превращали свое тело в объект искусства, и некоторые поборники body art объявляли себя последователями Поллока. Но тело другого человека… Лишь венские акционисты в шестидесятых годах перешли границу, но их деятельность была ограничена во времени, и это движение уже давно ни на кого не влияет.

– Я понимаю, что вам это может показаться нелепым… – не отставал Жаслен, – но войдите в наше положение… Я не должен был бы говорить вам об этом, но следствие зашло в тупик, мы обнаружили труп два месяца назад и все никак не сдвинемся с мертвой точки.

– Где это произошло?

– У него дома, в Луаре.

– Ах да, странно, что я не узнал ковролин в гостиной.

– Вы были у него? В Луаре? – На этот раз Жаслен не сумел скрыть своего возбуждения. Джед был первым человеком из всех, кого они допросили, побывавшим дома у Уэльбека. Даже издательница никогда к нему туда не ездила, они встречались только в Париже.

– Да, один раз, – спокойно ответил Джед. – Отвозил ему картину.

Жаслен вышел из кабинета, позвал Фербера. В коридоре он кратко ввел его в курс дела.

– Занятно, – задумчиво протянул Фербер. – Даже очень. Занятнее всего того, что мы до сих пор слышали, мне кажется.

– И что дальше? – спросил Жаслен.

Они провели импровизированное совещание прямо в кабинете: тут были Орели, Лартиг, Мишель Хури. Мессие задерживался, розыскные мероприятия, судя по всему, увлекли его – какой-то студент-невротик типа отаку* уверял, что нашел в интернете упоминание образа действий их убийцы (мы начинаем терять интерес к делу, печально подумал Жаслен, и готовимся к возможности поражения…). Самые разнообразные предположения сыпались со всех сторон, и длилось это бесконечно – никто из них ничего не знал о художественной среде, – но вдруг Фербера осенило:

* Отаку – человек, фанатично увлеченный чем-либо.

– Я думаю, нам надо поехать с ним в Луаре. На место преступления. Может, он увидит то, что от нас ускользнуло.

Жаслен взглянул на часы: полтретьего, обеденное время давно прошло, а главное, свидетель уже почти три часа торчит один в его кабинете.

Когда он вошел, Джед рассеянно посмотрел на него. Он, судя по всему, совсем не скучал. Устроившись за столом комиссара, он внимательно изучал фотографии.

– Знаете, – заметил он- это довольно убогое подражание Поллоку. Формы и подтеки на месте, но расположены они как попало, без какой бы то ни было силы и жизненной энергии.

Жаслен замешкался, он не хотел действовать нахрапом.

– Это мой стол, – произнес он, не придумав ничего лучше.

– Ох, извините. – Джед вскочил, уступая ему место, но вид у него был не слишком смущенный.

Жаслен изложил свою просьбу.

– Никаких проблем! – тут же откликнулся Джед. Они договорились поехать в Луаре на следующий день на машине Жаслена. Условившись о встрече, они поняли, что живут в нескольких сотнях метров друг от друга.

Забавный тип, подумал Жаслен, когда Джед ушел, и, как часто бывало раньше, поразился, сколько же разных людей сосуществуют в сердце одного города, без всякой на то причины, без всяких общих интересов и забот, следуя по бесконечным непересекающимся маршрутам и лишь иногда объединяясь в сексе (все реже и реже) или (все чаще и чаще) в преступлении. Но впервые эта мысль, которая так занимала его, когда он начинал работать в полиции пробуждая желание рыть глубже и набираться знаний, чтобы дойти до самой сути человеческих отношений, не вызвала в нем ничего, кроме тупой усталости.

12

Хоть Джед и не знал ничего о жизни Жаслена, он не удивился, увидев его за рулем «мерседеса» А-класса. «Мерседес» А-класса – идеальная машина для пожилой бездетной пары, живущей в городской или пригородной зоне и не отказывающей себе порой в удовольствии сбежать в очередной шарм-отель; он может также подойти молодоженам с консервативным темпераментом, в таком случае это, скорее всего, их первый «мерседес». Младшие модели автомобилей, увенчанных трехлучевой звездой, особенно в базовых комплектациях, – это слегка из другой оперы; а вот седаны класса С и седаны класса Е более парадигматичны. В сущности, «мерседес» – это машина для тех, кто не так уж сильно интересуется автомобилями, а комфорт и безопасность предпочитает удовольствию от вождения и, понятное дело, располагает значительным бюджетом. На протяжении вот уже пятидесяти лет, несмотря на впечатляющий коммерческий напор «тойоты» и боевитость «ауди», представители состоятельного класса во всем мире сохраняют верность «мерседесу».

На южном направлении машин было мало, они ехали молча. Надо бы сломать лед, решил Жаслен по истечении получаса, свидетель должен чувствовать себя непринужденно, он часто повторял это на своих лекциях в Сен-Сир-о-Мон-д’Ор. Джед, глубоко задумавшись, сидел с отсутствующим видом, а может, просто клевал носом. Он заинтриговал Жаслена, более того, поразил. Честно говоря, на протяжении всей своей службы в полиции он сталкивался в лице преступника исключительно с примитивными и дурными субъектами, не способными ни на какую свежую мысль, да и вообще на какую-либо мысль, этих дегенератов и скотов следовало бы – в их собственных интересах, равно как и в интересах всех прочих и любого человеческого сообщества, – пристрелить в момент поимки, так, по крайней мере, все чаще и чаще думал он. Впрочем, не его это было дело, а судей. Его же работа заключалась в том, чтобы выследить дичь и принести ее к ногам судей и, бери выше, всего французского народа (раз уж они вершат суд, как принято считать, именем народа). В процессе охоты дичь, положенная к ногам охотника, как правило, уже мертва, погибла во время погони, поскольку разрыв пули, выпущенной в надлежащее место, сводит на нет ее жизненные функции; иногда работу довершают собачьи клыки. В рамках же полицейского расследования виновный, положенный к ногам судьи, скорее жив, чем мертв, благодаря чему Франция остается на хорошем счету в ежегодных докладах Amnesty International о соблюдении прав человека. Судья, выражающий волю народа Франции, от имени которого он отправляет правосудие и перед волей которого склоняется при рассмотрении тяжких преступлений, находящихся в юрисдикции суда присяжных, – а как раз такими делами и доводилось в основном заниматься Жаслену, – должен, следовательно, выносить решение о его участи.

Различные международные соглашения запрещают (даже если французский народ высказывается в большинстве своем «за») предать его смерти.

Проехав через платежный терминал у Сент-Арну-ан-Ивлин, он предложил Джеду остановиться и выпить кофе. Магазинчик при бензоколонке произвел на Жаслена двойственное впечатление. С одной стороны, все тут явно указывало на то, что они недалеко от Парижа: выбор журналов и национальных газет был чрезвычайно широк – он неминуемо сократится по мере их продвижения в глубинку, – а среди сувениров для автомобилистов преобладали Эйфелева башня и собор Сакре-Кер во всевозможных видах и формах. С другой стороны, пригородом это место можно было назвать с большой натяжкой: проехав через шлагбаум пункта оплаты, они покинули последнюю зону действия оранжевой карточки*, что означало конец пригородов и начало регионов; кстати, региональные продукты были тут как тут (мед из провинции Гатине, паштеты из кролика). В общем, данная автозаправка отказалась выбирать свой лагерь, и Жаслену это было не по душе. Тем не менее он взял к кофе шоколадный кекс брауни, и они сели за один из сотни свободных столиков.

* Оранжевая карточка – до недавнего времени проездной билет, действующий в Париже и пригородах.

Без вступления было не обойтись; Жаслен несколько раз кашлянул.

– Знаете… – решился он наконец, – я очень благодарен вам за то, что вы согласились со мной поехать. Вы вовсе не обязаны это делать.

– По-моему, полиции надо помогать, – серьезно ответил Джед.

– Ну вот… – Жаслен улыбнулся, но ему не удалось вызвать у собеседника ответную улыбку. – Я, разумеется, счастлив это слышать, но наши сограждане редко придерживаются такой точки зрения…

– Я верю в зло, – продолжал Джед тем же тоном. – Я верю в виновность и в возмездие.

Жаслен застыл с открытым ртом, он совсем не ожидал, что разговор примет такой оборот.

– Вы верите в превентивный эффект уголовного наказания? – спросил он поощрительным тоном.

Пожилая официантка, вытиравшая пол между столиками, приближалась к ним, бросая в их сторону нехорошие взгляды. Она выглядела не просто уставшей и отчаявшейся, но явно была настроена враждебно к миру в целом и ворочала тряпкой в ведре с таким видом, будто в ее глазах мир сводился именно к этой, не вызывающей доверия поверхности, усыпанной разного рода нечистотами.

– Понятия не имею, – ответил Джед после паузы. – По правде говоря, я никогда не задавался этим вопросом. Наказание кажется мне справедливым, потому что оно разумно и необходимо, то есть я считаю разумным наказывать преступника, чтобы восстановить равновесие, поскольку зло необходимо покарать. А что? Вы в это не верите? – добавил он уже более запальчиво, заметив, что собеседник молчит. – А ведь это ваша работа…

Жаслен собрался с духом, чтобы ответить отрицательно, – нет, это работа судьи при содействии коллегии присяжных. Этот тип был бы безжалостным присяжным, подумал он.

– Не забывайте о разделении властей, – возразил он, – это один из основных принципов нашей Конституции.

Джед быстро кивнул, показывая, что понял, но считает это частностью. Жаслен собрался было пуститься в дискуссию о смертной казни, без всяких на то причин, а так, поболтать, но потом отказался от своей затеи; нет, ему решительно не удавалось разобраться в этом человеке. И снова воцарилось молчание.

– Я поехал с вами, – заговорил Джед, – еще и по иным, более личным соображениям. Я хочу, чтобы убийца Уэльбека был найден и понес наказание. Для меня это очень важно.

– Но вы же не были так уж близки…

Джед что-то буркнул с горечью, и Жаслен понял, что, сам того не желая, задел его за живое. В нескольких метрах от них с тарелкой жареной картошки продефилировал полный мужчина в скучном сером костюме. У него был вид дошедшего до ручки торгового агента. Прежде чем сесть, он приложил руку к груди и так постоял несколько секунд, видимо боясь, что его вот-вот сразит сердечный приступ.

– Мир ничтожен, – сказал наконец Джед. – И тот, кто совершил это убийство, усугубил ничтожность мира.

13

Приехав в Супп (так называлась деревня, где писатель прожил свои последние часы), они оба одновременно подумали, что здесь все осталось по-прежнему. А чему тут, собственно, меняться: деревня, словно застыв в удобном положении бесспорной туристической достопримечательности, могла бы столетиями пребывать в этом качестве, приобретая разве что некоторые элементы современных бытовых удобств в виде интернет-терминалов и оборудованных автостоянок, – если, конечно, некая разумная сущность будет все это поддерживать, защищая от враждебной стихии и губительной ненасытности растений.

Деревня была по-прежнему пустынна, безмятежно и, можно сказать, структурно пустынна. Точно так выглядел бы мир, подумал Джед, после взрыва межгалактической нейтронной бомбы. Пришельцы, высадившись на тихих отреставрированных улочках поселка, любовались бы его немудрящей красотой. Если бы оным пришельцам оказалось не чуждо эстетическое чувство, пусть самое примитивное, они быстро сообразили бы, что за всем этим следует ухаживать, и приступили бы к необходимым работам; это допущение успокаивало и звучало вполне правдоподобно.

Жаслен аккуратно припарковал свой «мерседес» перед длинным домом. Джед вышел и, поежившись от холода, вспомнил свое первое посещение и пса, который радостно скакал вокруг него, но, вообразив отрубленную голову пса и отрубленную голову его хозяина, тут же осознал всю чудовищность преступления и мимолетно пожалел, что приехал, но взял себя в руки, потому что хотел быть полезным, всю свою жизнь он хотел быть полезным, и, с тех пор как он разбогател, это желание только усилилось. И вот сейчас ему подвернулась возможность быть полезным, ну да, он мог помочь поймать и устранить убийцу, он мог, кроме всего прочего, помочь мрачному и отчаявшемуся пожилому полицейскому, который с обеспокоенным видом стоял рядом с ним, пока он сам, замерев в зимнем свете, пытался совладать с дыханием.

Отлично они тут все отдраили, не мог не признать Жаслен, входя в гостиную, и представил себе, как его коллеги собирают, по одному, фрагменты тела, разбросанные по месту преступления. На ковролине не осталось даже следов крови, лишь в нескольких местах белели протертые пятна. А так дом тоже совсем не изменился, он сразу заметил, что вся мебель стоит на своих местах. Жаслен сел на диван, стараясь не смотреть на Джеда. Свидетеля надо оставить в покое, не тормозить его спонтанные реакции, не сдерживать его эмоции и интуитивные догадки, если таковые возникнут, и быть полностью в его распоряжении, чтобы и он, в свою очередь, смог ответить тем же.

И точно, Джед направился в одну из комнат, судя по всему, намереваясь обойти весь дом. Жаслен пожалел, что не взял с собой Фербера: тот был чутким человеком, чутким полицейским, он бы уж сообразил, как подступиться к художнику, тогда как он сам – всего-навсего обычный служака не первой молодости, страстно любящий свою стареющую жену и песика-импотента.

Джед продолжал бродить из комнаты в комнату, неизменно возвращаясь в гостиную и уходя с головой в изучение книг на полках, подбор которых удивил и впечатлил его даже больше, чем в первый раз. Потом он остановился перед Жасленом, тот почему-то вздрогнул и тут же вскочил.

При этом в позе Джеда не было ровным счетом ничего тревожного; он стоял сцепив руки за спиной, как школьник, вызванный к доске.

– Исчезла моя картина, – сказал он наконец.

– Ваша картина? Какая картина? – лихорадочно спросил Жаслен, отдавая себе отчет, что ему следовало бы знать какая, ему следовало бы по идее это знать, нет, он явно уже мышей не ловит. Его трясло, как в ознобе, возможно, у него начинался грипп или еще что похлеще.

– Я написал его портрет. И подарил ему. Его нет. Жаслен не сразу осознал эту информацию, шарики и ролики в его мозгу крутились на малых оборотах, ему становилось все хуже и хуже, он смертельно устал, это дело выпило из него все соки, и ему понадобилось невероятное количество времени, чтобы задать самый важный и единственно верный вопрос:

– Он дорого стоил?

– Да, немало, – ответил Джед.

– Сколько?

Джед задумался, прежде чем ответить:

– В настоящий момент цены на меня растут, хотя и не очень быстро. Полагаю, девятьсот тысяч евро.

– Что? Что вы сказали? – Жаслен почти кричал.

– Девятьсот тысяч евро.

Жаслен рухнул обратно на диван и застыл в полной прострации, время от времени бормоча что-то неразборчивое.

– Я вам помог? – нерешительно спросил Джед.

– Дело раскрыто. – В его голосе слышалось страшное уныние и печаль. – Убивают и за пятьдесят, и за десять тысяч евро, иногда за тысячу. А уж за девятьсот…

Вскоре они отправились назад в Париж. Жаслен попросил Джеда сесть за руль, он неважно себя чувствовал. Они припарковались в той же зоне отдыха, что и по пути сюда. Без каких-либо явных причин бело-красная лента огораживала несколько столиков – возможно, давешний тучный торговый агент все же пал жертвой сердечного приступа. Джед снова взял кофе; Жаслен хотел выпить, но алкоголь тут не продавали. В итоге он отрыл бутылку красного в магазине на заправке, в отделе региональных продуктов; но вот штопора у них не оказалось. Тогда он пошел в туалет, заперся в кабинке, одним ударом отбил горлышко бутылки о край унитаза и вернулся в кафетерий с разбитой бутылкой в руке; вино забрызгало рубашку. Все это заняло немало времени, Джед уже встал и мечтательно изучал прилавок с салатами; наконец он остановился на смеси чеддера с индейкой и купил спрайт. Жаслен пока что налил себе стакан вина и залпом осушил его; слегка взбодрившись, он уже медленнее допивал второй.

– Глядя на вас, я проголодался, – сообщил он. Купив врап из тонкой лепешки по-провансальски, он налил себе третий стакан. В эту минуту из автобуса высыпали гурьбой испанские подростки и, громко болтая, ввалились в кафе; девочки были перевозбуждены и почему-то беспрестанно визжали, видно, гормоны разыгрались. Судя по всему, это была школьная экскурсия и они, естественно, посетили Лувр, Бобур и тому подобное. Жаслен вздрогнул при мысли, что он тоже мог бы быть в настоящее время отцом такого вот подростка.

– Вы сказали, что дело раскрыто, – заметил Джед. – Но вы же не нашли убийцу.

Тогда Жаслен объяснил ему, что кража произведений искусства весьма специфическая область, которой занимается специальное учреждение, Управление по борьбе с незаконным оборотом предметов искусства и культурных ценностей. Само собой, дело у них не заберут, прежде всего, речь идет все-таки об убийстве, но теперь именно Управление сможет совершить прорыв в расследовании. Мало кто знает, где находятся произведения из частных коллекций, и уж совсем немногие могут позволить себе приобрести картину за миллион евро; во всем мире таких людей найдется тысяч десять, не более.

– Полагаю, вы сможете точно описать картину.

– Разумеется; у меня полно ее фотографий.

Его картину немедленно внесут в TREIMA, компьютеризованную систему учета похищенных культурных ценностей, – любая сделка, превышающая пятьдесят тысяч евро, обязательно пробивается по ее базе данных; санкции в случае несоблюдения этого правила весьма суровы, подчеркнул он, таким образом, перепродажа указанных произведений искусства становится все проблематичнее. Конечно, замаскировать кражу под ритуальное убийство – гениальная идея, и не вмешайся Джед, они так бы и не сдвинулись с места. Но теперь дело примет совсем иной оборот. Рано или поздно портрет появится на рынке, и им не составит никакого труда распутать этот клубок.

– И все же вид у вас не очень довольный, – улыбнулся Джед.

– Вы правы, – признал Жаслен, приканчивая бутылку. – Поначалу в этой истории, хоть и чудовищной, все-таки угадывалась некая оригинальность. Можно было вообразить, что мы имеем дело с убийством из ревности, с приступом религиозного безумия, ну и так далее. И слишком обидно натолкнуться в итоге на самый банальный, самый распространенный мотив преступлений: деньги.

В будущем году он отметит тридцать лет службы в полиции. Сколько раз за это время сталкивался он с преступлениями, не имеющими отношения к деньгам? Их можно пересчитать по пальцам одной руки. Оно и лучше, наверное, ибо такая статистика доказывает, что абсолютное зло в человеке – редкость. Но сегодня вечером, сам не зная почему, он был удручен этим обстоятельством.

14

Водонагреватель в итоге пережил Уэльбека, подумал Джед, когда, вернувшись домой, он взглянул на агрегат, который встретил его угрюмым похрапыванием, словно строптивый зверь.

Он пережил и отца, заключил он несколько дней спустя. На дворе уже 17 декабря, через неделю Рождество, а новостей от старика нет как нет. Джед решился позвонить директрисе дома престарелых. Она сообщила, что отец отбыл в Цюрих на прошлой неделе, не указав даты возвращения. В ее голосе не звучало никакого особого беспокойства, и Джед внезапно понял, что в Цюрихе не только эвтаназировали стариков, там еще проживали состоятельные, очень состоятельные, самые состоятельные люди в мире. У многих ее пансионеров были, наверное, родственники и знакомые в Цюрихе, так что в поездке в Цюрих одного из них она не могла усмотреть ничего из ряда вон выходящего. Он обескураженно повесил трубку и заказал билет на завтрашний рейс Swiss Airlines.

Ожидая посадки в огромном и зловещем, каком-то даже похоронном зале вылета аэропорта Руасси-2, он вдруг спросил себя, зачем, собственно, летит в Цюрих. Отец, видимо, уже несколько дней как мертв, и его пепел скорее всего плывет по Цюрихскому озеру. Он прочел в интернете, что тамошняя ассоциация экологов подала жалобу на «Дигнитас»* (так называется центр эвтаназии). И вовсе не по поводу их деятельности, напротив, означенные экологи приветствовали существование «Дигнитас», более того, выражали чувство глубокой солидарности с их миссией; просто, по мнению экологов, количество пепла и человеческих костей, которые они сбрасывали в воды озера, превысило допустимую норму, способствуя, как это ни прискорбно, чрезмерному распространению бразильского карпа, недавно завезенного в Европу, в ущерб арктическому гольцу да и всем прочим местным рыбам.

* От лат. dignitas, достоинство.

Джед, конечно, мог остановиться в одном из элитных отелей на берегу озера, вроде Widder или Baur au Lac, но понял, что сейчас ему трудно будет вынести непомерную роскошь. Поэтому он выбрал просторную и функциональную гостиницу возле аэропорта, находящуюся на территории городка Глаттбруг. Она, впрочем, тоже оказалась довольно дорогой, и на первый взгляд вполне комфортабельной; интересно, в Швейцарии вообще существуют дешевые отели? И некомфортабельные?

Он появился там около десяти вчера, мороз крепчал, но комната ему досталась уютная и симпатичная, несмотря на мрачный фасад заведения; он посвятил некоторое время изучению меню room service, пока не понял, что не голоден; более того, ему просто не лез кусок в горло. Он решил было посмотреть порнофильм, но заснул прежде, чем ему удалось разобраться в системе pay per view*.

* Плата за просмотр (англ.).

Когда Джед проснулся на следующее утро, все окрестности отеля были затянуты белесой дымкой. Вылеты отменены, сообщил ему дежурный администратор, аэропорт парализован. Он отправился на завтрак, но его хватило разве что на кофе и половинку молочной булочки. Потом он проштудировал план города – путь был неблизким, центр эвтаназии тоже находился в пригороде Цюриха, но совсем в другом,- потом плюнул и взял такси. Шофер отлично знал Ифангштрассе; Джед забыл записать номер дома, но тот успокоил его, сказав, что улица короткая. Она рядом со станцией Шверценбах, добавил он, и идет параллельно железнодорожным путям. Джед смутился, предположив, что таксист счел его кандидатом в самоубийцы. Однако этот плотный мужчина лет пятидесяти, говоривший по-английски с чудовищным швейцарским акцентом, то и дело бросал на него в зеркало заднего вида игривые заговорщические взгляды, плохо вязавшиеся с идеей достойной смерти. Их смысл он понял, когда они остановились в начале Ифангштрассе перед огромным зданием в неовавилонском стиле, – судя по протертому красному коврику, китчевым эротическим фрескам и пальмам в кадках у входа, его привезли в бордель. Джед с облечением вздохнул при мысли, что он все-таки больше похож пока еще на клиента борделя, чем центра эвтаназии; он расплатился, оставив щедрые чаевые, и, подождав, пока таксист развернется, пошел вперед по улице. Ассоциация «Дигнитас» хвастливо гарантировала, в период пиковых нагрузок, обслуживание по сотне клиентов в день. И еще неизвестно, мог ли бордель Babylon FKK Relax-Oase похвастаться такой же пропускной способностью, хотя открывался раньше, закрывался позже (в «Дигнитас» же можно было попасть только в рабочие часы и до девяти вечера по средам, когда он переходил на особый режим,) и вложил немалые средства в богатое – весьма сомнительного вкуса, но богатое – оформление. Офис «Дигнитас», напротив, – Джед понял это, подойдя к их зданию, в пятидесяти метрах дальше по улице, – располагался в восхитительно заурядном белом бетонном сооружении с милыми сердцу Ле Корбюзье стоечно-балочными конструкциями, свободным фасадом и полным отсутствием архитектурных излишеств, что делало его похожим, по сути, на тысячи белых бетонных зданий, из которых состоят «полуспальные» пригороды во всех уголках земного шара. С одной лишь разницей – качество бетона было совсем иным, будьте уверены, швейцарский бетон даст сто очков вперед польскому, индонезийскому и мадагаскарскому. Ни единой шероховатости, ни единой трещинки – фасад был девственно чист, хотя прошло уже лет двадцать с тех пор, как его возвели. Отец наверняка не преминул отметить это даже накануне смерти.

В тот момент, когда он собирался позвонить, двое мужчин в холщовых брюках и куртках вынесли из дверей гроб светлого дерева, правда, низкопробный, может быть даже из ДСП, и засунули его в пикап «пежо-партнер», припаркованный у входа. Не обращая на Джеда никакого внимания, они тут же вернулись обратно и ровно через минуту вышли со следующим гробом, точно таким же, как первый, и тоже засунули его в микроавтобус. Чтобы легче было работать, они заблокировали дверцы. Итак, его предположение подтвердилось: Babylon FKK Relax-Oase было далеко до активной жизнедеятельности «Дигнитас». Рыночная стоимость страданий и смерти превысила цену наслаждений и секса, заключил Джед, благодаря чему, возможно, Дэмиену Херсту удалось несколько лет назад отбить у Джеффа Кунса мировое первенство на арт-рынке. Да, он запорол картину, посвященную этому событию, он просто не смог ее закончить, но она все еще имела право на существование, кому-нибудь другому удалось бы ее написать – для этого, конечно, понадобился бы художник получше. Зато ни одно полотно, на его взгляд, не передало бы достаточно верно различие между хозяйственным динамизмом двух предприятий, расположенных в нескольких десятках метров друг от друга, на одном тротуаре ничем не примечательной, унылой улицы, идущей вдоль железнодорожных путей в восточном предместье Цюриха.

Тем временем в пикап запихнули третий гроб. Не дожидаясь четвертого, Джед вошел внутрь и поднялся по ступенькам на площадку, куда выходили три двери. Он толкнул правую, с табличкой Wartesaal, и попал в зал ожидания с кремовыми стенами и тусклой мебелью из пластика, который, надо сказать, чем-то напоминал комнату, в которой он сидел на набережной Орфевр, разве что отсюда не открывался панорамный вид на мост Искусств, в окнах маячил безымянный спальный пригород. Из репродукторов, закрепленных под потолком, лилась фоновая музыка, печальная, разумеется, но достойная – к ней очень подошел бы этот эпитет, – вероятно, что-то из сочинений Барбера.

Сидевшие тут пять человек являлись скорее всего кандидатами в самоубийцы, но сказать о них что-то еще было сложно. Их возраст не поддавался определению, он дал бы им всем от пятидесяти до семидесяти лет, не такие уж они были дряхлые, так что отец по прибытии, надо думать, оказался старшим в группе. Один из них, мужчина с белоснежными усами и пунцовым лицом, выглядел как типичный англичанин; остальных трудно было позиционировать даже с точки зрения национальности. Изможденный человек с внешностью южанина, смугло-желтой кожей и ужасно впалыми щеками – он единственный тут, кстати, производил впечатление тяжело больного – увлеченно читал (он на мгновение поднял голову, когда Джед вошел, потом снова погрузился в чтение) испаноязычное издание «Приключений Спиру»; он явно прибыл из какой-то латиноамериканской страны.

Джед нерешительно потоптался на месте и обратился к женщине лет шестидесяти, по виду обычной альгойской домохозяйке, обладавшей, судя по всему, недюжинным талантом в деле вязания на спицах. Она объяснила ему, что тут, а как же иначе, есть рецепция, выйдете из зала – сразу налево.

Выйдя из зала, Джед толкнул левую дверь, несмотря на отсутствие таблички. Вполне декоративная, но не более того, девица за стойкой (в Babylon FKK Relax-Oase уж точно найдутся экземпляры получше, подумал он) усердно решала сканворд. Джед изложил свою просьбу, которая, судя по всему, шокировала ее: после кончины родственники не приходят, объяснила она. Иногда до, никогда после. Sometimes before… Never after… – талдычила она сквозь зубы. Эта идиотка начинала не на шутку бесить его, и он повысил тон, повторив, что раньше приехать не мог, но сейчас ему совершенно необходимо увидеть представителя дирекции, поскольку он имеет право посмотреть досье своего отца. Слово право, кажется, возымело действие, и она с явной неохотой сняла телефонную трубку. Через несколько минут в комнате появилась женщина лет сорока в светлом костюме. Она заглянула в досье: так оно и есть, его отец поступил к ним утром 10 декабря. Операция прошла «совершенно нормально», – добавила она.

Отец, наверное, приехал 9-го вечером, подумал Джед. Где он провел свою последнюю ночь? Раскошелился ли на роскошный Baur au lac} Хорошо бы, но вряд ли. Зато Джед не сомневался, что, уходя, он оплатил счет и долгов после себя не оставил.

Он стал настаивать, умолять даже. Он был в командировке, когда это случилось, приврал он, ну совсем никак не мог приехать, и теперь хотел, бы узнать поподробнее о последних минутах отца. Женщина, явно раздражившись, в конце концов сдалась и предложила ему проследовать за ней. Проведя его по длинному темному коридору, заставленному металлическими шкафами для картотек, она свернула в свой кабинет, удобный и светлый, выходивший окнами на нечто вроде сквера.

– Вот досье вашего отца, – сказала она, протягивая ему тонюсенькую папочку. Слово досье применительно к ней было, мягко говоря, преувеличением: в папке оказался один-единственный лист, исписанный с двух сторон на швейцарском диалекте немецкого.

– Я тут ничего не понимаю… мне надо отдать текст на перевод.

– Да что именно вы хотите узнать? – Ее спокойствие таяло с каждой минутой. – Я же вам говорю, все в порядке!

– Я полагаю, его обследовали врачи?