Карта и территория Уэльбек Мишель

13

Первые проблески наступающего дня проникали сквозь просвет между подбитыми мольтоном тяжелыми двойными шторами в желтых и алых узорах. Ольга ровно дышала рядом с ним, ее коротенькая ночная рубашка задралась до самой талии. Она не проснулась, когда Джед легонько погладил ее по круглой белой попке. Ее тело практически не изменилось за десять лет, но грудь все же потяжелела. Этот изумительный цветок плоти начал увядать; теперь деградация пойдет по нарастающей. Ольга была старше его на два года; Джед вдруг понял, что в следующем месяце ему исполнится сорок. Они оба прошли жизнь почти до половины; быстро время пролетело. Он встал, собрал одежду, валявшуюся на полу. Он уже не помнил, как разделся накануне вечером, видимо, это сделала за него Ольга; ему казалось, он заснул, едва коснувшись подушки. Занимались ли они любовью? Может, и нет, и уже само по себе это не предвещало ничего хорошего, ведь после стольких лет разлуки они должны были хотя бы попробовать, а вполне ожидаемое отсутствие немедленной эрекции легко можно было свалить на злоупотребление спиртным, да и, в конце концов, она же могла попытаться взять в рот, но что-то ничего такого у него в памяти не сохранилось, или надо было ее попросить? И тот факт, что он усомнился даже в своих сексуальных правах, в том, что считалось естественным и нормальным для их отношений, тоже встревожил его, судя по всему, это было начало конца. Сексуальное поведение – материя тонкая, где сядешь, там и слезешь.

Закрыв за собой обитую белой кожей дверь спальни, Джед вышел в длинный коридор, по правой стороне которого располагались другие комнаты и кабинет, а слева – несколько салонов с лепниной времен Людовика XVI и дубовым паркетом елочкой. В полумраке – кое-где горели только большие лампы под абажуром – квартира показалась Джеду гигантской. В одном из салонов он подошел к окну и отодвинул занавеску: перед ним, насколько хватало глаз, тянулась патологически широкая авеню Фош, чуть припорошенная инеем. Единственным признаком жизни здесь были выхлопы черного «ягуара-XJ», стоявшего с включенным двигателем на боковой дорожке. Вскоре из подъезда вышла, слегка покачиваясь, дама в вечернем платье и села рядом с водителем; машина тронулась, удаляясь в сторону Триумфальной арки. Городской пейзаж снова погрузился в гробовую тишину. Джед неожиданно начал воспринимать все с непривычной остротой, глядя, как бледное зимнее солнце поднимается между башнями Дефанс и сверкает в его лучах белоснежная улица. В самом конце коридора он попал в просторную кухню, уставленную матовыми алюминиевыми шкафами с рабочим «островом», покрытым базальтовой столешницей, в центре. Холодильник был пуст, если не считать коробки шоколадных конфет Debauve et Gallais и открытого пакета апельсинового сока из Leader Price. Осмотревшись, он заметил машину Nespresso и сделал себе кофе. Ольга – ласковая, ласковая и любящая, Ольга меня любит, твердил себе Джед, и печаль захлестывала его, ничего уже у них не будет, ничего никогда не будет, да, судьба иногда дает человеку шанс, думал он, но если у него кишка тонка и он мешкает, не решаясь воспользоваться им, судьба забирает назад розданные карты; всему свой час, и, время совершать поступки и обретать возможное счастье длится несколько дней, порой несколько недель, ну от силы несколько месяцев, но оно случается один-единственный раз, и войти в него дважды, увы, нереально, даже если очень хочется, и восторг, вера и доверие уступают место тихому смирению, взаимной щемящей жалости и бесполезному, но закономерному чувству, что что-то могло получиться, просто мы оказались недостойны предложенного дара. Джед сварил себе вторую чашечку кофе, которая окончательно рассеяла сонную дымку, и решил оставить Ольге записку. «Нам надо подумать», – написал он, потом, зачеркнув, поменял на «Ты заслуживаешь лучшего, чем я». Потом снова все замазал и написал прямо: «У меня умирает отец», но, сообразив, что никогда не говорил с Ольгой об отце, смял листок и выбросил его в мусорную корзину. Скоро ему исполнится столько лет, сколько было отцу, когда он родился; появление ребенка означало для него конец творческих амбиций и в более общем плане – приятие смерти, как наверняка и для многих, но для отца особенно. Джед вернулся по коридору к спальне; Ольга все еще мирно спала, свернувшись калачиком. Он простоял целую минуту, вслушиваясь в ее ровное дыхание и тщетно пытаясь хоть как-то обобщить свои эмоции, как вдруг вспомнил об Уэльбеке. Писателям ведь свойственно знание жизни, или, во всяком случае, они умело прикидываются. Так или иначе, с обобщением у Уэльбека не должно возникнуть проблем.

За окном уже совсем рассвело, но на авеню Фош по-прежнему было пустынно. Джед никогда не говорил с Ольгой об отце, ни с отцом об Ольге, впрочем, он не говорил о них ни с Уэльбеком, ни с Францем, и хоть он и поддерживал видимость общественной жизни, в ней не было ничего системного, органичного, ровным счетом ничего живого, она напоминала скорее простой минимальный неразветвленный граф, с разрозненными сухими сучьями. Вернувшись домой, Джед засунул портрет писателя в титановый контейнер и погрузил на верхний багажник своего кроссовера «ауди». На Порт-д’Итали он свернул в сторону автострады Аю.

Когда последние пригороды и складские помещения остались позади, Джед обратил внимание, что снег еще не растаял. На улице было три градуса ниже нуля, но отопление работало прекрасно, и по салону автомобиля разливалось ровное тепло. Автомобили «ауди» отличаются исключительным качеством и тщательностью сборки, и если верить «Авто-журналу», с ними могут тягаться разве что некоторые модели «лексуса». Эта машина была его первым приобретением с тех пор, как он поменял финансовый статус: впервые переступив порог дилерского центра, он пришел в восторг от четкости и точности подгонки деталей кузова и мягкого щелчка, с которым срабатывали замки дверей, под стать хорошему сейфу. Поворачивая рифленое колесико, он выставил круиз-контроль на 105 км в час. Тонкие риски на спидометре, размеченном через каждые пять километров, упрощали регулирование скорости. Нет, эта машина, несомненно, была само совершенство. На плоских равнинах лежала девственная пленка снега; над уснувшей долиной Бос доблестно и даже весело сияло солнце. Не доезжая до Орлеана, он свернул на дорогу Е60 в направлении Куртене. В земле, на глубине нескольких сантиметров, ждали пробуждения непроросшие семена. Это путешествие промелькнуло незаметно, подумал он, понадобились бы целые часы, если не дни езды на постоянной скорости по автостраде, чтобы у него в голове проклюнулся хотя бы намек на ясную мысль. Тем не менее, сделав над собой усилие, он остановился на заправочной станции и, когда снова тронулся в путь, решил, что не грех было бы предупредить Уэльбека о своем приезде.

Он съехал к Монтаржи-Запад, припарковался в пятидесяти метрах от платежного терминала и набрал номер писателя, но, прослушав гудков десять, нажал на отбой. Солнце скрылось, небо над зимним пейзажем приобрело молочно-белый оттенок. Кремовые будки пункта оплаты довершали безыскусную симфонию светлых тонов. Джед вышел из машины, и на него буквально обрушился мороз, гораздо более свирепый, чем в городе. Он потоптался на придорожной стоянке, но, взглянув на титановый контейнер на крыше автомобиля, внезапно вспомнил, зачем, собственно, едет, и дал себе слово, что теперь, когда все закончилось, он прочтет Уэльбека. Закончилось что} Он ответил на этот вопрос в ту минуту, когда задал его себе, признав, что Франц оказался провидцем: «Мишель Уэльбек, писатель» – его последняя картина. Нет, у него еще, конечно, могут появиться идеи картин и мечты о картинах, но никогда уже ему не удастся ощутить в себе полезную энергию и стимул, чтобы воплотить их в жизнь. Нет ничего проще, уверял Уэльбек, рассказывая о ремесле писателя, чем делать заметки на полях и конструировать фразы; но для того, чтобы начать писать роман, надо подождать, пока все это уляжется, станет непреложным, надо подождать, пока возникнет насущная необходимость. Человек не сам по себе решается написать книгу, добавил он тогда; книга, по его мнению, сродни бетону, который неожиданно решает загустеть, так что роль писателя в данном случае сводится к присутствию в нужном месте в нужный час и к муторному бездействию в надежде, что процесс пойдет сам собой. В этот момент Джед понял, что ему больше никогда не станет муторно от бездействия, и в его памяти снова всплыл образ Ольги, словно призрак незавершенного счастья, он бы помолился за нее, если бы умел. Сев обратно в машину, он плавно тронулся с места по направлению к кассам и вынул кредитную карту, чтобы расплатиться.

До деревни Уэльбека он добрался только к полудню, но на улицах было пусто. Да и вообще, ходил ли кто-нибудь когда-нибудь по улицам этой деревни? Домики из известняка со старыми черепичными крышами, видимо, типичные для этих краев, чередовались с белеными строениями с фахверковыми стенами, которые скорее ожидаешь увидеть в сельских районах Нормандии. Церковь с подпорными арками, заросшими плющом, несла на себе следы самоотверженного ремонта; с культурным наследием тут явно не шутили. Повсюду виднелись декоративные кустики и лужайки; информационные щиты из темного дерева приглашали гостей совершить увлекательную экскурсию по области Пюизе. В актовом зале Дома культуры проходила постоянная выставка местных кустарных промыслов. Здесь, возможно, уже давно жили одни дачники.

Дом писателя находился на окраине деревни; когда Джед наконец до него дозвонился, он дал ему предельно точные указания, как проехать. Он как раз вернулся с дальней прогулки с собакой, с дальней прогулки по заснеженным сельским пейзажам, и был бы счастлив пообедать с Джедом.

Джед припарковался перед воротами длинного дома-лонжера с белеными стенами в форме буквы L. Открепив контейнер с картиной, он потянул на себя рукоятку звонка. В ответ немедленно раздался лай. Через несколько секунд дверь открылась, и огромный лохматый черный пес с лаем кинулся к воротам. Следом появился автор «Элементарных частиц», в меховой куртке и вельветовых брюках. Он изменился, тут же понял Джед. Окреп, поздоровел, что ли. Писатель шел ему навстречу энергичным шагом, с приветливой улыбкой на лице. При этом он сильно похудел, на лице появились мимические морщины, а коротко подстриженные волосы поседели. Как у зверя, сменившего летний мех на зимний, подумал Джед.

Они расположились в гостиной на бархатных диванах бутылочного цвета; в камине пылал огонь.

– Тут еще осталась родная мебель… – сказал Уэльбек. – Все остальное я купил у старьевщиков.

Он поставил на журнальный столик нарезанную колбасу и оливки и откупорил бутылку шабли. Вынув картину из контейнера, Джед прислонил ее к спинке дивана. Уэльбек рассеянно посмотрел на свой портрет, потом обвел взглядом комнату.

– Он неплохо будет смотреться над камином, как по-вашему? – спросил он наконец. Казалось, это единственное, что его волнует. Ну, может, так оно и лучше, подумал Джед; что такое картина, в сущности, как не дорогостоящий предмет обстановки? Он маленькими глотками пил вино. – Хотите, покажу вам, как я тут живу? – предложил Уэльбек. Он, само собой, согласился.

Дом Джеду понравился, он напомнил ему чем-то дедовский; хотя все традиционные деревенские дома всегда на одно лицо. Кроме гостиной тут была огромная кухня с чуланом, служившим одновременно погребом и дровяным сараем. Двери справа вели в комнаты. В первой, явно нежилой, с высокой и узкой двуспальной кроватью посередине, можно было окоченеть от холода. Во второй стояли односпальная кровать – похоже, детская, – втиснутая между книжными полками, и секретер. Джед взглянул на книги в изголовье: Шатобриан, Виньи, Бальзак.

– Да, я сплю тут, – подтвердил Уэльбек, когда они, вернувшись в гостиную, снова уселись у огня- – В своей собственной детской кровати… Каково начало, таков и конец… – добавил он с труднообъяснимым выражением лица (удовольствие? смирение? горечь?). Джед не придумал никакого уместного комментария.

После третьего стакана шабли он впал в легкое оцепенение.

– Пошли за стол, – предложил писатель. – Я вчера приготовил пот-о-фе*, сегодня он еще вкуснее. Пот-о-фе только выигрывает при подогревании.

* Пот-о-фе (букв, горшок на огне) – тушенное в пряном бульоне мясо с овощами, традиционное французское блюдо.

Пес поплелся за ними на кухню, и, свернувшись в уютной матерчатой корзине, блаженно вздохнул.

Пот-о-фе был пальчики оближешь. Негромко тикали настенные часы с маятником. В окно виднелись заснеженные луга, вдалеке рощица черных деревьев заслоняла горизонт.

– Вы предпочли спокойную жизнь, – сказал Джед.

– Конец уже близок; можно стариться себе потихоньку.

– Вы больше не пишете?

– В начале декабря я попробовал написать стихотворение о птицах; приблизительно в то время, когда вы пригласили меня на свою выставку. Я купил им кормушку, насыпал туда кусочки сала; холода уже наступили, зима была ранней. Они налетели целой толпой: зяблики, снегири, малиновки… Сало им пришлось весьма по вкусу, но на стихи это никак не повлияло… В итоге я написал про своего пса. В тот год клички давали на букву П, я назвал его Платоном, и стихотворение получилось; это одно из лучших стихотворений, когда-либо написанных о философии Платона, а может, и о собаках тоже. Возможно, оно станет одним из последних моих произведений, а то и самым последним.

Платон заворочался в своей люльке, засучил лапами по воздуху и, глухо заворчав во сне, снова затих.

– Птицы – это ерунда, – продолжал Уэльбек, – живые цветные пятнышки, знай себе высиживают яйца да пожирают насекомых тысячами, пафосно летая туда-сюда, какая все-таки глупая суетная жизнь, целиком отданная пожиранию насекомых – иногда приправленных личинками – и воспроизведению себе подобных. Собака же несет в себе личную судьбу и образ мира, хотя в ее драме есть что-то недифференцированное, она не исторична, даже не повествовательна, и мне кажется, мир как повествование – мир романов и фильмов, для меня более или менее исчерпан, мир музыки тоже. Теперь мне интересен лишь мир как соположение – мир поэзии и живописи. Хотите еще пот-о-фе?

Джед отказался. Уэльбек вынул из холодильника сыры – сан-нектер и эпуас, – нарезал хлеб и открыл еще одну бутылку шабли. – Спасибо, что привезли мне картину, – сказал он. – Глядя на нее, я буду вспоминать, что жил когда-то полной жизнью.

Они вернулись в гостиную выпить кофе. Уэльбек подкинул два поленца в огонь и ушел хлопотать на кухню. Джед принялся изучать его библиотеку и удивился, как мало в ней романов, – в основном, одни классики. Зато, к его изумлению, на полках изобиловали труды самых известных реформаторов XIX века, вроде Маркса, Прудона и Конта, не обошлось и без Фурье, Кабе, Сен-Симона, Пьера Леру, Оуэна, Карлейля и прочих, чьи имена почти ничего ему не говорили. Писатель вернулся, неся на подносе кофейник, печенье «макарон» и бутылку сливовой настойки.

– Знаете, Конт утверждает, – сказал он, – что большую часть человечества составляют не живые, а мертвые. Так же и я теперь, общаюсь скорее с мертвыми, чем с живыми.

Джед и тут не нашелся что ответить. На столике лежало старое издание «Воспоминаний» Токвиля.

– Удивительный случай этот Токвиль, – заметил писатель. – Его «Демократия в Америке» – шедевр неслыханной провидческой силы, абсолютно инновационный, во всех областях; я полагаю, что это самая умная политическая книга, которая когда-либо была написана. И, произведя на свет этот сногсшибательный труд, автор, вместо того чтобы продолжать в том же духе, всю свою энергию посвящает борьбе за депутатство от занюханного департамента Ла-Манш, чтобы занимать высокие посты при разных правительствах, превратившись в заурядного политического деятеля. Хотя он вовсе не утратил своей проницательности и дальновидности… – Уэльбек перелистал «Воспоминания», поглаживая по спине Платона, растянувшегося у его ног. – Вот послушайте, как он пишет о Ламартине! Ну он так его отдрючил, Ламартина этого, мало не покажется! – воскликнул он и прочел приятным, хорошо поставленным голосом: «Между теми честолюбивыми эгоистами, в среде которых я постоянно вращался, едва ли нашелся бы человек, более Ламартина равнодушный к общественной пользе. Я встречал в этой сфере немало людей, возбуждавших внутренние смуты с целью достигнуть более высокого общественного положения, но только Ламартин, как мне кажется, всегда был готов перевернуть вверх дном весь мир для своего развлечения». Токвиль в себя не может прийти от удивления, что ему попался подобный экземпляр. Он сам, будучи человеком предельно честным, пытался принести пользу стране. Честолюбие и зависть он еще как-то может понять, но от такого комедиантства и смеси безответственности с дилетантизмом его буквально оторопь берет. Послушайте, что он пишет дальше. «Я также не знал другого человека, менее искреннего и относившегося с более глубоким презрением к истине. Впрочем, я употребил здесь слово „презрение“ не совсем уместно: следовало бы сказать, что Ламартин имел так мало уважения к истине, что вовсе не интересовался ею. И в своих публичных речах, и в своих сочинениях он бессознательно уклонялся от нее и снова к ней возвращался, заботясь только о том, чтоб произвести такое впечатление, какое было ему желательно в данную минуту»*.

* Воспоминания Алексиса Токвиля, изданные графом Токвилем / Перевод с французского В. Неведомского. Москва: Издание К.Т. Солдатенкова., 1893.

Забыв о госте, Уэльбек продолжал читать самому себе, переворачивая страницы с возрастающим упоением.

Джед подождал, подумал, потом залпом допил сливовую настойку и откашлялся. Уэльбек поднял на него глаза.

– Я приехал… – начал Джед, – чтобы подарить вам этот портрет, разумеется, но еще и потому, что жду от вас напутствия.

– Напутствия? – Улыбка писателя, постепенно угаснув, уступила место какой-то землистой, восковой тоске. – У вас создалось ощущение, – произнес он тягучим голосом, – что жизнь моя подошла к концу и я разочарован. Это так?

– В общих чертах.

– Ну что ж, вы правы: жизнь моя подошла к концу и я разочарован. Ничего из того, на что я надеялся в юности, не сбылось. Случались, конечно, занятные моменты, но неизменно сопряженные с дикими трудностями, вырванные у жизни на пределе сил, ни разу ничто не досталось мне даром, теперь мне все это обрыдло и хочется лишь одного – закончить свои дни без чрезмерных страданий, тяжелой болезни или инвалидности.

– Вы говорите в точности как мой отец, – тихо

сказал Джед.

При слове «отец» Уэльбек подскочил, словно он произнес что-то непристойное, потом его лицо осветила скептическая улыбка, любезная, но лишенная теплоты. Джед проглотил три «макарона» подряд, опрокинул стакан настойки и продолжал.

– Отец… – повторил он, – рассказывал мне об Уильяме Моррисе. Мне интересно, знаете ли вы его работы и что о нем думаете.

– Уильям Моррис… – В голосе Уэльбека снова появились непринужденные рассудительные интонации. – Любопытно, что вам о нем рассказывал отец, почти все уже давно забыли, кто такой Уильям Моррис…

– В кругах художников и архитекторов, где он вращался в молодости, Морриса, видимо, знали, и неплохо.

Уэльбек встал, порылся на полках и минут через пять, не меньше, вытащил тоненькую книжку с пожелтевшей, видавшей виды обложкой, украшенной завитками ар-нуво. Он сел, осторожно переворачивая затвердевшие, покрытые пятнышками страницы, – похоже, ее не открывали годами. – Ну, – сказал он, – здесь в общих чертах выражена его точка зрения. Это его речь на конференции в Эдинбурге в 1889 году: «Вот вкратце наша позиция в искусстве: мы последние представители кустарного ремесла, по которому массовое производство нанесло смертельный удар». В конце жизни он заделался марксистом, но вначале у него были совсем другие, весьма оригинальные взгляды. Встав на точку зрения художника, создающего некое произведение, он пытается приложить ее к миру промышленного и сельскохозяйственного производства. Сегодня нам трудно даже вообразить все богатство политической мысли того времени. Честертон отдал должное Уильяму Моррису в «Возвращении Дон Кихота». Занятный роман, в нем описывается вымышленная революция, произошедшая в результате возвращения к ремеслам и средневековому христианству, – она постепенно охватывает все Британские острова, замещая остальные рабочие движения, социалистическое и марксистское, и приводит к отказу от промышленного производства в пользу ремесленных и сельскохозяйственных общин. Эта невероятная, феерическая книга чем-то напоминает «Отца Брауна». Я думаю, Честертон вложил в нее много личных убеждений. Правда, и Уильям Моррис, судя по тому, что мы о нем знаем, был личностью неординарной.

В камине рухнуло полено, взметнув сноп угольков.

– Надо бы купить противопожарную перегородку… – проворчал Уэльбек и поднес к губам стакан с настойкой.

Джед, не шелохнувшись, все так же пристально смотрел на писателя, в состоянии крайнего нервного напряжения, которое сам не смог бы объяснить. Уэльбек удивленно взглянул на него, и Джед, смутившись, понял, что у него дергается левая рука.

– Простите, – он внезапно расслабился, – у меня сейчас… особый период.

– Жизнь у Уильяма Морриса была не слишком веселая, если исходить из привычных критериев, – продолжал Уэльбек. – Вместе с тем очевидцы в один голос описывают его радостным, оптимистичным и энергичным человеком. Когда ему было двадцать три года, он познакомился с восемнадцатилетней натурщицей Джейн Верден. Два года спустя он на ней женился, сам решил заняться живописью, но позже отказался от этой затеи, не чувствуя в себе достаточных способностей, – живопись он ценил превыше всего. Моррис построил себе дом по собственным чертежам в Аптоне, на берегу Темзы, и сам его декорировал, собираясь жить там с женой и двумя дочками. Его супруга, по отзывам всех, кто с ней был знаком, была настоящей красавицей, но она ему изменяла. У нее был роман с Данте Габриэлем Россетти, главой братства прерафаэлитов. Уильям Моррис восхищался им как художником. В итоге Россетти переехал жить к ним и практически вытеснил его из супружеской постели. Тогда Моррис отправился путешествовать по Исландии, выучил язык и взялся за перевод саг. Вернувшись, он потребовал объяснений; Россетти согласился уехать, но осколки семьи уже было не склеить, и у супругов так больше и не возникло настоящей плотской близости. Будучи к тому времени членом нескольких партий, Моррис ушел из Социал-демократической федерации, слишком умеренной на его вкус, чтобы создать Социалистическую лигу, которая стояла на откровенно прокоммунистических позициях, и до самой смерти своей не щадил себя ради дела коммунизма, безостановочно писал статьи в газеты, выступал на конференциях, митингах…

Уэльбек смолк и печально покачал головой, ласково потрепав по загривку Платона, который заворчал от удовольствия.

– Всю жизнь, – медленно проговорил он, – Моррис боролся с викторианской показной добродетелью, выступал за свободную любовь… Знаете, я терпеть не могу мерзкое утверждение, звучащее, кстати, весьма убедительно, что активная и самоотверженная общественная деятельность, к тому же бескорыстная, – всего лишь сублимация проблем личного характера…

Джед выждал молча целую минуту.

– Думаете, Моррис был утопистом? – спросил он. – Законченным фантазером?

– В каком-то смысле – конечно. Он хотел упразднить школы, считая, что детям лучше обучаться в обстановке полнейшей свободы; он хотел упразднить тюрьмы, считая, что угрызения совести будут вполне достаточным наказанием для преступника. Трудно читать всю эту нелепицу, не испытывая смешанного чувства сострадания и гадливости. И все же, и все же… – Уэльбек запнулся, подыскивая слова. – И все же, как это ни парадоксально, он добился известного успеха и в практическом плане. Чтобы претворить в жизнь свои идеи о возврате к кустарному производству, Моррис почти сразу создал предприятие по изготовлению предметов декоративно-прикладного искусства; рабочие трудились там гораздо меньше, чем на фабриках тех времен, – мало чем, надо признать, отличавшихся от каторги, – а главное – они работали свободно, каждый отвечал за свое дело от начала до конца. Главный принцип Уильяма Морриса состоял в том, что замысел должен быть неотделим от исполнения, как это было в Средние века. Все свидетельства говорят о том, что условия работы у него были просто идиллическими: светлые просторные мастерские на берегу реки. Прибыль перераспределялась между рабочими, и лишь незначительная ее часть шла на финансирование социалистической пропаганды. Так вот, против ожидания, успех пришел к ним немедленно, в том числе и коммерческий. От столярного ремесла они перешли к ювелирному, производили изделия из кожи, потом витражи, ткани, драпировку для мебели, и успех сопутствовал им во всем. Фирма Morris Со была прибыльным предприятием, с самого начала до самого конца своего существования. Ни одному рабочему кооперативу, которые возникали тут и там на всем протяжении девятнадцатого века, будь то фаланги Фурье или икарийская колония Кабе, не удалось наладить эффективное производство материальных благ и продуктов питания – за исключением фирмы Уильяма Морриса, все остальные терпели одну неудачу за другой. Не говоря уже о коммунистических обществах, возникших позже…

Уэльбек снова замолчал. Свет в комнате начинал меркнуть. Он встал, зажег лампу под абажуром, подкинул дров в огонь и снова сел. Джед все так же внимательно смотрел на него, положив руки на колени, и не произносил ни слова.

– Не знаю, – сказал Уэльбек, – я слишком стар, у меня не осталось ни желания, ни умения подводить итоги, разве что когда речь идет об элементарных вещах. Сохранились, знаете ли, его портреты, нарисованные Берн-Джонсом, на них он то пробует новую смесь растительных красителей, то читает книгу дочкам. Создается впечатление, что этот приземистый мужичок в маленьких очочках, с всклокоченной шевелюрой, красным подвижным лицом и лохматой бородой постоянно крутился как белка в колесе, не теряя при этом благожелательности и душевной простоты. Можно с уверенностью сказать, что в модели общества, предложенной Уильямом Моррисом, не было бы ничего утопического, если бы все люди в мире походили на Уильяма Морриса.

Джед подождал еще немного, хотя ночной мрак уже окутал поля вокруг дома.

– Благодарю вас. – Он наконец поднялся. – Извините, что нарушил ваше уединение, но мне было важно услышать вашу точку зрения. Вы мне очень помогли.

На пороге их до костей пробрал мороз. Слабо поблескивал снег. Черные ветви голых деревьев выделялись на фоне темно-серого неба.

– Гололед, – сказал Уэльбек, – будьте осторожны за рулем. – Он повернулся, чтобы войти в дом, и, неторопливо подняв руку, помахал на прощание.

Джед собирался еще когда-нибудь повидаться с ним, но интуитивно понял, что этого не произойдет, что-то им помешает, возникнут разного рода препоны. Да уж, его социальная жизнь упрощалась на глазах.

По извилистым пустынным департаментальным дорогам Джед медленно, но верно, не превышая скорости 30 км в час, добрался до автострады Аю. Въезжая на развязку, он заметил внизу длиннющую светящуюся вереницу фар и понял, что попадет в бесконечные пробки. Температура воздуха снаружи упала до минус двенадцати, но внутри по-прежнему было плюс девятнадцать, печка работала исправно; к тому же он никуда не спешил.

Включив «Франс-Интер», он напал на передачу, разбирающую по косточкам новости культуры этой недели; ведущие громко прыскали со смеху, их дежурные повизгивания и хохот отличались редкой вульгарностью. По «Франс-Мюзик» давали итальянскую оперу, но напыщенная и вымученная виртуозность быстро утомила его; он выключил радио. Джед, никогда не любивший музыку, любил ее сейчас еще меньше, чем раньше; любопытно, мельком подумал он, что же все-таки побудило его заняться художественным изображением мира или даже просто решить, что художественное изображение мира вообще возможно, мир – это все что угодно, только не повод для творческого импульса, мир представлялся ему абсолютно рациональным устройством, лишенным магии да, впрочем, и особого интереса. Он переключился на «Автостраду FM», они хотя бы сообщали конкретные сведения: у Фонтенбло и Немура произошли дорожные аварии, движение останется замедленным скорее всего до самого Парижа.

Сегодня воскресенье, 1 января, подумал Джед, конец не только выходных, но и рождественских каникул, а также начало нового года для всех тех, кто сейчас еле-еле ползет домой, на чем свет ругая пробки; уже через несколько часов они доедут до парижских пригородов и после недолгой ночи займут свое место – подчиненного или начальника – в западной системе производства. Возле поворота на Мелен-Юг он въехал в белесую дымку, тут поток машин совсем застопорился, они тащились черепашьим шагом почти пять километров, пока у съезда в Мелен-Центр дорога наконец не разгрузилась. За окном было минус семнадцать. Джеда самого, всего месяц назад, выделил из общей массы закон спроса и предложения, богатство осыпало его внезапно дождем искр, избавив от финансового ига, и вдруг он понял, что уйдет из этого мира, к которому, по сути, никогда и не принадлежал, а его человеческие связи, и без того скудные, постепенно засохнут, иссякнут и жизнь его будет напоминать элегантный салон кроссовера «ауди-олроуд», такого мирного, унылого и совершенно безразличного ко всему.

Часть 3 – 1

Едва открыв дверцу своего «рено-сафрана», Жаслен понял, что настали худшие мгновения его профессиональной жизни. В нескольких метрах от изгороди сидел в траве лейтенант Фербер, погруженный в полную прострацию. Впервые он видел коллегу в таком состоянии – все сотрудники уголовной полиции рано или поздно наращивают панцирь, позволяющий контролировать эмоциональные всплески, в противном случае они подают в отставку, а у Фербера за плечами как-никак десять лет службы. Неподалеку от него в немом ужасе застыли трое жандармов из Монтаржи: двое с бессмысленным взглядом стояли на коленях в траве, а третий – видимо, их шеф, Жаслену показалось, что он распознал значок бригадира, – на грани обморока раскачивался взад-вперед на одном месте. Легкий ветерок, мягко шевеливший золотые лютики на ярко-зеленом лугу, разносил по округе жуткий смрад, идущий из дома. Никто из присутствующих никак не отреагировал на его появление.

Он подошел к Ферберу, который, судя по всему, не собирался выходить из ступора. Кристиану Ферберу было тридцать два года. Таких меланхоличных сентиментальных красавцев с романтически бледным лицом, светло-голубыми глазами и длинными черными волосами нечасто встретишь в полиции; и тем не менее он был компетентным и настойчивым полицейским, одним из тех, с кем Жаслен любил работать.

– Кристиан… – окликнул его Жаслен, сначала тихо, потом повысив голос. Медленно, словно наказанный ребенок, Фербер поднял на него глаза, полные жалобной обиды.

– До такой степени? – мягко спросил Жаслен.

– И даже хуже. Хуже, чем ты думаешь. Тот, кто это совершил… не имеет права на существование. Его надо стереть с лица земли.

– Мы поймаем его, Кристиан. Мы всегда их ловим. Фербер кивнул и заплакал. Все это не лезло ни в какие ворота.

Через некоторое время, показавшееся Жаслену слишком долгим, Фербер встал и, еще нетвердо держась на ногах, подвел его к группке жандармов.

– Мой шеф, комиссар Жаслен, – сказал он, понизив голос.

При этих словах одного из юных жандармов вырвало, и не успел он перевести дух, как его вырвало снова, прямо на землю, но он в упор не видел окружающих, что тоже было странно для жандарма.

– Бригадир Бегодо, – машинально представился его шеф, все так же по-дурацки раскачиваясь. В общем, рассчитывать на помощь жандармерии Монтаржи пока не приходилось.

– У них отберут дело, – заметил Фербер. – Мы сами решили начать поиски, нам позвонили, когда он не приехал на встречу в Париж. Поскольку он жил здесь постоянно, я попросил их проверить, не случилось ли чего; и они его нашли.

– Раз они нашли труп, то могут попросить, чтобы и дело отдали им.

– Вряд ли.

– С чего ты взял?

– Ты наверняка согласишься со мной, когда увидишь… состояние жертвы. – Фербер замолчал, вздрогнул, его снова затошнило, но ему уже нечем было рвать, разве что остатками желчи.

Жаслен взглянул на широко распахнутые двери дома. Неподалеку роилось облако мух, с жужжанием круживших на одном месте, словно в ожидании своей очереди. С точки зрения мухи, труп человека – это мясо, просто-напросто кусок мяса; из дома снова потянуло зловонием, и вынести его было невозможно. Раз уж ему суждено выдержать кровавое зрелище, придется – Жаслен прекрасно это понимал – встать ненадолго на точку зрения мухи, достичь потрясающей беспристрастности мухи – Musca domestica. Всего за свою жизнь самка Musca Domestica откладывает от 500 до 1000 белых яиц, длиной около 1,2 мм. Через день из яиц вылупляются личинки (червячки); они живут и питаются в разлагающихся органических веществах (как то: в трупах, бытовых отбросах, испражнениях). Личинки комнатных мух, червеобразные, без ног, имеют длину от 3 до 9 мм и отличаются характерным белесым цветом, со стороны ротового отверстия они заостренные, сзади усеченной формы. После трех линек личинка отползает в сухое прохладное место и превращается в куколку, образуя красноватый пупарий.

Взрослые насекомые живут от двух недель до месяца в среде обитания, но могут прожить дольше в лабораторных условиях. Из кокона выходит взрослая особь. Маленькие мухи – это не молодые мухи, а взрослые особи, которым не хватило пищи на личиночной стадии.

Приблизительно через 36 часов после выхода из куколки они уже способны к размножению. Самец комнатной мухи забирается самке на спину и вводит сперму. Обычно самки копулируют один раз, но хранят сперматозоиды в семяприемнике, чтобы использовать их на несколько яйцекладок. Для самцов характерно территориальное поведение – защищая свою территорию от самцов-соперников, они стараются оплодотворить каждую самку, появившуюся на их участке.

– Кроме того, пострадавший – человек известный… – добавил Фербер.

– Кто?

– Мишель Уэльбек.

Поскольку шеф никак не отреагировал на это имя, он добавил:

– Писатель. Вернее, был писателем. Весьма популярным.

Ну что ж, популярный писатель служит теперь пищей для полчищ червей, подумал Жаслен, мужественно пытаясь сохранить свой mind control.

– Мне туда зайти? – спросил он у своего подчиненного. – Зайти посмотреть?

Фербер долго колебался, прежде чем ответить. Следователь, ведущий дело, обязан лично осмотреть место преступления, Жаслен неизменно подчеркивал это на своих лекциях в Национальной школе полиции в Сен-Сир-о-Мон-д’Ор. Преступление, особенно если оно совершено не спонтанно и не с целью наживы, – вещь очень интимная, убийца, несомненно, выражает своим актом нечто личное, какое-то свое отношение к жертве. На месте преступления почти всегда можно обнаружить что-то неповторимое, индивидуальное, так сказать, роспись преступника; это прежде всего касается, добавлял он, особо жестоких и ритуальных убийств, и в таких случаях есть все основания направить следствие на поиски психопата.

– На твоем месте я подождал бы экспертов, – сказал наконец Фербер. – У них будут стерильные маски, ты хотя бы от вони не задохнешься.

Жаслен задумался; такой компромисс заслуживал внимания.

– Когда они приедут?

– Часа через два.

Бригадир Бегодо все еще раскачивался, выйдя уже на крейсерскую скорость, и в таком состоянии опасности не представлял, его следовало бы уложить на больничную койку, а то и дома, напичкав сильными транквилизаторами, и все тут. Его подчиненные, по-прежнему стоя возле него на коленях, начали вдруг трясти головами, вяло болтаясь из стороны в сторону по примеру шефа. Сельские жандармы, беззлобно подумал Жаслен. Полномочны вынести постановление о превышении скорости или мелком мошенничестве с банковской картой.

– С твоего позволения, – сказал он Ферберу, – я

пока что обойду деревню. Посмотрю, как тут обстановочка.

– Давай, давай… Ты тут начальник. – Фербер устало улыбнулся. – Я все беру на себя и приму гостей в твое отсутствие.

Он снова уселся в траву и, пару раз шмыгнув носом, вытащил из кармана пиджака книжку, «Аурелию» Жерара де Нерваля, – успел рассмотреть Жаслен. Он повернулся и пошел в сторону деревни, практически деревеньки, небольшой кучки домов, дремлющих под сенью леса.

2

Комиссары полиции образуют руководящее звено, определяющее основные направления деятельности Национальной полиции как наиболее высоко квалифицированного контингента межведомственного назначения, находящегося в подчинении министра внутренних дел. В их обязанности входит разработка и доведение до личного состава должностных инструкций и уставов, регламентирующих повседневное несение службы. Они отвечают за повышение дисциплины и боеспособности вверенных им частей и подразделений. Принимают участие в подготовке, реализации и совершенствовании мероприятий, направленных на профилактику правонарушений и развитие правоохранительной деятельности. В рамках действующего законодательства претворяют в жизнь постановления судебных инстанций. Обеспечиваются, форменной одеждой установленного образца.

В начале карьеры получают зарплату примерно 2898 евро.

Жаслен медленно шел по дороге, ведущей от деревни к роще неестественного густо-зеленого цвета, в которой, разумеется, полно змей и мух, а то и, чего доброго, скорпионов и слепней, частых гостей департамента Ионна, добиравшихся порой аж до Луаре, если верить «Курьеру жандармерии», с которым он ознакомился перед отъездом, – на этом замечательном сайте выкладывается лишь тщательно проверенная информация. Короче, в сельской местности – внешность обманчива – можно ожидать всего, чего угодно, и, как правило, ничего хорошего, печально заключил комиссар. Сама деревня произвела на него весьма прискорбное впечатление: идеально чистые, белые фахверковые дома, безжалостно отреставрированная церковь, доски объявлений, извещающие о якобы развлекательных мероприятиях, – все наводило на мысль о декорации, бутафорских фасадах, выстроенных для съемок очередного телесериала. Он, кстати, не встретил по пути ни единого жителя. В таком месте, само собой, никто ничего не видел и не слышал, так что опрос свидетелей был заранее обречен на неудачу.

Тем не менее он повернул назад, скорее от нечего делать. Если я встречу хоть одного человека, вдруг по-детски загадал он, мне удастся раскрыть преступление. На мгновение он поверил в удачу, завидев ресторанчик «У Люси» – его двери, выходившие на главную улицу, были открыты. Жаслен поспешил туда, но когда он собрался перейти улицу, чья-то рука (женская рука, может, самой Люси?) высунулась наружу и с силой захлопнула дверь. Он услышал, как запирают замок на два оборота. Будучи облеченным необходимой полицейской властью, он мог бы заставить ее открыть заведение и потребовать свидетельских показаний; но такие меры показались ему преждевременными. В любом случае кто-нибудь из группы Фербера этим займется. Фербер сам отлично умел снимать свидетельские показания: глядя на него, никто не мог заподозрить в нем полицейского, и даже увидев его удостоверение, свидетели тут же об этом забывали (он производил скорее впечатление психолога или ассистента кафедры этнологии) и все ему доверчиво выкладывали с прямо-таки обескураживающим рвением.

Сразу за «Люси» Жаслен свернул на улицу Мартина Хайдеггера, ведущую в еще не исследованную им часть деревни. Он шел, размышляя о произволе мэров, которые так обращаются с названиями улиц вверенного им населенного пункта. На углу тупика Лейбница он остановился перед уродской картиной, намалеванной яркими акриловыми красками на белом жестяном щите, – на ней был изображен человек с утиной головой и несоразмерным детородным членом; его грудь и ноги покрывала густая бурая шерсть. Информационный стенд сообщил ему, что он стоит перед «Музеретиком» – собранием произведений спонтанного искусства и живописных работ душевнобольных из психиатрической клиники Монтаржи. Его восхищение местной мэрией только возросло, когда, выйдя на площадь Парменида, он увидел новехонькую автостоянку – парковочная разметка была явно начерчена на земле не больше недели назад – с электронной системой оплаты, принимающей европейские и японские кредитные карты. Пока что там стояла всего одна машина, «мазерати-гран-турисмо» цвета морской волны; Жаслен на всякий случай записал номер. В рамках розыскных мероприятий, неустанно повторял он своим ученикам в Сен-Сир-о-Мон-д’Ор, очень важно все записывать, и для наглядности вынимал из кармана собственный блокнотик Rhodia стандартного формата 105 на 148 миллиметров. Нельзя пропустить ни дня следствия без строчки, настаивал он, даже если ваша запись покажется вам лишенной какого бы то ни было смысла. Дальнейшее дознание, во многом подтверждает эту бесполезность, но суть не в том, а суть в том, что надо занимать активную жизненную позицию, поддерживая минимальную мозговую деятельность, ибо совершенно бездеятельный полицейский быстро падает духом, в результате чего у него притупляется реакция на появление по-настоящему важных фактов.

Любопытно, что Жаслен, сам того не подозревая, почти слово в слово повторил рекомендации Уэльбека по поводу профессии писателя, в тот единственный раз, когда он согласился вести мастерскую creative writing* в университете Лувен-ла-Нев в апреле 2011 года.

* Писательского мастерства (англ.).

На юге деревня заканчивалась кольцевой развязкой имени Иммануила Канта – это чисто урбанистическое творение, весьма строгое в эстетическом плане, представляло собой просто круглую площадку, покрытую щебенкой безупречно серого цвета, ведущую в никуда и не предполагающую никакого выезда на автостраду, кроме того, поблизости не было видно ни единого строения. Чуть поодаль неторопливо текла река. Солнце вонзало жаркие лучи в окрестные луга. Лишь осины, росшие по берегам, отбрасывали спасительную тень. Пройдя вниз по течению метров двести, Жаслен наткнулся на неожиданное препятствие: широкая бетонная плита наклонно перегораживала русло так, что от реки отделялся узкий боковой рукав, точнее – тоненький ручеек, который несколькими метрами ниже образовывал продолговатый пруд.

Он опустился в густую траву на берегу. Ему, разумеется, было невдомек, что этот уголок вселенной, где он случайно присел, утомившись и страдая от болей в пояснице и затрудненного пищеварения, старость не радость, был именно тем местом, где ребенком играл Уэльбек, как правило, в гордом одиночестве. В его понимании Уэльбек был всего-навсего очередным делом, и, судя по всему, делом довольно муторным. Когда происходит убийство известных людей, общество с особым нетерпением ожидает раскрытия преступления и по прошествии нескольких дней принимается возводить поклеп на полицию и высмеивать ее неэффективность. Хуже этого только следствие по делу об убийстве ребенка или, не приведи Господь, убийстве младенца, младенцы – это вообще завал, считается, что убийцу младенца надо схватить немедленно, еще до того, как он свернет за угол, и тут уж в глазах общественности двое суток – абсолютно неприемлемый срок. Жаслен взглянул на часы: что-то он загулялся, ему на мгновение даже стало неловко, что он бросил Фербера одного. Пруд мутного, нездорового цвета был затянут ряской.

3

Когда он вернулся на место преступления, на улице стало прохладнее; у него даже создалось впечатление, что и рой мух поредел. Фербер, положив под голову свернутую куртку вместо подушки, лежал на траве и увлеченно читал «Аурелию», словно его пригласили на пикник. «Этого парня не прошибешь…» – подумал Жаслен, наверное, в двадцатый раз с тех пор, как они познакомились.

– Жандармы уехали? – удивился он.

– Их увезли люди из службы психологической помощи госпиталя Монтаржи.

– Все настолько серьезно?

– Я тоже удивился. В последние годы работа жандарма стала тяжелее, у них теперь не меньше самоубийств, чем у нас; впрочем, надо признать, что и организация психологической помощи шагнула далеко вперед.

– Ты откуда знаешь? Из статистики по самоубийствам?

– Ты никогда не заглядываешь в «Вестник сил правопорядка»?

– Нет. – Он тяжело опустился в траву рядом с коллегой. – Я вообще мало читаю.

Тени начали вытягиваться между липами. К Жаслену вернулась надежда, он почти забыл о физическом присутствии трупа всего в нескольких метрах, но тут у изгороди резко затормозил «пежо-партнер» экспертов-криминалистов. Из него с потрясающей синхронностью движений мгновенно вышли двое мужчин в нелепых белых комбинезонах – ни дать ни взять ликвидаторы в зоне радиоактивного заражения.

Жаслен терпеть не мог выездных специалистов из Службы криминалистической экспертизы за их парные выступления в специально оборудованных тачках, напичканных неведомыми дорогостоящими аппаратами, а также за нескрываемое презрение к иерархии в уголовке. Правда, они вовсе не старались понравиться, напротив, из кожи вон лезли, чтобы как можно больше отличаться от обычных полицейских, на каждом шагу демонстрируя оскорбительную спесь экспертов, столкнувшихся с профаном, еще бы, надо же им как-то оправдывать раздувающиеся из года в год бюджеты. Конечно, их методы невероятно усовершенствовались, теперь они умеют снимать отпечатки пальцев и получать образцы ДНК в самых немыслимых условиях, еще пару лет назад об этом и мечтать не стоило, только они-то тут при чем? Им самим ведь не под силу изобрести или хотя бы улучшить аппаратуру, благодаря которой они добиваются таких результатов, а пользоваться ею может любой дурак, получивший соответствующее техническое образование, лучше уж обучить всем этим премудростям оперативников из уголовки, Жаслен, по крайней мере, придерживался именно такого мнения, постоянно, но пока безуспешно отстаивая его в годовых отчетах начальству. По правде говоря, он и не надеялся, что его услышат, распределение функций в полиции было давно установлено, и он упорствовал скорее для очистки совести.

Фербер, как всегда элегантный и приветливый, встал, чтобы ввести прибывших в курс дела. Те нарочито скупо кивали ему, изображая нетерпение и профессионализм. Фербер вдруг указал им на Жаслена, видимо представляя его как следователя, ведущего дело. Те, молча напялив маски, ничего на это не ответили, даже шага не сделали в его сторону. Жаслен никогда особо не заморачивался с иерархией, не требовал обращения по уставу и знаков почтения, полагавшихся ему по статусу, в этом его нельзя было упрекнуть, но выпендрежная парочка начинала нешуточно действовать ему на нервы. Подчеркнуто тяжелой поступью старого павиана и альфа-самца он, шумно дыша, направился к ним в надежде, что они хотя бы поздороваются, и, не дождавшись, объявил тоном, не терпящим возражений: – Я пойду с вами.

Один из них аж подскочил: ну ясно, они привыкли сами обделывать свои делишки, надолго занимали место происшествия, никому не давая приблизиться к полицейскому ограждению и делая дурацкие записи на мобильных терминалах сбора данных. А что, собственно, они могли ему возразить? Да ничего, ровным счетом. Один из них протянул ему маску. Надев ее, Жаслен внезапно осознал реальность преступления, проникаясь им все больше по мере приближения к дому. Он отстал от них на несколько шагов и со смутным удовлетворением отметил, что оба зомби в ужасе замерли, едва переступив порог. Он нагнал их и непринужденно прошел вперед, испытав все же некоторую неуверенность в дверях гостиной. «Я – живое воплощение закона», – подумал он. Свет начинал меркнуть. Хирургические маски пришлись, как ни странно, очень кстати, запах почти не проникал сквозь них. Жаслен скорее почувствовал, чем услышал, как эксперты позади, набравшись смелости, двинулись вслед за ним к гостиной, но практически сразу застыли как вкопанные. «Я – живое воплощение закона, несовершенного морального закона», – повторял он про себя, словно мантру, пока наконец не решился прямо взглянуть на то, что уже мельком уловил краем глаза.

Полицейский делает выводы на основе тела, так его учили. Набив руку на всевозможных заметках, он описывает положение тела, раны, обнаруженные на теле, и степень поврежденности тела; но в данном случае тела как такового не наблюдалось. Обернувшись, Жаслен увидел, что эксперты-криминалисты начали топтаться на месте и раскачиваться взад-вперед, в точности как жандармы из Монтаржи. Голова жертвы в целости и сохранности – ее явно отсекли одним махом – лежала на кресле перед камином; по темно-зеленому бархату растеклась лужица крови. На диване, прямо напротив, валялась голова крупной черной собаки, тоже, судя по всему, отрубленная. Все остальное представляло собой последствия бойни, немыслимой мясорубки, по полу были разбросаны клочья искромсанных тел. Однако ни на лице человека, ни на морде собаки не застыло выражение ужаса, скорее в их глазах читались недоумение и гнев. Дорожка шириной в полметра, расчищенная среди кусков человечьего и собачьего мяса, вела к камину, заваленному костями, на которых еще болтались остатки плоти. Жаслен осторожно вступил на нее, сказав себе, что эту тропку наверняка проторил убийца, и обернулся. Стоя спиной к камину, он обвел взглядом гостиную площадью, вероятно, шестьдесят квадратных метров. Вся поверхность ковролина была покрыта завитками кровоподтеков, образующими тут и там затейливые узоры. Сами клочки плоти, красного цвета, переходившего местами в черный, казалось, были раскиданы не как придется, а выложены сложносочиненным орнаментом – трудновато будет собрать этот пазл, подумал Жаслен. Увы, явных следов убийца не оставил, орудуя весьма методично: разрезав тела на лоскуты, он сначала распределил их по углам комнаты, потом начал постепенно продвигаться к центру, не занимая при этом ведущую к выходу дорожку. Надо попытаться при помощи фотографий воссоздать общий рисунок. Жаслен взглянул на сотрудников криминалистической экспертизы, – один из них все так же, не сходя с места, раскачивался из стороны в сторону, как безумный, другой же, пытаясь совладать с собой, вынул из футляра фотоаппарат с цифровым задником, но пока что просто размахивал им, не в силах, судя по всему, нажать на спуск. Жаслен включил мобильник.

– Кристиан? Это Жан-Пьер. Хочу попросить тебя об услуге.

– Слушаю.

– Будь добр, забери отсюда парней из экспертизы, во-первых, они совсем вышли из строя, и потом, тут нужны особые фотки. Они обычно ограничиваются крупными планами, а мне пригодились бы общие виды разных участков комнаты и, если удастся, комнаты целиком. Все равно сейчас до них не достучаться, пусть для начала слегка придут в себя.

– Ладно, сделаем… Кстати, наша бригада скоро приедет. Они звонили от съезда на Монтаржи, будут тут минут через десять.

Жаслен в задумчивости нажал на отбой: этот мальчишка не уставал удивлять его. Его бригада явится в полном составе всего через несколько часов после происшествия, и возможно, даже на личных автомобилях; неприметная внешность и уязвимость Фербера были явно обманчивыми, он железной рукой управлял своей командой и, пожалуй, являлся лучшим руководителем оперативной группы, которого Жаслен когда бы то ни было имел под своим началом. Через две минуты он его увидел, Фербер бесшумно появился в гостиной и, легонько похлопав по плечу горе-экспертов, галантно увлек их к выходу. Жаслен подошел уже к концу своей карьеры, ему осталось служить год с чем-то, возможно, удастся растянуть этот срок до двух-трех лет, ну максимум до четырех. В глубине души он знал – тем более что во время их бесед, дважды в месяц, дивизионный комиссар порой даже высказывал это вслух, – что теперь от него ждали не столько раскрытия преступлений, сколько указания преемников, которые будут их раскрывать, придя ему на смену.

Фербер вышел, уводя экспертов; Жаслен остался один. Уже почти совсем стемнело, но ему не хотелось зажигать свет, он чувствовал, сам не зная, как это объяснить, что преступление было совершено среди бела дня. Тишина стояла нереальная. Откуда же у него взялось ощущение, что в этом деле было нечто, имеющее к нему прямое отношение, касающееся лично его? Жаслен снова посмотрел на сложный орнамент, выведенный на полу гостиной фрагментами плоти. Он испытывал даже не отвращение, а скорее какую-то всеобъемлющую жалость ко всему свету и к человечеству, которое может порождать в лоне своем таких монстров. Вообще-то он удивился, что может вынести это зрелище, вогнавшее в дрожь видавших виды спецов из Службы криминалистической экспертизы. Год назад, понимая, что ему становится порой не по себе на месте преступления, он отправился в буддистский центр в Венсене, спросить, нельзя ли заняться у них асубхой, медитацией на трупах. Дежурный лама сначала попытался разубедить его: эта медитация, уверял он, слишком трудна и не подходит для западной ментальности. Но стоило Жаслену сообщить, кем он работает, как тот замолк, попросив время на размышление. Через несколько дней он сказал Жаслену по телефону, что в его конкретной ситуации асубха, пожалуй, целесообразна. В Европе этой медитацией не занимаются, считая, что она противоречит местным санитарным нормативам; но лама готов был дать ему адрес монастыря на Шри-Ланке, где иногда принимают европейцев. Жаслен посвятил этому занятию две недели своего отпуска, найдя в конце концов (это оказалось сложнее всего) авиакомпанию, которая согласилась взять на борт собаку. Каждое утро жена отправлялась на пляж, а он шел туда, где складывали свежие трупы, не принимая никаких мер против хищных животных и насекомых. Таким образом ему удалось, максимально напрягая свои ментальные возможности, последовать заповедям Будды, изложенным в его проповеди о сосредоточении: сосредоточенно созерцать посиневший труп, сосредоточенно созерцать гноящийся труп, сосредоточенно созерцать изуродованный труп, сосредоточенно созерцать труп, изъеденный червями. На каждом этапе следовало повторять по сорок восемь раз: «Это мой удел, удел всего человечества, мне его не избежать».

Теперь Жаслен понял, что асубха увенчалась оглушительным успехом, настолько, что он готов был порекомендовать ее каждому полицейскому. При этом он вовсе не заделался буддистом, и хотя инстинктивное чувство отвращения при виде трупа значительно уменьшилось, он продолжал испытывать ненависть к убийце, ненависть и страх, ему не терпелось уничтожить преступника, смести его с лица земли. Выйдя наружу и окунувшись в лучи заходящего солнца, освещавшего равнину, он обрадовался, что эта ненависть, незаменимая для успешной работы полицейского, никуда не делась. Рациональная мотивация, а именно поиск истины, как правило, не спасала, хотя в данном случае она была чрезвычайно сильной. Он ощущал присутствие сложнейшего, чудовищного, но рационального сознания, – вероятно, это дело рук шизофреника. Придется, вернувшись в Париж, просмотреть картотеку serial killers и, возможно, послать запрос в зарубежные базы данных, – насколько он помнил, похожего дела на территории Франции никогда не отмечалось.

Снаружи он увидел Фербера, раздававшего указания своим людям; задумавшись, он не услышал, как подъехали машины. Высокого типа в костюме и при галстуке он не знал, видимо, это был помощник прокурора из Монтаржи. Он подождал, пока Фербер закончит распределять задания, и повторил, что ему необходимы снимки места преступления, самые общие планы.

– Я возвращаюсь в Париж, – объявил он затем. – Поедешь со мной, Кристиан?

– Да, тут уже все пойдет своим ходом. Соберемся завтра утром?

– Только не очень рано. Давай часов в двенадцать. Он знал, что допоздна засидится за работой, до самого рассвета, никуда не деться.

4

Когда они выехали на А10, уже стемнело. Фербер выставил круиз-контроль на 130 и спросил, не против ли комиссар, если он включит музыку; Жаслен ответил, что нет, не против. Возможно, нет другой такой музыки, как последние минуты этой камерной вещи Листа, которая так хорошо бы выразила тихое похоронное чувство старика, чьи друзья давно умерли, жизнь подошла к концу, и он сам принадлежит уже скорее к прошлому, угадывая в свою очередь приближение смерти, хотя видит в ней сестру, подругу, надежду на возвращение в родной дом. В середине «Молитвы ангелам-хранителям» он вдруг снова вспомнил юность и студенческие годы.

По иронии судьбы Жаслен прервал после первого курса свое медицинское обучение как раз потому, что не выносил препарирования трупов, его воротило от одного их вида. Право сразу увлекло его, и, по примеру почти всех своих соучеников, он собирался стать адвокатом, но после развода родителей быстро передумал. Они развелись, когда ему, их единственному ребенку, исполнилось двадцать три года. Когда расходится молодая пара с детьми, которых оба так или иначе любят, встает вопрос о совместной опеке, что смягчает агрессивность конфликта; если же расстаются люди на склоне лет и общие интересы касаются исключительно финансов и имущества, ярость схватки не знает границ. Он понял тогда, что такое адвокат, и смог оценить по достоинству смесь надувательства и нерадивости, к которой сводится поведение профессионального адвоката и особенно адвоката, специализирующегося на разводах. Сама процедура заняла более двух лет, двух лет беспрестанной борьбы, в результате чего его родители так рьяно возненавидели друг друга, что больше никогда не только не увиделись, но даже не созвонились до самой смерти, и все это ради того, чтобы получить тошнотворно банальное свидетельство о расторжении брака, которое мог написать любой дурак за пятнадцать минут после прочтения «Развода для чайников». Еще спасибо, не раз думал он, что супруги на стадии развода не убивают свою половину собственными руками или наняв профессионального киллера. Боязнь жандарма, понял он в итоге, – вот на самом деле истинная основа человеческого общества, и поэтому он, вполне естественно, записался на внешний конкурс на замещение должности комиссара полиции. Он был принят в числе первых и, будучи парижанином, прошел годичную стажировку в комиссариате XIII округа. Скучать ему не приходилось. Все дела, которые он вел в дальнейшем, не превосходили по сложности и непостижимости разборки в среде китайской мафии*, с которыми он столкнулся в самом начале своей карьеры.

* В XIII округе находится один из двух китайских кварталов Парижа.

Многие студенты Школы полиции в Сен-Сир-о-Мон-д’Ор мечтали попасть в уголовный розыск, иногда с самого детства, некоторые ради этого и пошли в полицию, но конкуренция была жесткая, поэтому Жаслен страшно удивился, что его просьба о переводе на набережную Орфевр была удовлетворена по прошествии всего пяти лет верной службы в районных комиссариатах. Незадолго до этого он начал совместную жизнь с женщиной, которая, когда они познакомились, занималась экономикой и собиралась преподавать – недавно она получила место ассистента кафедры в университете Пари-Дофин; как бы то ни было, он не собирался ни жениться, ни паксоваться*, развод родителей оставил в его душе неизгладимый след. – Тебя завезти? – тихо спросил Фербер.

* От аббревиатуры ПАКС (PACS) – «Пакт гражданской солидарности» – принятый во Франции в 1999 г. закон о возможности заключить договор между двумя совершеннолетними людьми для ведения совместной жизни без вступления в брак.

Они доехали уже до Порт-д’Орлеан. Жаслен вдруг понял, что за все время пути они не обменялись ни единым словом; уйдя в свои мысли, он даже не заметил, как они останавливались у платежных терминалов на дороге. Впрочем, еще рано пока говорить о деле; с ним надо было ночь переспать, утро вечера мудренее, шок от увиденного немного смягчится. При этом он не обольщался: учитывая зверский характер преступления и тот факт, что убитый оказался известным человеком, давить на них начнут очень быстро, знай уворачивайся. Пресса еще не прознала о случившемся, но это затишье продлится всего одну ночь; сегодня же вечером придется позвонить дивизионному комиссару на мобильник. А тот, будьте уверены, тут же наберет префекта.

Жаслен жил на улице Жоффруа Сент-Илера, почти на углу Поливо, в двух шагах от Ботанического сада. Ночью, во время поздних прогулок, до них доносился иногда трубный рев слонов и впечатляющий рык хищников – львов, пантер, пум? По голосу узнать было сложно. Слаженный вой волков, повергавший Мишу, их болонку, в непреодолимый атавистический ужас, был особенно явственно слышен в полнолуние. Детей у них не было. Поскольку они вели, как говорится, «регулярную половую жизнь» и Элен «не принимала никаких мер предосторожности», они собрались спустя несколько лет после того, как съехались, обратиться к врачу. Довольно унизительные, но зато быстро проведенные обследования показали, что у него олигоспермия. Название заболевания в его случае звучало более чем эвфемистически: его семенная жидкость, весьма умеренного количества, надо сказать, отличалась не просто аномально низкой концентрацией сперматозоидов, в ней не было сперматозоидов вообще. Причины олигоспермии могут быть самыми разнообразными: варикоцеле, расширение вен семенного канатика, атрофия яичек, гормональный дефицит, хроническое воспаление простаты, грипп и так далее. Зато она, по идее, никак не влияет на мужскую потенцию. У некоторых мужчин, производящих очень мало или совсем не производящих сперматозоидов, стоит как у жеребцов, а у других, без пяти минут импотентов, столь обильные и фертильные эякуляты, что они играючи могут удвоить население Западной Европы; сочетание двух этих качеств – необходимое и достаточное условие для соответствия образу мужского идеала, разрекламированного порнофильмами. Жаслен не мог похвастаться столь безупречной комбинацией: ему еще удавалось, в свои пятьдесят с хвостиком, утешить супругу крепкой и долгой эрекцией, но оросить ее фонтаном спермы, если бы ей вдруг приспичило, он был уж точно не в состоянии; его эякуляция если и имела место, то легко умещалась в чайной ложечке.

Олигоспермия, основная причина мужского бесплодия, в общем, не поддается лечению. Им оставалось два варианта: позаимствовать сперматозоиды у донора или усыновить ребенка. Вернувшись несколько раз к этому вопросу, они решили ничего не предпринимать. Элен, по правде говоря, не так уж и хотела детей и в итоге сама предложила ему завести собаку. Жалуясь на декадентство и падение рождаемости у французов (уже имевшее место в тридцатых годах), писатель-фашист Дрие ла Рошель передразнивает декадентскую чету своего времени приблизительно в таком духе: «И потом, Кики, нашей собачки, нам вполне хватает для развлечения…» Элен в итоге призналась мужу, что придерживается именно такой точки зрения: с собакой так же забавно, как с ребенком, и даже гораздо забавнее, чем с ребенком, и если она и собиралась раньше иметь детей, то только из конформизма, ну еще в какой-то степени чтобы порадовать маму, но в сущности детей не любит, в сущности она никогда особо их не любила, да и он детей не любил, если вдуматься, не любил за их неистребимый природный эгоизм, тупое неуважение к закону и врожденную безнравственность, вынуждающую прибегать к изнурительному и почти всегда безуспешному воспитанию. Нет, детей, по крайней мере человеческих, он определенно не любил.

Он услышал какое-то поскрипывание справа и осознал внезапно, что они стоят у его дома, и, судя по всему, уже давно. Освещенная фонарями улица Полива была безлюдна.

– Извини, Кристиан, – смущенно проговорил он, – я… задумался.

– Нестрашно.

Еще совсем рано, девять часов, удивился он, поднимаясь по лестнице, возможно, Элен дождалась его с ужином. Она любила готовить, и случалось, воскресным утром он ходил с ней вместе за покупками на рынок Муфтар, неизменно поддаваясь очарованию этого чисто парижского уголка с маленьким сквериком у церкви Сен-Медар с петушком на колокольне, как у деревенской церквушки.

И точно, когда он добрался до четвертого этажа, его встретил завлекательный аромат кролика в горчичном соусе и радостный лай Мишу, узнавшего его шаги. Он повернул ключ в замке; старая супружеская пара, подумал он, традиционная пара, непривычная модель для их поколения в десятых годах этого века, говорят, правда, она снова становится идеалом молодежи, хоть и недостижимым. Он сознавал, что живет на уникальном островке чистого блаженства и покоя, сознавал, что они свили себе уютное гнездышко, по-детски дружелюбное, надежно защищенное от шума внешнего мира, а также от варварства и насилия, с которыми он ежедневно сталкивался на работе. Они были счастливы вместе; они были все еще счастливы вместе и, видимо, еще будут счастливы, пока смерть не разлучит их.

Он взял на руки Мишу, который прыгал и тявкал от радости, и поднял его к самому лицу; маленькое тельце замерло в полном экстазе. Болонки известны с древних времен (статуэтки болонок были обнаружены в гробнице фараона Рамзеса и), но своим появлением при дворе Франциска I болонка обязана герцогу Феррарскому; его подарок, с нагрузкой в виде двух миниатюр Корреджо, пришелся очень по душе французскому суверену, который заявил, что собачка «милее сотни девственниц», и оказал герцогу военную помощь, решившую исход завоевания Мантуанского герцогства. В дальнейшем болонка стала любимицей нескольких королей Франции, в том числе Генриха II, а потом ее свергли мопсы и пудели. В отличие от других собак, таких как шелти и тибетский терьер, слишком поздно получивших титул друга человека и имевших за плечами тяжкое прошлое работяг, у болонок, судя по всему, никогда не было иного смысла в жизни, кроме как приносить людям счастье и радость. Болонки и по сей день исправно выполняют свою миссию, они терпеливы с детьми, ласковы со стариками, и так из поколения в поколение. Они ужасно страдают от одиночества, и, покупая болонку, это надо обязательно принимать во внимание: даже при непродолжительном отсутствии хозяев песик решит, что его бросили, и весь его мир, структура и суть его мира рухнут в одночасье, его замучают приступы жестокой депрессии, он начнет отказываться от еды, одним словом, крайне нежелательно оставлять его одного, даже на несколько часов. С этим наконец смирился парижский университет, и Элен позволили брать с собой Мишу на лекции, точнее говоря, это вошло у нее в привычку, хотя формального разрешения она так и не получила. Мишу тихонько сидел в своей сумке, иногда деликатно ерзая, чтобы попроситься наружу. Тогда Элен вынимала его, к неизменной радости студентов. Мишу прохаживался по столу, бросая порой взгляды на хозяйку и отзываясь зевотой или легким тявканьем на ту или иную цитату из Шумпетера и Кейнса, и возвращался обратно в сумку с эластичными стенками. Зато авиакомпании, организации по сути своей фашистские, наотрез отказывались проявлять подобную толерантность, так что им пришлось с сожалением отказаться от дальних странствий. Каждое лето, в августе, они отправлялись путешествовать на машине по Франции и сопредельным странам, не дальше. Поскольку пространство внутри автомобиля традиционно приравнивается законодательством к домовладению, оно стало для хозяев домашних животных, да и для курильщиков, одним из последних прибежищ свободы, последних зон временной автономии, дарованных людям в начале третьего тысячелетия.

Мишу был не первой их болонкой – Мишеля, его предшественника и отца, они купили вскоре после того, как врачи сообщили Жаслену, что его бесплодие, возможно, неизлечимо. Они были очень счастливы вместе, так счастливы, что чуть не сошли с ума, когда у Мишеля, в возрасте восьми лет, обнаружили дирофиляриоз. Дирофиляриоз – паразитарное заболевание, вызываемое круглыми червями нематодами, которые локализуются в правом желудочке сердца и легочных артериях. Среди симптомов отмечены повышенная утомляемость, кашель и сердечная недостаточность, приводящая иногда к потере сознания. Лечение сопряжено с известным риском: порой в сердце собаки сосуществуют десятки паразитов, некоторые из них достигают тридцати сантиметров. В течение нескольких дней они всерьез опасались за него. Собака – это что-то вроде вечного ребенка, только более послушного и ласкового, который перестает развиваться по достижении сознательного возраста, но главное, такого ребенка родители наверняка переживут: отважиться на любовь к собаке – это значит полюбить существо, зная, что вы его неминуемо лишитесь, но, как ни странно, до того, как Мишель заболел, они об этом не задумывались. Когда он выздоровел, они решили заняться его потомством. Собаководы отнеслись к их идее весьма сдержанно: хозяева слишком поздно хватились, собака состарилась, и, возможно, качество ее сперматозоидов ухудшилось. В конце концов один из собаководов, в районе Фонтенбло, согласился им помочь, и от союза Мишеля с юной сучкой по имени Лиззи Леди де Ортебиз родились два щенка, девочка и мальчик. Будучи владельцами, так сказать, племенного кобеля, они имели право первыми выбрать щенка. Они взяли мальчика и назвали его Мишу. У него не было явных изъянов, и, к их удивлению, отец очень ласково принял его, не выразив никакой особой ревности.

Через несколько недель они отметили тем не менее, что яички Мишу все еще не опустились, и это было уже ненормально. Они обратились к одному ветеринару, потом к другому: оба сошлись на том, что виной всему пожилой возраст производителя. Второй врач рискнул предложить хирургическое вмешательство, но потом спохватился, объяснив, что это опасно и почти невыполнимо. Для них это известие было страшным ударом, пострашнее даже, чем бесплодие самого Жаслена. У бедного песика никогда не будет потомства, более того, он не познает сексуального влечения и удовлетворения. Он станет неполноценным псом, не способным подарить жизнь, глухим к зову природы и не имеющим продолжения в истории.

Мало-помалу они смирились с этой мыслью, отдавая при этом себе отчет, что Мишу отнюдь не страдает от вынужденного отсутствия половой жизни. Впрочем, среди собак ведь нет гедонистов и распутников, любой вид эротических изысков им чужд, и удовлетворение, которое они испытывают в момент коитуса, не более чем краткое и механическое утоление инстинкта продолжения рода. Стремление к доминированию у болонки и без того незначительно, а уж Мишу, свободный от необходимости передачи генома, стал еще покорнее и ласковее, веселее и невиннее, чем его отец. Он превратился в их талисман, безобидный и безгрешный, а его жизнь в свою очередь зависела от жизни обожаемых хозяев, источника его постоянной чистой радости. Тогда Жаслену было около пятидесяти. Глядя порой, как это миниатюрное существо забавляется с плюшевыми игрушками на ковре в гостиной, он незаметно для себя погружался в мрачные раздумья. Впитав идеи, модные среди людей его поколения, он до сих пор полагал, что сексуальность – позитивная сила, первопричина человеческих связей, повышающих взаимопонимание бесхитростным путем обоюдного удовольствия. Теперь он все чаще и чаще рассматривал ее как борьбу, жестокую схватку за доминирование с целью устранения соперника, сведенную к приумножению спорадических соитий, лишенных всякого иного смысла, кроме обеспечения максимального распространения генов. Он видел в ней корень всех конфликтов, массовых убийств и страданий. Сексуальность теперь представлялась ему непосредственным и очевидным проявлением зла. Служба в полиции лишь укрепила его в этом мнении: мотивом всех преступлений были если не деньги, то секс, третьего не дано, словно человечеству не хватило воображения изобрести что-то новенькое, хотя бы в области криминала. Дело, доставшееся им сейчас, показалось ему на первый взгляд оригинальным, впервые за последние три года, по меньшей мере. Тошнотворное однообразие побудительных причин, толкающих человека на правонарушение, было невыносимо. Как и многие его коллеги, Жаслен редко читал детективы; но в прошлом году ему попалась одна книга, даже не роман, а просто воспоминания бывшего частного сыщика, описавшего свои будни и работу в Бангкоке в форме трех десятков коротких новелл. Почти в каждом случае его клиентами оказывались приезжие с Запада, потерявшие голову из-за юной тайки и желавшие знать, была ли она, как уверяла, верна им в их отсутствие. И почти в каждом случае у тайки обнаруживался целый набор любовников, с которыми она с легким сердцем проматывала их деньги, а частенько и ребенок, оставшийся от прошлых связей. В каком-то смысле это было весьма посредственное сочинение, уж как минимум никудышный детектив: фантазия у автора отсутствовала полностью, он не пытался даже разнообразить мотивы преступлений и интриги; с другой стороны, именно эта изнуряющая монотонность придавала тексту уникальный аромат подлинности и реализма.

– Жан-Пьер! – Голос Элен донесся до него как сквозь пелену, и, встрепенувшись, он вдруг увидел, что жена стоит в метре от него с распущенными волосами и в домашнем платье. Он по-прежнему сжимал Мишу в руках, подняв его до середины груди, трудно сказать, сколько он так просидел; песик смотрел на него с изумлением, но бесстрашно. – Ты в порядке? У тебя странный вид.

– На меня тут свалилось одно диковинное дело. Элен замолчала, ожидая продолжения. За двадцать пять лет их совместной жизни муж почти никогда не делился с ней своими служебными заботами. Сталкиваясь ежедневно с ужасами, зашкаливающими за обычный порог восприятия, подавляющее большинство полицейских, возвращаясь домой, предпочитают молчать о них. Возможность проветрить голову или хотя бы попытаться проветрить голову, дав себе передышку на несколько часов, – лучшая индивидуальная профилактика. Некоторые сразу начинают выпивать, заканчивая ужин в состоянии полного алкогольного отупения, и потом способны разве что дотащиться до койки. Остальные, в основном молодежь, не отказывают себе в постельных утехах, и обезображенные трупы со следами пыток в конце концов исчезают из их сознания в пылу объятий. Но и те и другие очень редко что-то рассказывают, вот и Жаслен, спустив с колен Мишу, направился к столу и, сев на свое место, стал ждать, когда жена принесет тертый сельдерей под соусом ремулад – он обожал тертый сельдерей под соусом ремулад.

5

На следующий день он отправился на работу пешком, свернув на улицу Фоссе-Сен-Бернар и неторопливо пройдясь по набережным. Долго простоял у моста Архиепископства: отсюда, по его мнению, открывался самый красивый вид на Нотр-Дам. Стояло погожее октябрьское утро, воздух был прозрачен и свеж. Он задержался еще на несколько мгновений у сквера Иоанна XXIII, разглядывая гуляющих, как правило, парами, туристов и гомосексуалистов, которые целовались или прохаживались рука об руку.

Фербер, прибыв в офис почти одновременно с комиссаром, поравнялся с ним на лестнице возле пропускного пункта на четвертом этаже. Никогда на набережной Орфевр не установят лифт, обреченно подумал Жаслен; он заметил, что Фербер нарочно замедляет шаг, пытаясь не слишком обгонять его на последнем участке подъема.

В рабочей комнате к ним раньше всех присоединился Лартиг. Он очень плохо выглядел, смуглое гладкое лицо южанина было напряженным и озабоченным, хотя в принципе он не мог пожаловаться на отсутствие оптимизма; Фербер возложил на него сбор свидетельских показаний. – Полный облом, – сразу же объявил он. – Дырка от бублика. Никто ничего не слышал и не видел. В деревне даже не засекли чужой машины за последние несколько недель…

Через пару минут вошел Мессие и, поздоровавшись со всеми, скинул с правого плеча рюкзак прямо на стол. Ему было всего двадцать три; он поступил в бригаду полгода назад и стал младшим в команде. Ферберу он нравился, поэтому он закрывал глаза на некоторую небрежность в одежде – Мессие не вылезал из спортивных штанов, трикотажного свитера и холщовой куртки, что, правда, плохо вязалось с его угловатым строгим лицом, которое крайне редко освещала улыбка; и если Фербер иногда и советовал ему пересмотреть концепцию своего гардероба, то чисто по-дружески. Мессие отправился к автомату за колой-лайт и только потом доложил о результатах своего расследования. Он как-то осунулся, создавалось впечатление, что он провел бессонную ночь.

– С мобильником никаких проблем, – заявил он, – там даже пин-кода нет. Но и интереса он особого не представляет. Разговоры с издательницей и еще с двумя типами – один привозил ему мазут, другой собирался ставить стеклопакеты… сплошь деловые и профессиональные контакты. Такое впечатление, что у мужика не было личной жизни.

В каком-то смысле удивление Мессие было неуместным: распечатка его собственных телефонных разговоров дала бы сходные результаты. Правда, в его в планы не входило пасть жертвой убийцы; почему-то принято считать, что нечто в биографии жертвы мотивирует и объясняет убийство; что в ней происходит или произошло, пусть в самом отдаленном ее закоулке, что-то интересное.

– А вот компьютер – другое дело, – продолжал он. – Во-первых, в нем два последовательных пароля, довольно заковыристых, со строчными буквами и навороченными знаками препинания… Кроме того, все файлы зашифрованы недетским таким протоколом SSL Double Layer*, длиной 128 бит. Короче, я запутался, и отослал все в BEFTI**. Он что, шизик был, наш клиент?

* SSL (от англ. Secure Sockets Layer, протокол защищенных сокетов) – криптографический протокол, обеспечивающий безопасную передачу данных.

** BEFTI – Бригада расследования компьютерного мошенничества.

– Он был писатель, – заметил Фербер. – Хотел, видимо, защитить свои тексты от пиратов.

– Ага, как же! – Мессие этот довод явно не убедил. – Судя по уровню защиты, он скорее обменивался педофильскими видео.

– Одно другому не мешает, – здраво рассудил Жаслен.

От этого немудреного замечания, сделанного без всякой задней мысли, присутствующие окончательно приуныли, осознав внезапно всю прискорбную запутанность этого дела. Что и говорить, они остались у разбитого корыта: ни мотива, ни свидетеля, ни малейшего следа. Судя по всему, эта история станет очередным висяком без единой зацепки, который если и дождется разгадки через много лет, то только по чистой случайности, – например, рецидивист, арестованный за другое преступление, неожиданно признается по ходу допроса еще в одном убийстве.

Появление Орели вывело их из оцепенения. Это была красивая девушка с кудрявыми волосами и веснушчатым лицом. Жаслен считал, что она слишком безалаберна, необязательна и на нее нельзя положиться на все сто, если работа требует особой точности исполнения; зато она оказалась девушкой активной, в неизменно веселом расположении духа, что высоко ценилось в мужском коллективе. Орели получила из Криминалистической экспертизы первые заключения. Прежде всего она протянула Жаслену объемистую папку: «Вот фотки, которые ты просил». Там было штук пятьдесят оттисков на глянцевой бумаге формата А4. Каждый из них соответствовал определенному участку пола в гостиной, где произошло убийство, площадью чуть более квадратного метра. Фотографии, предельно отчетливые, хорошо экспонированные, без тени, снятые практически по вертикали, лишь слегка наползали друг на друга и очень точно воспроизводили всю поверхность пола. Орели принесла также предварительные экспертные заключения об орудии усекновения голов как человека, так и собаки, произведенного, по всеобщему мнению, с невероятной тщательностью и аккуратностью: кровь почти не брызнула в стороны, хотя диван, по идее, должен был пропитаться ею полностью. Убийца использовал лазерный скальпель, довольно затейливый инструмент вроде маслорезки, где роль струны играет аргоновый лазер, который разрезает плоть, прижигая раны по мере поступления. Такое оборудование стоимостью несколько десятков тысяч евро можно обнаружить исключительно в хирургических отделениях больниц, где его используют для ампутации конечностей. Да и при расчленении тела, судя по безупречной четкости разрезов, преступник прибег к профессиональному хирургическому инструментарию.

Одобрительный шепот заполнил помещение.

– То есть мы ищем убийцу в медицинской среде? – уточнил Лартиг.

– Ну допустим, – сказал Фербер. – Так или иначе, надо проверить больницы, вдруг где-то недосчитались такого аппарата; убийца мог, конечно, позаимствовать лазер на несколько дней.

– Какие больницы? – спросила Орели.

– Для начала все больницы Франции. Ну и клиники, само собой. Кроме того, надо опросить производителей, не зарегистрировали ли они за последние годы подозрительные продажи в частные руки. Полагаю, производителей такого рода медтехники не так уж много?

– Один-единственный. Единственный во всем мире. Это датское предприятие.

Появился Мишель Хури, и его быстро ввели в курс дела. Ливанец по происхождению, фривольный толстячок, он был ровесником Фербера, но внешне полной его противоположностью; правда, им обоим было свойственно редкое для полицейских качество – они внушали доверие и, следовательно, без особых усилий добивались самых интимных признаний. В это утро Хури занимался оповещением и допросом близких покойного.

– Ну что касается близких, если их можно так назвать… – начал он, – писатель был явно очень одиноким человеком. Дважды разведен, один ребенок, с которым он совсем не виделся. Собственно, последние десять лет он не общался ни с кем из родственников. В любовных связях не замечен. Надеюсь, мы что-то поймем, проверив распечатку его телефонных разговоров, но пока что я обнаружил всего два имени: Тереза Кремизи, его издательница, и Фредерик Бегбедер, коллега-писатель. И вот еще что: я утром звонил Бегбедеру, он был ужасно подавлен, и, как мне показалось, вполне искренне, но уверял, что последние два года они не виделись. Как ни удивительно, они оба утверждают, что у покойного была куча врагов. Я должен с ними увидеться сегодня во второй половине дня, может, выясню что-нибудь еще.

– Куча врагов… – задумчиво вмешался Жаслен. – Странно, обычно у жертв не бывает никаких врагов, наоборот, создается впечатление, что их все обожали… Надо будет пойти на похороны. Я догадываюсь, что теперь это не очень принято, но там можно узнать много полезного. На похороны иногда являются не только друзья, но и враги, словно им это доставляет удовольствие.

– Кстати, – заметил Фербер, – нам известно, от чего он умер? Что конкретно послужило причиной смерти?

– Нет, – ответила Орели, – надо подождать… пока они вскроют куски тела.

– Ну не расчленяли же его живьем?

– Нет, что вы. Это долгий процесс, за час не управиться. – Она вздрогнула и поежилась.

После чего они расстались и каждый занялся своим делом. Фербер и Жаслен остались в офисе одни. Совещание закончилось лучше, чем началось: теперь у всех была своя задача; на след они пока не напали, но обозначилось хотя бы направление поисков.

– В прессу пока ничего не просочилось, – сказал Фербер. – Никто не в курсе.

– Надо же, – отозвался Жаслен, глядя на баржу, медленно плывущую по Сене. – Я лично был уверен, что это произойдет сразу.

6

Зто произошло на следующий день. «Зверски убит писатель Мишель Уэльбек» – под таким заголовком «Ле Паризьен», не вдаваясь в детали, посвятила происшествию полколонки. Другие газеты отдали под эту новость приблизительно столько же места, но информации в них содержалось не больше, как правило, они пересказывали своими словами коммюнике прокурора Республики из Монтаржи. Никто, судя по всему, не послал корреспондента на место событий. Позже появились высказывания по этому поводу разных знаменитостей, в том числе министра культуры: все как один уверяли, что «убиты горем» или, как минимум, «глубоко опечалены», и отдавали дань памяти «художнику огромного таланта, чье имя навсегда останется в наших сердцах», – короче, все происходило по традиционной схеме кончины известного человека, с приличествующим делу согласным причмокиванием и привычной ахинеей, и толку от всего этого было крайне мало.

Встречи с Терезой Кремизи и Фредериком Бегбедером скорее разочаровали Мишеля Хури. Однако, по его мнению, подлинность их скорби не вызывала сомнения. Жаслен вечно поражался, с какой невозмутимостью Хури делился подобными умозаключениями о том, что он лично склонен был отнести к такой чрезвычайно сложной и изменчивой области, как человеческая психология. «Она по-настоящему его любила», – заверял он либо изрекал что-то типа «подлинность их скорби не вызывает сомнения» с таким видом, будто речь шла о проверенных и общедоступных фактах; самое странное, что в ходе расследования его выводы чаще всего подтверждались. «Я разбираюсь в людях», – как-то заявил ему Хури, но в его исполнении это прозвучало как «я разбираюсь в кошках» или «я разбираюсь в компьютерах».

В общем, свидетели ничего полезного не сообщили. У Уэльбека была куча врагов, повторили они, хотя он не заслуживал такого агрессивного и жестокого к себе отношения; когда Хури попросил уточнить список врагов, Тереза Кремизи, раздраженно поведя плечами, предложила послать ему пресс-релиз. На вопрос, мог ли кто-то из врагов его убить, оба ответили резко отрицательно. Медленно, с расстановкой выговаривая каждое слово, будто обращаясь к умственно отсталому, Тереза Кремизи растолковала ему, что речь идет о литературных врагах, которые выплескивают свою ненависть на интернет-сайтах или в журнальных и газетных статьях, в худшем случае – на страницах книг, но никто из них никогда бы не пошел на физическое устранение писателя. Не столько даже из соображений морали, добавила она с явной горечью, сколько потому, что кишка тонка. Нет, заключила она, виновного (ему показалось, что у нее едва не вырвалось «к сожалению») следует искать не в литературной среде.

Бегбедер сказал приблизительно то же самое. «Я полностью полагаюсь на полицию моей страны…» – провозгласил он для начала и шумно расхохотался, будто очень удачно пошутил, но Хури на него не обиделся, писатель явно был на нервах, растерян и совершенно выбит из колеи внезапной смертью собрата по перу. Потом он заметил, что врагами Уэльбека были все козлы города Парижа. По настоянию Хури он перечислил журналистов сайта nouvelobs.com, подчеркнув, что если они сейчас и радуются, что тот перешел в мир иной, никто из них, на его взгляд, никогда не решился бы рисковать собственной шкурой. «Можете себе вообразить, чтобы Дидье Жакоб* поехал, например, на красный свет? Он на это не отважится даже на велосипеде», – заключил с видимым отвращением автор «Французского романа».

* Дидье Жакоб – журналист, литературный критик «Нувель обсерватер».

Итак, подвел итоги Жаслен, убирая оба протокола в желтую бумажную папку, заурядная профессиональная среда с заурядной завистью и мелкими дрязгами. Он засунул папку на дно архивного короба, озаглавленного «Показания», понимая, что тем самым ставит точку в графе литературная среда своего расследования и что ему вряд ли еще представится возможность пообщаться с литературной средой. Он также с болью сознавал, что следствие и не думает продвигаться. Ему наконец принесли рапорт Службы криминалистической экспертизы: и человек и пес были убиты из Sigsauer М-45, и тому и другому хватило одной пули, выпущенной в область сердца, в упор, при наличии глушителя. Но сначала их огрели тупым продолговатым предметом, вроде бейсбольной биты. Тщательно просчитанное убийство, совершенное без избыточной жестокости. Расчленение и кромсанье тела имели место постфактум. По предварительной оценке – они провели все-таки следственный эксперимент – эта процедура длилась больше семи часов. Смерть наступила за три дня до обнаружения тела; следовательно, убийство произошло в субботу, наверное – в середине дня.

Распечатка телефонных разговоров жертвы за год, согласно закону хранящаяся у оператора, ничего не дала. В этот период времени Уэльбек почти никому не звонил; на все про все девяносто три звонка; и ни один из них, судя по всему, не носил личного характера.

7

Похороны назначили на следующий понедельник. На этот счет писатель оставил самые точные распоряжения, заверив их у нотариуса и приложив сумму, необходимую на их исполнение. Он просил, чтобы его не кремировали, а предали тело земле по классическому образцу. «Мне хочется, чтобы черви очистили мой скелет, – уточнял он, позволив себе личное замечание на более чем официальном бланке. – У нас с моим скелетом всегда были прекрасные отношения, и я счастлив, что он сможет наконец освободиться от уз плоти». Он желал быть похороненным только на монпарнасском кладбище и заблаговременно приобрел там место на тридцать лет, ничем не примечательное, оказавшееся по чистой случайности вблизи от могилы Эмманюэля Бова*.

* Эмманюэль Бов (настоящая фамилия – Бобовников; 1898-1945) – французский писатель.