Как взять власть в России? Империя, ее народ и его охрана Андреев Александр

Призываем всех русских граждан помочь нам в этой борьбе против бессмысленного и бесчеловечного произвола, под давлением которого погибают все лучшие силы отечества.

7 февраля 1880 г.

Летучая типография «Народной воли» ”.

Взрыв Зимнего дворца произвел колоссальное впечатление в России и Европе. «Народная воля» в представлении многих российских подданных, всех слоев общества, студенчества получила статус всемогущей таинственной силы, которая ради всех борется с монстром самодержавия. Военный министр Д. Милютин писал для себя: «Никогда еще не было представлено столько безграничного произвола администрации и полиции. Но одними этими полицейскими мерами, террором и насилием едва ли можно прекратить революционную подпольную работу. Трудно искоренить зло, когда ни в одном слое общества правительство не находит ни сочувствия к себе, ни искренней поддержки».

В Зимнем дворце и чиновном Петербурге началась паника. Власти испугались не на шутку, а сам царь перестал чувствовать себя в безопасности даже в собственной резиденции, хотя и не наказал никого из охраны Зимнего дворца. Он отменил обширную программу празднования юбилея своего вступления на престол и две недели не выходил из Зимнего дворца, спрашивая у царедворцев, кто глава Российской империи – Александр II или Исполнительный Комитет. По столице империи расползались слухи, что все дворцы в ней минированы и знать стала покидать Петербург, в который были введены дополнительные войска. На бирже воцарился хаос, и курс многих государственных акций значительно упал. Многие вельможи, промышленники и купцы стали переправлять свое состояние за границу и выезжали туда сами. Говорили о подготовленном восстании. Дворников вооружили дубинами и посоветовали обывателям запасаться водой, потому что террористы собираются взорвать водопровод. По стране расползались слухи один невероятнее другого, о том, что в столице империи минирован весь Невский проспект. Власти были готовы сообщить, что взрыв в Зимнем дворце произошел из-за неисправности газовых труб, но неизвестно, какими усилиями напечатанная Александром Михайловым прокламация рассказала империи правду. Иностранные дипломат из Петербурга докладывали своим начальникам: «Нет слов для описания ужаса и растерянности всех слоев общества. Говорят, что 19 февраля будут совершены взрывы в разных частях города, указывали даже улицы. Многие семьи меняли квартиры, многие уезжали из города. Полиция, сознавая свою беспомощность, теряла голову. Общество хотело новой организации власти». В лондонской газете «Таймс» появилось сообщение собственного корреспондента из столицы России: «Мы предупреждены, что 2 марта должны взорвать три главные улицы Петербурга. Если такой дьявольский план будет выполнен, ваш корреспондент, который живет на одной из этих улиц, не сможет больше информировать вас о русских делах». Современник писал: «Только во время уже разгоревшегося вооруженного восстания бывает такая паника, которая овладела всеми. По всей России все замолкли: в клубах, гостиницах, на улицах, на базарах. В провинции и в Петербурге ждали чего-то неизвестного, но ужасного. Никто не был уверен в завтрашнем дне».

Официальная печать и земства заговорили о необходимости реформ. Власти и общество считали «Народную волю» могущественной, неуловимой и недосягаемой силой, а за границей газеты обсуждали возможность прихода к власти в Российской империи Исполнительного Комитета. Вера Фигнер позднее писала: «Страдающее отчасти от отсутствия политической свободы, давно недовольное реакцией, но пассивное и неспособное к борьбе с правительством это общество с удивлением и восторгом увидело в партии борца против деспотизма самодержавия. Смущенное ссылками многих своих членов, ошеломленное казнями, оно полагало, что вся энергия революционного движения исчерпана. Среди этой общей подавленности, безнадежности, одно за другим прошли события совершенно неслыханные. Взяв себе в помощники химию и электричество, революционеры взорвали царский поезд и пробрались в царские чертоги. Чем больше были инертность и забитость общества, тем изумительнее казались ему энергия, изобретательность и решительность революционеров. В то время, как мы сами глубоко страдали от неудач, вокруг нас росла слава Комитета. Эффект его действий ослеплял всех и кружил головы молодежи».

Под впечатлением от взрыва Зимнего дворца 12 февраля 1880 года Александр II объявил о создании Верховной распорядительной комиссии по охранению государственного порядка и общественного спокойствия и подчинил ей гражданские власти, военных, генерал-губернаторов и Третье отделение. В состав Комиссии вошли наследник престола Александр Александрович, П. Черевин и К. Победоносцев. Во главе был поставлен харьковский генерал-губернатор М. Лорис-Меликов, получивший диктаторские полномочия: «все требования Главного начальника подлежат немедленному исполнению генерал-губернаторами, градоначальниками, местными начальствами, всеми ведомствами, не исключая военного». Первый министр Александра II представил императору свой план действий – успокоить общество и подавить революционную деятельность тайных организаций. Лорис-Меликов писал в «Правительственном вестнике»: «Обещаю не допустить ни малейшего послабления и не останавливаться ни перед какими мерами для наказания, а также успокоить и оградить законные интересы благомыслящей части общества, на поддержку которого смотрю как на главную силу, могущую содействовать власти». Его стали называть диктатором сердца в официальных газетах, а нелегальная печать объявила его мастером кнута и пряника, лисой и волком в одном лице.

Перед празднованием двадцатипятилетнего юбилея вступления на престол Александра II петербургским рабочим дали трехдневный оплачиваемый отпуск. Военного парада не было. Царь вышел на балкон Зимнего дворца, под которым играли все грандиозные военные оркестры, затем внутри резиденции его поздравили вельможи, сановники, генералы, придворные. Вечером в Петербурге был фейерверк, всем подданным приказали выставить в окнах домов по две свечи. Для своих во дворце прошел праздничный обед. М. Лорис-Меликов приказал в Петербурге снизить цены на хлеб.

Имитация реформ Распорядительной комиссией выглядела попыткой ввести в заблуждение общественное мнение. 20 февраля, в день юбилейных торжеств, на Лорис-Меликова неудачно покушался петербургский студент, слуцкий мещанин И. Млодецкий, через четыре дня публично повешенный на Семеновской площади Петербурга. Лорис-Меликов попытался изолировать революционное движение от общества.

Первый министр объявил о пересмотре дел административно-ссыльных. В марте в Киеве повесили двух юношей за найденные у них прокламации, листовки и стихи Некрасова «Пир на весь мир». Официально объявили, что число дел по государственным преступлениям сократилось с тысячи до пятисот, однако высылка людей из городов в Сибирь приняла массовый характер. Обещания реформ остались только на бумаге. Исполнительный Комитет попытался активизировать агитацию и пропаганду, однако тотальный контроль полиции, запрещавшей собираться более пяти человек и переписывавшей присутствующих даже на семейных праздниках, совершенно не позволял вести даже работу в культурно-просветительских кружках. Народовольцы начали готовить покушение на Александра II в Одессе и Петербурге. Кибальчич предложил Исполнительному Комитету создать метательные бомбы – особо мощные ручные гранаты. Способ покушения на Александра II с помощью ручных бомб еще не применялся не только в России, но и во всем мире и мог стать неожиданным для царской охраны, жандармов и полиции, а значит закончиться успешно. Кибальчич начал подготовку метательных бомб, стараясь сделать их так, чтобы их взрыв происходил через несколько секунд после удара о землю, что давало возможность уцелеть и скрыться метальщикам после взрыва.

В апреле 1880 года в Одессу приехали Исаев, Саблин, Якимова и Перовская. Она уже была знакомы с циркуляром Третьего отделения о своем розыске: «Дочь действительного статского советника Софья Михайловна Перовская, она же Марина Сухорукова, жена саратовского мещанина, она же Мария Семенова, ярославская мещанка; ее приметы – блондинка, маленького роста, около двадцати двух лет, одевается весьма прилично, лицо чистое, красивое, брови темные, имеет малороссийский акцент, в разговоре прибавляет слово «таки». Софья Перовская, теперь Мария Прохоровская, приехала в Одессу рыть подкоп под улицей, которая соединяла городской вокзал с черноморской пристанью.

В начале лета ожидалась очередная поездка Александра II в Крым, скорее всего через Одессу, где его еще не взрывали. В доме 47 на Итальянской улице Саблин и Перовская, как супруги Прохоровские, сняли помещение и открыли бакалейную лавку. По Итальянской улице царь всегда ехал от вокзала на одесскую пристань к своей яхте.

Приезд народовольцев готовила находившаяся в Одессе с осени 1879 года Вера Фигнер. Для Исаева и Якимовых она сняла домик, где они готовили мину. При изготовлении бомбы народовольцы чуть не взорвались, у Исаева гремучей ртутью оторвало три пальца на руке, ранило Якимову, но они быстро оправились и продолжали работу. Перовская торговала в лавочке чаем, сахаром и крупой, а Саблин, Златопольский и Меркулов копали подкоп. Почва была из сплошной глины и постоянно забивала бурав. Землю выносили все, кто мог, в корзинах и пакетах, узлах с продуктами. Покушение не было доведено до конца. Исполнительный Комитет выяснил, что царь поедет в Крым через Одессу в конце мая, когда подкоп еще не будет готов. Покушение свернули, яму зарыли, народовольцы уехали в Петербург. Александр II проехал в Ливадию через Одессу 17 августа.

Перед поездкой в Крым царь всегда переезжал из Зимнего дворца во вторую царскую резиденцию в Царском Селе. Он выезжал из дворца, проезжал по Дворцовой площади мимо Адмиралтейства, выезжал на Гороховую, двигался мимо двух Морских улиц, переезжал Красный мост через Мойку, пересекал Казанскую улицу и Каменный мост через Екатерининский канал, ехал по Гороховой мимо Садовой улицы, проезжал по Семеновскому мосту через Фонтанку и у Витебского вокзала поворачивал на дорогу в Царское Село. Народовольцы проверили весь царский маршрут и признали самым удобным для взрыва Каменный мост через Екатерининский канал, где было меньше всего прохожих. Покушение готовили Михайлов, Баранников, Пресняков, Грачевский, Желябов, Тетерка и Меркулов. Заложить динамит в опоры моста было невозможно, глубина канала под мостом была около трех метров. Кибальчич рассчитал, что мост можно взорвать из-под воды. Среди бела дня лодка с Желябовым, Баранниковым и центнером динамита с Финского залива у Галерной набережной вошла в Фонтанку, оттуда в Екатерининский канал, проплыла через весь город и остановилась у Каменного моста. С нее в воду в четырех гуттаперчевых мешках выгрузили динамит, от него под водой протянули провод к мосткам, где прачки стирали белье, и укрепили его под одним из них. Народовольцы ждали отъезда царя в Царское Село.

В Петербурге стали проверять паспорта всех приезжавших в столицу Империи. Полиция регистрировала приезжих, выясняла где они остановились и посылала запросы в те города, откуда они приехали. Народовольцы больше не могли жить по фальшивым паспортам. В начале июля 1880 года был арестован Иван Окладский, через две недели взяли Андрея Преснякова, одного из создателей дезорганизаторской группы «Земли и воли», боевика-народовольца. Шестнадцать арестованных членов «Народной воли» стали готовить к суду. Взрыв царя означал для них всех верную казнь и покушение отложили. Гуттаперчевые мешки с динамитом вытащить из-под Каменного моста так и не смогли. Александр II проехал по нему в Царское Село, откуда через два месяца через Одессу отплыл в Крым.

Весной 1880 года народовольцы усилили пропаганду в рабочих кружках. Из-за очередного неурожая в столицу империи приезжали и приезжали крестьяне со всей страны, голодные и озлобленные, пытались устроиться на работу. По просьбе Желябова Исполнительный Комитет долго обсуждал возможность организации народного бунта хотя бы в голодающих губерниях, но было решено продолжить агитацию в городах. Народовольческие агитаторы рассказывали рабочим, что и почему происходит в Российской Империи, как борются за свои права работники за границей. Встречи происходили в парках, на островах, на взморье Финского залива. Рабочие кружки и группы создавались по районам, во всех частых города. За каждый район Петербурга отвечал особый агент Исполнительного Комитета. Сначала создавался кружок самообразования, где рабочих учили грамоте и арифметике и только потом из них отбирались люди, с которыми разговаривали о их тяжелой жизни, плохих условиях работы, низкой зарплате. Рабочим читались лекции по истории и теории социализма. В Петербурге работой «Народной воли» на фабриках и заводах руководил Желябов, в Москве – Халтурин и Теллалов. Андрей Желябов писал в «Рабочей газете», вышедшей двумя номерами в несколько тысяч экземпляров и распространенной в Петербурге и других рабочих городах: «Было время, скрывалась правда в лесных тайниках и степной глуши. Теперь наступила иная пора: вышла правда открыто на божий свет и задрожали темные силы. Стала правда напирать словом и делом, и очумели со страху притеснители народа. Перед его лицом идет смертельный бой. Это лучшие его сыны бьются в кровавом поединке против народных утеснителей. А народ молчит, ибо не знает, кто друг, кто враг, не знает, из-за чего идет борьба. Иной хоть понимает, да робость берет. Но пример смелых людей ободряет забитый народ, завеса понемногу спадает с его глаз, а нужда тем временем нагнетает все больше и больше. И выходит из народа боец за бойцом! Рвется в бой удаль молодецкая! И думает буйная головушка, которой невтерпеж становится царское иго и хозяйская кабала: «Эх! Будь, что будет, а в рабстве не останусь и слабого сильному в обиду не дам!» И кипит потеха молодецкая, и щелкает царь зубами, да не уйдет! Быть грозе!.. Бурные потоки несут свои воды в общее русло: не устоять плотине! Горе тому, кто преградит дорогу народному движению! Смерть тиранам! Прочь тунеядцев! Да здравствует царство свободы и труда!»

Чтобы не попадать под надзор полиции, рабочие по одному обычно собирались на квартире какого-нибудь семейного заводчанина, у которого квартировал студент-пропагандист.

Активно работал на фабриках и заводах Андрей Пресняков – «гроза шпионов, высокий блондин с рыжеватыми усами и маленькими, всегда прищуренными глазами, которые светились. Для объяснения борьбы с провокаторами среди рабочих Пресняков всегда цитировал «Историю одного преступления» Виктора Гюго: «Ты убил человека! Нет, шпиона». Он говорил народовольцам: «Ведь убиваем же мы вредных животных, а шпион – самое вредное животное в мире. Вы подумайте, сколько зла наделал бы этот Жарков, если бы остался жив, сколько народу из-за него пропало бы в тюрьмах, на виселице, на каторге. Здесь не до жалости, здесь одно: либо он, либо мы, и больше ничего».

А. Пресняков, рабочий-металлист с Семенниковкого завода, зарезал несколько рабочих-провокаторов, выдавших нескольких землевольцев, включая создателя «Земли и воли» М. Натансона. В 1877 году Пресняков был арестован, но вскоре отбит из полицейского участка своей боевой дружиной. От погони землевольцы ушли на знаменитом рысаке Варваре, на котором через год после убийства главноуправляющего Третьим отделением Н. Мезенцева так же умчались С. Кравчинский и А. Баранников.

В начале июля 1880 года в Петербурге был арестован Иван Окладский, мещанин Псковской губернии, участник покушения на Александра II в Запорожье в ноябре 1879 года, слесарь одного из столичных заводов. Неизвестно, когда он начал давать показания Третьему отделению о «Народной воле», заявив на суде: «Для обвинения меня существует лишь мое собственное сознание, которое я дал не потому, чтобы я раскаивался и желал облегчить свою участь, о чем я никогда и не думал. Я не прошу и не нуждаюсь в смягчении своей участи. Напротив, если суд смягчит свой приговор относительно меня, я приму это за оскорбление».

После того, как его приговорили к смертной казни, Окладский написал прошение о помиловании, был приговорен к двадцатилетней каторге, тайно освобожден и стал выдавать народовольцев, которые об этом никогда не узнали. Секретный сотрудник Иван Петровский-Окладский стал почетным гражданином и к концу XIX века получил большую пенсию. Третье отделение, переименованное в Департамент государственной полиции, докладывало в Зимний дворец:

«Благодаря негласному сотруднику Ивану Петровскому были обнаружены:

– в 1880 году две конспиративные квартиры в Санкт-Петербурге, из которых в одной помещалась тайная типография, а в другой изготовлялся динамит, а также заложенная под Каменным мостом, на Гороховой улице мина;

– в 1881 году личности задержанных после злодейского преступления 1 марта злоумышленников были обнаружены, главным образом, при негласном предъявлении их Петровскому».

Окладский выдал в декабре 1880 года квартиру номер 87 в доме 37 на Большой Подъяческой улице, где изготавливали динамит Г. Исаев, А. Якимова и Т. Лебедева, и квартиру 21 в доме 11 на Подольской, где в типографии «Народной воли» работали М. Грачевский, П. Ивановская и Л. Терентьева. Клеточников успел предупредить народовольцев и они ушли и унесли все оборудование. Окладский не мог знать о главных тайнах «Народной воли». С июля 1880 года его подсаживали в камеры к товарищам, к А. Квятковскому, С. Ширяеву, другим членам «Народной воли».

В 1883 году Окладского под фамилией Александрова перевели на Кавказ, где он выдал жандармам местных революционеров, отправленных в Сибирь. В 1889 году его вернули в Петербург, где он работал с директором Департамента полиции П. Дурново. Доклады о деятельности Окладского передавались лично императору Александру III, называвшем его «нашим техником». Дурново писал царю:

«Так как я могу видеться с «техником» только у себя на квартире, то мне приходится избегать частых свиданий, ибо квартира моя известна очень многим и «техник» легко может попасться. Поэтому он весьма благоразумно, не имея ничего существенного, воздерживается часто приходить ко мне. В тех случаях, когда сведения исходят от лица, стоящего рядом с революционерами, аресты приходится откладывать до тех пор, пока не попадется прямая нить или повод от уже известных фактов к людям, задетым секретными указаниями.

На прошлой неделе, в пятницу к «технику» явилась молодая женщина с рекомендациями от студента Бруггера. После общих разговоров о состоянии революционных дел, она заявила, что последовательное совершение террористических актов представляется единственным способом успещной борьбы с правительством. Она сказала, что люди для этого есть и еще будут. Способы покушений должны зависеть от обстоятельств, но снаряды, наполненные панкластитом, представляются более удобными. Никаких их определенных указаний она «технику» не давала, видимо стараясь выяснить себе его отношение к террактам».

В мае 1890 года вся группа Истоминой и Фойницкого, пытавшаяся продолжить дело «Народной воли» и выданная Окладским, была арестована, судима и отправлена на каторгу. В дальнейшем Петровский-Окладский работал с руководителем секретных агентов департамента полиции МВД Л. Ратаевым и прослужил провокатором почти сорок лет. В 1924 году Петровский пришел к большевикам оформлять пенсию как народоволец. Архивы МВД Российской империи по провокаторам были уже исследованы и Окладского арестовали, судили и дали десять лет заключения. На суде присутствовали В. Фигнер, А. Якимова, А. Корба, М. Фроленко, наконец узнавшие, кто выдал «Народную волю» жандармам.

6 августа 1880 года Александр II распустил Верховную Распорядительную комиссию, посчитав, что она сделала все то, во имя чего создавалась. С февраля 1880 года взрывов и покушений на власть не было, несмотря на то, что и серьезных реформ государственного устройства не было и даже не предвиделось. Глухо говорили, что готовится какое-то распоряжение о возможном участии каких-то немногих земских выборных в некоторых заседаниях ничего не решавшего Государственного Совета в качестве наблюдателей в загоне для журналистов. Народовольцы пропагандировали среди рабочих и студентов, ждали, когда общество полностью удостоверится в том, что реформ в империи не будет, ждали результатов суда над товарищами и в двух мастерских-квартирах готовили динамит. К осени 1880 года Николай Кибальчич закончил создание метательных ручных бомб, не имевших аналогов ни в одной армии мира, включая российскую. Они не собирались их применять, пока были возможности агитации и пропаганды в городах, хоть и весьма ограниченные полицией и жандармами.

6 августа 1880 года Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии было переименовано в Департамент государственной полиции Министерства внутренних дел Российской империи. Через два года его опять переименовали, убрав слово «государственной». Тогда же, в 1883 году, к нему был присоединен судебный отдел МВД. Министром внутренних дел и шефом Отдельного корпуса жандармов Александр II назначил М. Лорис-Меликова, который поставил во главе Департамента государственной полиции своего близкого чиновника, ранее не занимавшегося жандармскими и полицейскими делами. Оба сановника были сняты со своих постов сразу после убийства Александра II. Тогда же были утверждены штаты Департамента государственной полиции – директор, вице-директор, несколько чиновников для особых поручений, секретарь, пресс-секретарь, делопроизводители, их старшие и младшие помощники, переписчики, казначей, архивисты. В подчинение Департамента полиции перешла армия полицейских, жандармов, филеров, секретных сотрудников.

С августа 1880 по февраль 1917 года Департамент государственной полиции МВД являлся центральным органом политического сыска, надзора и управления полицией и жандармами. Главной его частью стал Особый, позднее Политический отдел.

Главной задачей наследника Третьего отделения осталось предупреждение и пресечение преступлений и охрана общественной безопасности и порядка. В ведении Департамента полиции находились полицейские учреждения, сыскные отделения, адресные столы, пожарные команды. В 1880 году в Москве и Варшаве началось создание охранных отделений. С 1866 года Отделение охранения общественной безопасности и порядка существовало в Санкт-Петербурге, формально входившее в состав канцелярии полицмейстера и градоначальника и в то же время являвшееся органом Департамента полиции МВД. Расцвет деятельности десятков охранных отделений начался в период правления Александра III, уже в апреле 1881 года заявившего, что будет охранять самодержавие без сотрудничества с обществом и подданными. Полностью структура Департамента полиции МВД была создана после 1881 года.

Личную охрану императора Александра II с 1879 года возглавлял капитан К. Кох, постоянно докладывавший Лорис-Меликову о состоянии дел по охране царя. Кох сам называл своих подчиненных сбродом, правда уже после 1 марта 1881 года. После царского взрыва множество сановников стали говорить, что они предупреждали Зимний, что охрана государя была поставлена преступно небрежно. Царя во главе с Кохом лично охраняли сорок отставных унтер-офицеров и городовых, половину из которых начальник охраны просил заменить в начале 1881 года. Впоследствии Кох называл себя манекеном во главе охранников, которые уже не могли быстро бегать. В состав личной охраны были приняты двадцать лейб-казаков из Конвоя Его Величества. Сам капитан-ротмистр Кох подчинялся начальнику царского конвоя генералу Черевину, который в 1880 году забрал у него казаков назад в Конвой. Сведений о деятельности революционеров и их возможных планах Коху не давали ни Департамент полиции, ни Конвой, ни градоначальство. Он и его люди должны были просто проверять маршрут Александра II и находиться рядом с ним во время его передвижений по столице и империи.

Авторитет «Народной воли» к осени 1880 года был очень высок и в российском и в европейском обществе. Комиссия Лорис-Меликова в августе была распущена без последствий в виде реформ в империи, а ссылки без суда и репрессии против инакомыслящих активно продолжались. Народовольцам помогало множество людей во всех слоях общества, собиравших деньги для нужд партии и даже готовых участвовать в ее опасных предприятиях. Общество ждало хоть каких-то послаблений от Зимнего дворца, спешно отремонтированного после взрыва Халтурина. В конце октября 1880 года в Петербургском военно-окружном суде начался Процесс 16-ти народовольцев, в котором обвинение было построено на показаниях покончившего с собой Г. Гольденберга. Судили Квятковского, Ширяева, Преснякова, Тихонова, Окладского, типографщиков Буха, Иванову, Цукермана и Грязнову, Мартыновского, Зунделевича, Евгению Фигнер, участников убийства губернатора Кропоткина Кобылянского, Зубковского, Булича и управляющего поместьем Д. Лизогуба Дриго, выдавшего своего хозяина жандармам и повешенного год назад. Впервые со дня создания «Народной воли» начался ее очный словесный поединок с Зимним дворцом. Присутствовавшие на суде журналисты писали отчеты в подцензурные газеты о речи Степана Ширяева, требовавшего признать в империи верховенство народа и созыва Учредительного собрания. Полные тексты речей из зала суда передавались агентам Исполнительного Комитета, не печатавших их до приговора, чтобы дать хоть какой-то шанс избежать виселицы. Речь Александра Квятковского слушало множество людей: «Нас давно называют анархистами, но это не так. Мы против государства, которое блюдет интересы немногих, мы за государство большинства, которое может быть создано только при передаче власти народу. Чтобы сделаться тигром, не надо быть им по природе. Террор защищал и охранял членов партии. Полная невозможность какой бы то ни было общественной деятельности на пользу народа, полная невозможность пользоваться свободой своих убеждений, свободой жить и дышать, заставила русских революционеров, русскую молодежь, по своим наклонностям самую гуманную, самую человечную, пойти на такие дела, которые по своей сути противны природе человечества. Это реакция природы против давления. Лучше смерть и борьба, чем нравственное и физическое самоубийство». Степан Ширяев сказал судьям: «Вы стоите на точке зрения существующих законов, мы – на точке зрения исторической необходимости». Шестерых народовольцев приговорили к повешению, остальных – к бесконечной каторге. А. Михайлов организовал передачу их прощальных писем из тюрьмы. Андрей Пресняков писал: «Ответьте за меня врагам, только без пролития посторонней невинной крови. Помилования просить не буду. Обнимаю всех в последний раз. Живите, наслаждайтесь, наполняйте землю последователями и обладайте ею. Смерть шпионам! Прощайте, друзья. До встречи в последующей жизни». Александр Михайлов передал в Петропавловскую крепость ответ товарищам: «Братья! Сильные чувства волнуют меня при этом, может быть, последнем привете. Некоторым из вас суждено умереть, другим быть оторванными от жизни и деятельности на многие годы. У нас отнимают дорогих сердцу, но тяжелый акт насилия не подавляет нас. Вы совершаете великий подвиг. Вами руководит идея, могучая нравственная сила, она будит во всем честном в России гражданский долг, она зажигает ненависть к всеподавляющему гнету. Мы любим вам, наши дорогие друзья».

Чтобы прикрыть своего секретного сотрудника Окладского, жандармы попросили царя отменить казнь ему, Ширяеву и Тихонову, заменив бессрочной каторгой. Одновременно императору в Крым Департамент полиции послал предупреждение о готовящемся покушении – революционеры направили к Ливадии маленький миноносец, закамуфлировав его под красивую яхту. Как только царь пойдет купаться – его взорвут. Письмо было на официальном бланке, за подписью директора Департамента и передано с фельдегерем. Александр II наверно поверил и долго не ходил на купания, а Морское министерство начало проверку Черного моря на предмет нахождения миноносца народовольцев.

4 ноября 1880 года А. Квятковский и А. Пресняков были повешены в Петропавловской крепости на виду всего Петербурга, собравшегося на Кронверском проспекте и Большой Дворянской улице. Ширяева через год уморили в Петропавловской, Кобылянского – в Шлиссельбургской крепости, Тихонова замордовали на каторге, там же покончил с собой Цукерман. Исполнительный Комитет «Народной воли» заявил, что после 4 ноября партия смотрит на террор не как исключение, а как на средство для достижения цели. 6 ноября столица Российской империи была заклеена листовками «Смерть тиранам»: «Месть Александру II теперь не только долг. Честь партии требует, чтобы он был убит!»

На совете Исполнительного Комитета Александр Михайлов заявил: «Теперь мы, кажется, с ним покончим!» 28 ноября организатор и телохранитель «Народной воли» был арестован на Невском проспекте Петербурга. Очевидно, надорвавшись от сверхнагрузок и многолетнего психологического напряжения, Михайлов отнес в фотоателье для увеличения единственные две фотографии казненных Квятковского и Преснякова. Когда он пришел их забирать – его взяли. На квартире Михайлова, по документам отставного поручика Константина Поливанова, куда он повел жандармов в надежде скрыться по дороге, в доме 2 по Орловскому переулку был найден динамит, оружие, листовки и прокламации «Народной воли». Вечером в здании у Цепного моста Поливанова-Михайлова незаметно опознал Окладский и Департамент полиции возликовал. Жандармы думали, что «Народной воли» пришел конец. Они не понимали, что Александр Михайлов – хранитель революционной традиции и любимец партии. Теперь все силы и средства «Народной воли» были брошены на убийство Александра II. Александр Михайлов через два года был замучен в Петропавловской крепости. Он успел узнать, что его товарищи взорвали царя, и успел оставить народовольцам свое политическое завещание, написанное и переданной на волю во время суда 1882 года. В ноябре 1880 года во главе покушения на императора встали Андрей Желябов и Софья Перовская, которым до 1 марта 1881 года оставалось прожить сто дней.

В ноябре 1880 года Исполнительный Комитет выпустил прокламацию: «Прекрасно сознавая, что наша борьба за народ и права человека есть борьба и за свободу общества, понимая всю бесцельность смертной казни и относясь к ней с омерзением как к напрасному варварству, общество молчало, когда бы один его говор смутил палача. Своею дряблостью, пассивностью оно вычеркнуло себя из ряда борющихся общественных сил. Пусть же оно не требует впредь, чтобы партия действия не принимала его в расчет при выборе момента и форм борьбы». Исполнительный Комитет единогласно решил довести до конца убийство Александра II. Народовольцы понимали, что они не только террористы и не должны тратить все свои силы на организацию взрыва царя. Андрей Желябов заявил на совете, что «Мы проживаем свой капитал». Всем было очевидно, что у террора нет будущего. С императором надо было кончать как можно быстрее и возвращаться к активной агитации и пропаганде среди студентов и рабочих. Убийство императора должно быть дать мощный толчок общественному движению во главе с партией. Желябов говорил, что нельзя рассчитывать после царского взрыва ни на какие перемены в политическом строе. Единственное, на что рассчитывали народовольцы – это на то, что «Народной воле» будет легче продолжать работу во всех сословиях Российской империи. Желябов говорил, что революционерам необходимо срочно готовить себе смену, потому что Исполнительный Комитет вряд ли уцелеет после цареубийства. Все надежды Желябова, ставшего после ареста Михайлова главой Исполнительного Комитета, были на сильную московскую группу партии, во главе с Теллаховой, Ошаниной и Халтуриным.

По просьбе Желябова Исполнительный Комитет подсчитал, сколько народовольцев может выйти на улицу с оружием в руках и поднять восстание. Получилось пятьсот революционеров и этого было очень мало. В начале осени 1880 года в доме 18, квартире 27 в Первой роте Измайловского полка поселились дворянин Борис Слатвинский и его сестра Лидия Войнова. Андрей Желябов и Софья Перовская готовили цареубийство, определяли его способ, следили за перемещениями царя, действовали в студенческих и рабочих кружках. Софья Перовская рассказала товарищам, как она бежала от жандармов, которые везли ее в ссылку в 1877 года: «Поместившись в последнюю ночь перед приездом в Вологду в отдельной комнате железнодорожного вокзала в Волхове, после двенадцати часов ночи дождалась, когда два жандарма крепко уснут, я сделала из верхней одежды куклу, положила ее на свой диван, переступила босиком через жандарма, тихо отворила дверь и вышла в зал, на улице укрылась в кустарниках, дождалась поезда на Петербург, искусно влетела в вагон без билета. Перед Петербургом при проверке билетов объяснила обер кондуктору, что потеряла свой билет, заплатила двойные деньги, доехала до столицы и пришла на конспиративную квартиру. ” Перовская создала наблюдательный отряд, который постоянно фиксировал все передвижения царя. В ее группу вошли И. Гриневицкий, А. Тырков, Е. Оловенникова, П. Тычинин, Н. Рысаков и Е. Сидоренко. Перовская и ее группа целый день проводили на улице, изображая модисток, рассыльных, уличных торговцев, зевак, разносчиков.

Зимой Александр II из Петербурга почти не выезжал и минировать железную дорогу по пути его следования было бесполезно. Зимний дворец, наконец, стали надежно охранять, и диверсия в царской резиденции также была невозможна. Покушение на императора можно было совершить только на улицах Петербурга. Из револьвера неудачно стреляли Каракозов и Соловьев, да и на револьверный выстрел осенью и зимой 1880 года к царю было бы подойти невозможно. Исполнительный Комитет принял предложение Желябова – снять помещение на одной из улиц, по которым часто ездил царь, вырыть из него туннель и заложить туда мину. В пределах нескольких минут ходьбы от подкопа должна находиться группа метальщиков новых желябовских ручных бомб во главе с Желябовым, который будет готов напасть на царя с кинжалом.

Софья Перовская разделила наблюдателей на пары, которые ежедневно меняла местами, чтобы их не запомнили личные охранники царя, проверявшие перед выездом все его маршруты. Через месяц она рассказывала на Совете, что в будние дни выезды императора не имеют системы. Он часто ездил в Летний сад на прогулку, всегда во второй половине дня. По воскресеньям Александр всегда в одно и то же время посещал развод гвардейских полков в Михайловском манеже. Обычно он ехал от Зимнего дворца по Невскому проспекту, затем по Большой или Малой Садовой до Манежа, откуда возвращался или старым маршрутом, или посещал сестру в Михайловском замке, а затем возвращался в Зимний дворец по Инженерной улице, Екатерининскому каналу, переезжал по мосту через Мойку и по Миллионной улице подъезжал к своему подъезду. Царская карета, запряженная двумя вороными орловскими рысаками всегда неслась очень быстро. Ее со всех сторон окружали и сопровождали шесть или восемь конвойных казаков. За каретой всегда ехали открытые сани с петербургским полицмейстером и начальником личной охраны капитаном Кохом. В полицейские сани были запряжен серый в яблоках рысак Варвар, найденный после того, как на нем в 1878 году от погони ушел убивший шефа жандармов Н. Мезенцева С. Кравчинский. Варвара забрали в полицию и запрягали в сани полицмейстера, ездившие за царской каретой. Перед выездом Александра II из Зимнего по его маршруту рассредоточивались его охранники, городовые освобождали улицы от ломовых подвод и даже извозчиков, осматривали подозрительных и удаляли их с царского маршрута. О выезде и проезде императора внимательные наблюдатели могли узнать за час.

Чаще всего Александр II поворачивал с Невского к Манежу на Малую Садовую улицу, а при повороте с Инженерной улицы на набережную Екатерининского канала его карета резко сбавляла ход. Подкоп решили рыть на Малой Садовой, а метальщиков поставить так, чтобы они могли при необходимости быстро перейти от подкопа по Итальянской улице к Екатерининскому каналу.

В конце ноября 1880 года воронежские купцы из крестьян Евдоким и Елена Кобозевы – члены Исполнительного Комитета Юрий Богданович и Анна Якимова – сняли полуподвальное помещение на углу Невского проспекта и Малой Садовой улицы. Через два месяца вывеска на этом подвале «Склад русских сыров Е. Кобозева» стала известна не только в России, но и в Европе.

Помещение включало в себя лавку, склад и жилую комнату. Чтобы сохранить в тайне подкоп под царя в центре Петербурга, туннель рыли только члены Исполнительного Комитета Желябов, Исаев, Баранников, Колодкевич, Суханов, Фроленко, агенты Саблин, Ланганс, Тригони, Меркулов. На двух центральных квартирах на Вознесенском проспекте Фигнер и на Тележной улице Гельфман происходили совещания народовольцев, готовили динамит, как и на квартире Кибальчича в Троицком переулке. Подвал был в плохом состоянии и Кобозев-Богданович затеял его ремонт, чтобы отвлечь внимание от подкопа. Торговля сырами открылась в начале января 1881 года. Улица Малая Садовая была зоной особого режима, по ней часто проезжал царь, и риск для всех народовольцев был огромным. Соседские лавочники, боявшиеся конкурентов, быстро выяснили, что Кобозев-Богданович ничего не понимает в торговле, тем более сырами, его жена курит папиросы и иногда даже не ночует дома. В лавку заходил полицейский пристав, паспорта Кобозевых проверили по месту выдачи в Воронеже. Богданович сказал, что начинает новое, незнакомое дело, поэтому неопытен. Копали только по ночам из жилой комнаты. Стену жилой комнаты обшили деревом и снимали на ночь, когда начинали копать. Земля в холодную зиму была очень мерзлой и бурав плохо входил в нее. Землю осторожно выносили в узлах, корзинах, рисковали каждый раз страшно, складывали ее в хозяйственном помещении, прикрывали рогожами, углем, сеном. Потом землю начали ссыпать в большие бочки, прикрытые сверху двумя рядами сыров. При простом полицейском обыске подкоп мог быть быстро обнаружен, но пока приставы заходили в лавку Кобозевых только за бесплатным сыром. Вскоре народовольцы копали только лежа. Они наткнулись на железную водопроводную трубу, которую пришлось обходить вокруг, опасаясь потерять направление подкопа к центру Малой Садовой улицы. Через несколько метров копатели добрались до деревянной канализационной трубы диаметром чуть менее метра. Снизу подкопаться под нее было нельзя из-за тут же выступавших подпочвенных вод, сверху могла просесть мостовая. Народовольцы пробили верхнюю часть трубы и магазин сыров наполнился страшным зловонием. Работу пришлось убыстрять, что было почти невозможно. Трубу прошли за ночь и попытались герметически закрыть, чтобы не было этого сильного запаха сероводорода. Так приходилось действовать каждую ночь, пока в начале февраля народовольцы не стали слышать над головой цокот лошадиных копыт и шорох саней, проезжавших по Малой Садовой улице. К этому времени подготовка к цареубийству приняла лихорадочный характер. В конце января 188й года народовольцев вдруг стали арестовывать, но мужество отчаяния толкало и толкало вперед к цели Исполнительный Комитет, который в обществе уже называли великим.

Департамент полиции благодаря показаниям Г. Гольденберга и И. Окладского собрал большой материал о членах и агентах Исполнительного Комитета «Народной воли», методах их работы. В Петербурге проверялись сотни сдаваемых квартир, тысячи паспортов приезжих. 24 января был арестован участник подкопа на М. Садовой Г. Фриденсон, а на следующий день в засаду на его квартире попал А. Баранников. 26 ноября в засаду на квартире Баранникова попал Н. Колодкевич. Все они жили по фальшивым паспортам, прописанным в полиции, и найти их жилье не составило труда жандармам. Захваченных народовольцев тут же тайно показывали Окладскому, который их опознавал. А. Михайлова уже не было, и сигналы безопасности на окнах конспиративных квартир не защищали революционеров от провала. Полиция знала о предупреждающих сигналах, и Михайлов разработал целую систему, по которой шторы, игрушки, зонтики, утюги, форточки на окнах явок должны были менять свое положение в разное время дня и ночи, предупреждая о провале. Без знаменитого «Дворника» этими сложными приемами часто пренебрегали, и 28 января в квартире Колодкевича попал в засаду Николай Клеточников, что привело Департамент полиции в столбняк. Январские аресты народовольцев осуществляла полиция Петербурга, и работавший в Департаменте полиции МВД Клеточников о них не знал. Почти тогда же были арестованы в полицейских засадах народовольцы Тетерка и Златопольский. Желябов в холодной ярости заявил на совете Исполнительного Комитета, в присутствии Перовской, Фигнер, Грачевского, Тихомирова, называемого золотым пером партии, Исаева, Кибальчича, Грачевского, Суханова, Якимовой, Корбы: «Теперь, или никогда! Нас ничто не остановит, даже если мы сами попытаемся себя остановить. Хватит ждать! Мы должны дожить до победы, но если нет, и нас не станет, за нами придут другие». Все силы великого Исполнительного Комитета были брошены на подготовку царского покушения. Военная группа «Народной воли» предложила захватить в Кронштадте крейсер и расстрелять Зимний дворец. Разработкой этой операции занялись В. Фигнер и Н. Суханов.

Все народовольцы молча решили несмотря ни на что и во что бы то ни стало провести акт возмездия за поруганное человеческое достоинство, за казненных и замордованных товарищей по оружию. Теперь царский взрыв стал личным делом Исполнительного Комитета. Казалось, запах пороха и динамита окутал центр столицы Российской империи. С 1 февраля 1881 года счет дням жизни Александра II, как и многих членов «Народной воли», пошел на дни. Желябов выделил в особую группу Фигнер, Суханова, Тихомирова, Фроленко, других товарищей, которые должны были после цареубийства и полицейского захвата его группы продолжить дело «Народной воли». Ярость народовольцев, возможно, донеслась до царской резиденции, и император Александр II почти перестал покидать Зимний дворец. 15 февраля Исполнительный Комитет назначил цареубийство на 1 марта 1881 года. Желябов и Перовская предупредили об этом метальщиков ручных бомб – студентов И. Гриневицкого и Н. Рысакова, рабочих Т. Михайлова и И. Емельянова. Игнатий Гриневицкий через несколько дней передал Софье Перовской, она же Лидия Войнова, она же Надежда Осипова, она же Софья Павлова, свое завещание для архива «Народной воли»:

«Александр II должен умереть. Дни его сочтены. Мне или кому другому придется нанести страшный, последний удар, который гулко раздастся по всей России и эхом откликнется в ее отдаленнейших уголках, – это покажет недалекое будущее. Он умрет, а вместе с ним умрем и мы, его враги, его убийцы. Это необходимо для дела свободы, так как тем самым значительно пошатнется то, что хитрые люди зовут монархическим правлением – неограниченным, а мы – деспотизмом.

Что будет дальше? Много ли жертв потребует наша несчастная, но дорогая Родина от своих сынов для своего освобождения? Я боюсь и меня, обреченного, стоящего одной ногой в могиле, пугает мысль, что впереди много еще дорогих жертв унесет борьба, а еще больше последняя смертельная схватка с деспотизмом, которая, я убежден в этом, не особенно далеко и которая зальет кровью поля и нивы нашей Родины, так как – увы, история показывает, что роскошное дерево свободы требует человеческих жертв.

Мне не придется участвовать в последней борьбе. Судьба обрекла меня на раннюю гибель, и я не увижу победы, не буду жить ни одного дня, ни часа в светлое время торжества, но считаю, что своей смертью сделать все, что должен был сделать, и большего от меня никто, никто на свете требовать не может.

Дело революционной партии – зажечь сложившийся уже горючий материал, бросить искру в порох и затем принять все меры к тому, чтобы возникшее движение кончилось победой, а не повальным избиением лучших людей страны».

15 февраля Александр II по Невскому и Малой Садовой улице проехал в Манеж, но народовольцы еще не успели подготовить взрыв. Исполнительный Комитет собрал в Петербург на собрание из российских городов представителей всех местных групп «Народной воли». Обсуждался вопрос, можно ли сразу же после убийства императора поднять восстание в Российской империи. Выяснилось настроение всех сословий во всех губерниях, состояние и количественный состав партии. Выяснилось, что реально на улицы с оружием в руках в лучшем случае выйдет не более пятисот народовольцев. Программа «Подготовительная работа партии» предусматривала одновременное убийство вместе с царем еще десятка высших сановников империи, для создания подходящей обстановки для начала восстания и возбуждения подданных, но у партии уже не хватило сил даже на покушение на Александра II. В случае попытки собрать всех народовольцев в Петербурге и вместе с несколькими сотнями рабочих попытаться восстать после царского вызова, Исполнительный Комитет прекрасно понимал, что последует быстрое избиение и арест лучших представителей партии. Четырнадцать народовольцев понимали, что необходимо готовить революцию еще десятки лет, захватывая агитацией и пропагандой миллионы подданных, возбужденных произволом и самодурством властей, безразличных к тому, что жизнь населения империи становилась все более и более невыносимой. Почти никто из них так и не узнал, что потребуется еще почти сорок лет, две войны с миллионами жертв, отчаянная борьба их новых последователей социалистов-революционеров, уничтоживших многолетним террором двенадцать тысяч высших сановников и чиновников империи и потерявших восемь тысяч своих лучших бойцов. Народовольцы понимали, что в империи живет большое сословие людей, которое никогда не будет работать, а только в наглой форме присваивать себе результаты чужого труда, оставляя в нищете, бесправии бескультурье миллионы людей. Знали ли члены Исполнительного Комитета, что это российское сословие предпочтет массово погибать, но так и не замарает свои руки работой? Предвидели ли члены Исполнительного Комитета, как через четырнадцать лет после их гибели две новые революционные партии два десятилетия будут поднимать народ на восстание против самодержавия, которое в силу своего естества так и не поступится ни малейшей частью своей произвольной и ставшей невменяемой власти? Догадывались ли члены Исполнительного Комитета, что подданные, наконец, восстанут против российской монархии только тогда, когда их начнут массово, миллионами, калечить и убивать на совершенно непонятной и ненужной им Первой мировой войне? Александр II обвинялся «Народной волей» в казни двадцати их товарищей, а его внук в кровавом январе 1905 года станет причиной убийства сотен ни в чем неповинных людей, просто шедших по петербургским улицам с иконами и петициями к Зимнему дворцу. Пожар первой русской революции 1905–1907 годов будет залит огромным количеством крови подданных империи, но через десять лет миллионы оставшихся в живых имперских граждан все-таки победят монархию и устроят ей и поддерживавшему ее многочисленному сословию по государственному обычаю судилище без суда, перешедшее в массовую многомиллионную резню, в которых с обеих сторон погибнут лучшие из лучших, а к власти в громадной стране придут лучшие их худших. Четырнадцать народовольцев очевидно понимали, что путь к демократии в тоталитарном государстве будет сопровождаться миллионами жертв, но они давали самодержавной власти выбор в определении дальнейшего развития империи. Когда монархия окончательно отказалась признавать за кем-нибудь из подданных право на счастливую жизнь не только по ее произвольным понятиям, подданные из всех имперских сословий не захотели существовать, но стали пытаться жить. Народовольцы 1881 года решили погибнуть, но показать населению российской империи, что если царь не дает жить подданным, его уничтожают. Бунт Степана Разина, восстание Емельяна Пугачева, мятеж декабристов пытались провести перед монархией черту, которую она не должна была переступать, но самодержавие ее почти не заметило. Исполнительный Комитет «Народной воли» решил, несмотря ни на что, провести черту между властью и подданными, которые после 1881 года начали постоянно учить венценосную монархию ее никогда не преступать. Когда монархия, несмотря на десятилетние попытки революционеров, отказалась вопреки всему слушать голос своего народа, подданные ее убили. Обратный отсчет времени существования самодержавной монархии в России начался 1 марта 1881 года.

Февральские заседания Исполнительного Комитета продолжались четыре дня в доме 25 по Вознесенскому проспекту. Александр Михайлов сумел во время суда 1882 года сумел написать и передать товарищам на воле свою историю партии: «Народная воля» получила чисто боевой характер. Для организационной деятельности не стало ни средств, ни денег, все дышало битвой, все приносилось в жертву террористам». Народовольцы понимали, что если они не уедут из страны, то их все равно замучают в равелинах или сгноят на каторге. В начале 1881 года программа партии, предусматривавшая, кроме террора, различные виды революционной борьбы, уж не могла быть выполнена оставшимися народовольцами, один из которых, член группы Перовской, позднее вспоминал: «Правительство всем своим режимом не только закрывало перед нами перспективы честной, открытой общественной деятельности, но своими жестокостями и казнями слишком задевало, раздражало и вызывало желание дать ему немедленный отпор. Те, у кого болела душа, шли к народовольцам, пример которых действовал очень решительно. Я не мог бы, например, сказать, кто именно на меня влиял. Влияли дух партии, и вся атмосфера жизни. Народовольцы слишком ярко выделялись на общем фоне равнодушия или добрых намерений. В их устах весь перечень хороших слов: служение народу и любовь к правде – получали могучую силу живых двигателей. В этом причина их личного влияния на молодежь, не знающую компромиссов, ищущую исхода своему непосредственному чувству общественности. Те, кого я знал, были люди трезвые, уравновешенные. В них не было ни экзальтации, ни преувеличенных надежд, но они считали своим долгом вести свою работу, не отступая. Из всех, кого я знал, я на замечал ни в ком такой ненависти, какая была у Михайлова и у Перовской. Первый и единственный раз я встретился с Михайловым незадолго до его ареста. Приготовление к катастрофе 1 марта уже началось. Михайлов сжал кулак и, опустив его мерным движением на стол, сказал: «Теперь мы, кажется, с ним покончим». В тоне голоса и в глазах, метнувших искры, вылилась вся сила его воли и бесповоротность в решениях. Александр Михайлов весь был поглощен своим делом и любил его. Такие люди останавливаются, выбирают, а затем идут, не сворачивая с раз намеченного пути. Та же ненависть, но с другим оттенком, более отличавшим женщину, была в Перовской, но она не выказывала ее так явно. Это чувство было заметно по ее движениям, по тому вниманию, с каким она следила за выездами государя. В Михайлове это было сильное, ровное чувство мужчины, в Перовской – более тонкое, острое, глубокое и в то же время порывистое чувство женщины. Она точно мстила Александру II за т о, что он оторвал ее от спокойной, мирной работы пропагандистки. Самым нервным был Исаев. В нем была, может быть, доля излишней возбудимости. Колодкевич, человек большой нравственной силы, оставил у меня впечатление человека в высшей степени благородного, и если с суровым характером, то только по отношению к себе. У Веры Фигнер всегда был бодрый, смелый вид. Гордость женщины соединялась в ней с гордостью бойца. Такого звучного, музыкального голоса, лившегося как музыка, как у нее, я никогда не слыхал. Низкие его тона сообщали характер особенного мужества и глубину всему ее существу. Баранников, красивый брюнет со смуглым цветом лица, с отливом в глазах, какой бывает у южан, роста выше среднего, гибкий и стройный, любил жизнь, которая давала ему сильные ощущения. Он был готов быть везде, где ощущалась опасность, к которой он относился очень просто, как к самой обычной вещи, не рисуясь нисколько своим пренебрежением к ней. Храбрость и отвага составляли его естественные, врожденные качества. Все члены центральной организации давно и хорошо знали друг друга. Нравственный подъем духа был таков, что все мелкое само собой исчезало и подавлялось. Всех, бывших между собой на «ты», соединяло чувство духовного братства».

Обстановка в подпольном Петербурге накалялась с каждым днем. Приехавшая из Москвы Ошанина позднее вспоминала: «Чувствовалось страшное напряжение нервов, некоторая усталость и развинченность. Все внимание было поглощено террором. Ему отдавалось столько сил, потому что иначе его бы вовсе не было». В вышедшем в начале февраля пятом номере газеты «Народная воля» Лев Тихомиров писал, что социально-революционная партия может стать силой только путем борьбы, только путем непрерывных схваток она получит в глазах народа обаяние силы. Вера Фигнер заявила на совете Исполнительного Комитета, что каждый крестьянин после покушения на Александра II спросит, кто и за что убил царя? Задача партии рассказать крестьянам, что царя ради народных чаяний убили народовольцы и это даст революционерам в народе такой авторитет, который они смогли бы достичь только десятками лет агитации и пропаганды. Если же крестьян обманут власти, сказав, что городские дворяне убили царя, чтобы вернуть крепостное право, то реакция народа возможна любая, самая непредсказуемая. Власти растеряются в любом случае, и либеральное общество должно потребовать у властей конституции и политических свобод. Сама «Народная воля» должна после цареубийства резко увеличить количество своих членов, больше всего за счет демократической молодежи.

Ситуация в России 1881 года была действительно напряженной. После русско-турецкой войны рублю стал стоить сорок копеек, положение населения ухудшалось, дороговизна в городах сопровождалась голодом во многих губерниях. Необходимый подданным хлеб продолжал вывозиться за рубеж, у крестьян постоянно росли долги из-за неуплаченных налогов, которые они выплачивали до 1917 года. Количество ежемесячных крестьянских волнений измерялось сотнями и постоянно росло, каждое пятое из них подавляли войска. Крестьяне говорили о черном, всеобщем переделе всей земли, а власти своими манифестами опровергали эти народные слухи: «Ни теперь, ни в будущем никаких дополнительных нарезок земли к крестьянским наделам не будет и быть не может». За пять лет деятельности «Земли и воли» и «Народной воли» официальная статистика зафиксировала более двадцати тысяч поджогов помещичьих имений в империи. За это же время произошло почти сто пятьдесят рабочих стачек, в которых работники уже не только просили, но и требовали повышения заработков и улучшения условий работы. Вызванные «Временными правилами» студенческие волнения сопровождались столкновениями с полицией и даже казаками. 8 февраля 1881 года во время ежегодного торжественного акта в Петербургском университете студенты, поддержанные «Народной волей», открыто протестовали против действий властей в области просвещения. О Петербургском университете второй половины XIX века писал один из современников:

«В 80-х годах XIX столетия он стоял впереди всех русских университетов не только по обилию и значительности сосредоточенных в нем научных сил, но еще и выделялся среди них по характеру пронизывавшей всю его внутреннюю жизнь моральной атмосферы. Не только научные идеи и учения, проповедовавшиеся с его кафедры, но и вся совокупность отношений университета к студентам была проникнута духом гуманности и либерализма, бывшим в полном противоречии с университетским уставом, инструкциями и правилами, регулировавшими студенческую жизнь. «Земля и воля», «Черный передел», «Народная воля» имели, конечно, тесную связь с университетом. В университете, как и в других высших учебных заведениях, существовало множество студенческих кружков – землячества, кружки самообразования и кружки, ставившие себе целью определенные общественные и политические задачи, которые образовывались по инициативе и под руководством «Черного передела» или «Народной воли». Студенты, вступившие членами в политическую организацию, постепенно расширяли свою деятельность за пределы учебных заведений, в деревню, в среду городских рабочих или даже сосредотачивались на террористической деятельности.

Желябов и Перовская в 1879 году создали в Петербургском университете центральный студенческий кружок во главе с П. Подбельским и Л. Коганом-Бернштейном. 8 февраля 1881 года во время ежегодного торжественного отчета в актовом зале Петербургского университета в присутствии четырех тысяч студентов члены кружка провели политическую акцию. После ректорского доклада студент Л. Коган-Бернштейн с хоров произнес речь, подготовленную совместно с Желябовым, присутствовавшим в зале. Тут же находившийся у трибуны студент П. Подбельский нанес пощечину присутствовавшему на торжественном акте министру народного просвещения Сабурову, а с хоров в зал полетели листовки. Через два дня газета «Народная воля» рассказала населению империи о произошедшем в Петербургском университете. Революционная молодежь читала слова Коган-Берштейна: «Господа! Из доклада ясно, что единодушные требования всех университетов оставлены без внимания. Нас выслушали для того, чтобы посмеяться над нами? Вместе с насилием нас хотят подавить хитростью. Но мы понимаем лживую политику правительства. Ему не удастся остановить движение русской мысли обманом! Мы не позволим издеваться над собой. Лживый и подлый Сабуров найдет в рядах интеллигенции своего мстителя!» В зале поднялся ужасный шум, Подбельский поднялся на сцену, дал пощечину Сабурову, спустился вниз и был окружен членами Центрального кружка, кричавшими: «Вон мерзавца, вон наглого лицемера Сабурова, вон негодяев!» С хоров летели листовки: «Правительство считает, что студенчество неспособно к гражданскому мужеству и политической жизни. Ко всем единодушным заявлениям высших учебных заведений оно отнеслось с пренебрежением. Студенческая среда не обезличена, в ней таится скрытая сила, страстная, могучая она не согнет своей шеи под игом железного деспотизма, перекрытого подачками и посулами. Она будет решительно защищать интересы студенчества. Эта сила вступает в открытую борьбу с Сабуровым, представителем чуждых студенчеству правительственных желаний. Студенчество клеймит позором немощь и убожество безнравственной политики правительства!»

В университетском зале творилось что-то невообразимое. Подбельского и Когана попытались арестовать переодетые полицейские, но студенты их отбили, вывели из зала, где их приняли народовольцы и спрятали на конспиративной квартире.

В Петербургском университете разделившиеся на две группы студенты спорили до хрипоты, обсуждая экстраординарное событие. 11 февраля Центральный студенческий кружок выпустил еще одну прокламацию: «Газеты ранее оповещали, что на акте ожидается некая подачка от правительства. «Благоразумное большинство» задумало рукоплескать этой подачке, к позору всех русских университетов. Поэтому пришлось Центральному кружку организовать протест. Мы решились не допустить оваций Сабурову. Если же они произойдут, то мы должны были противопоставить им энергичный протест, не останавливаясь перед резкостью формы, которая ставилась в зависимость от обстоятельств. Мы гордимся произошедшим и извиняемся лишь перед нашими единомышленниками в том, что не могли заранее оповестить всех о форме протеста».

За участие в демонстрации власти привлекли к дознанию двенадцать студентов. Пятьдесят студентов заступились за них и тоже были привлечены к дознанию «за дачу подписей на коллективном заявлении». Шестьдесят четыре студента предстали перед судом, несколько человек исключили, остальных арестовали на неделю, но срок ареста пришлось сократить на один день, так как к арестованным студентам приходили тысячи их товарищей и университетские аудитории пустовали вместе с находившимися там профессорами, часть из которых была на стороне студентов. Количество молодых людей, активно поддерживавших протест с шестисот студентов увеличилось до тысячи, а все университетские землячества и кружки самообразования делегировали своих представителей в Центральный кружок.

После взрыва царя 1 марта 1881 года любая, даже культурная деятельность в университете была запрещена, было введено положение о чрезвычайной охране, значительно усилено шпионство. Все студенты, чем-либо возбудившие подозрение властей, стали преследоваться, исключаться из университета без права поступления в другие высшие учебные заведения империи. Л. Коган-Бернштейн был арестован в апреле 1881 года, сослан в Сибирь и казнен в Якутске в 1889 году. Тяжело раненого и избитого Когана доставили в суд и судили лежащим в зале на кровати. В том же году сосланный в Сибирь П. Подбельский был казнен также в Якутске. Еще один участник Центрального студенческого кружка Н. Неустроев был сослан и казнен в 1883 году за оскорбление иркутского губернатора Анучина. Когда некоторые исследователи писали, что во времена правления императора Александра III в Российской империи не было политических казней, за исключением группы Александра Ульянова, они ошибались.

В 1880 году Департамент полиции министерства внутренних дел России тайно вскрыл тридцать восемь тысяч частных писем подданных, из которых жандармов заинтересовало каждое десятое письмо. Газета «Народная воля» писала о деятельности М. Лорис-Меликова: «Диктатор занимается приведением административных сил к единству, слиянием разных ветвей полиции, объединением действий губернаторов и жандармов. Вместе с этим он старается разъединить оппозицию, кокетничать с либералами и земствами. Красивыми фразами о будущих вольностях он старается отрезать у конституционистов всякую связь с радикалами. Отрывая от нас либеральную партию, Лорис хочет сделать тоже самое и в отношении к молодежи. Политика не глупа! Объединить сила правительства, разъединить и ослабить оппозицию, изолировать революцию и передушить всех врагов порознь – не плохо! Только заметьте – всех воробьев предполагается объегорить на мякине, не поступившись ничем и никого не пощадив».

Чтобы уменьшить влияние революционеров в деревне, Лорис-Меликов отменил соляной налог и заменил подушную подать подоходным налогом. За полтора года на ужасную Карийскую каторгу в Забайкалье по приказам диктатора и министра внутренних дел было отправлено более ста человек, множество оппозиционеров сосланы без суда. Царю, которому оставалось жить месяц, Лорис-Меликов доложил, что «предпринятые правительством меры оказали и оказывают благотворное влияние на общество». Одновременно Лорис попросил Александра II из-за опасности покушения не покидать Зимний дворец Он предложил царю разрешить нескольким земским представителям присутствовать на заседаниях нечего не решавшего Государственного Совета в качестве наблюдателей. Александр II разрешил это предложение обсудить 4 марта 1881 года.

В второй половине февраля Желябов, Кибальчич и метальщики Гриневицкий, Рысаков, Михайлов и Емельянов в окрестностях Петербурга провели испытание ручных бомб. Почти трехкилограммовые гранаты разбрасывали веер осколков на пятнадцать метров, но направленного взрыва не давали. Для помощи в рытье подкопа на Малой Садовой Желябов вызвал из Одессы своего друга, присяжного поверенного Михаила Тригони. От Окладского и Гольденберга жандармам было известно, кто возглавляет «Народную волю» и департамент полиции установил слежку за всеми знакомыми симферопольского крестьянина и одесского студента Андрея Желябова. Вокруг жилища Тригони № 12 в меблированных комнатах Месссюро на углу Невского проспекта и Караванной улицы жандармы расселили сыщиков. 27 февраля вечером Тригони решили задержать. В это время к Тригони пришел дворянин Николай Иванович Слатвинский, он же руководитель великого и ужасного Исполнительного Комитета Андрей Желябов. У него обнаружили револьвер «смит-и-вассон» и забрали в полицию. Всех задержанных незаметно показывали Ивану Окладскому и он опознал в Слатвинском Желябова. Утром 28 февраля «вице-император» Лорис-Меликов радостно докладывал Александру II, что «главный террорист России наконец пойман». Тем же утром по доносу дворника, которому не разрешали вносить дрова в помещение сырной лавки Е. Кобозева, а заставляли сбрасывать их во дворе, что было нетипично для Петербурга, в подвале, где уже закончили рыть подкоп, генерал-майор Мравинский с приставами провел санитарно-эпидемиологический осмотр. В лавке стояли бочки с землей, сверху прикрытые сыром, лежала неубранная после ночной работы грязь. Мравинский потрогал сыр, приказал убрать помещение и прошел на склад, заваленный землей, прикрытой рогожей, на которую был навален уголь. В жилой комнате генерал постучал по деревянной панели, за которой был подкоп, ничего не услышал и после подписания акта об устранении антисанитарии вместе с приставами покинул лавку сыров на Малой Садовой. Вечером 28 февраля в центральной квартире на Вознесенском проспекте собрался Исполнительный Комитет. Уже было известно, что жандармы опрашивают всех дворников, чтобы определить, где проживал Слатвинский-Желябов, не прописавшийся в полиции. Одновременно всех петербургских дворников опрашивали, кто из съемщиков жилья не ночевал дома, чтобы идентифицировать личность многочисленных задержанных в ночных облавах. Тысячам дворников показывали сотни задержанных. Решение Исполнительного Комитета было единогласным – взрывать царя завтра, 1 марта, в воскресенье, потому что другого случая уже не будет.

Вечером 28 февраля группа народовольцев пронесла огромную мину в сырную лавку Кобозевых на Малой Садовой улице и заложила ее в законченный подкоп. В квартире на Вознесенском проспекте всю ночь заканчивали подготовку четырех ручных бомб, состоявших из смеси бертолетовой соли, серы, сахара, студня гремучей ртути, пироксилина, пропитанного нитроглицерином, запала с отдельным стаканом серной кислоты и других ингредиентов. Бомбы были в пять раз мощнее известных до этого гранат и взрывались даже от сильного сотрясения. Метальщики были вызваны на раннее утро 1 марта в центральную квартиру на Тележной улице. Перовская попросила сделать пятую бомбу для себя, но Кибальчич, Грачевский, Вера Фигнер к утру 1 марта 1881 года сделать ее не успевали. Тем же вечером 28 февраля Александр II сказал в узком кругу: «Поздравьте меня, Лорис возвестил мне, что последний заговорщик схвачен и что травить меня уже не будут».

Ранним утром 1 марта Вера Фигнер, Софья Перовская, Михаил Грачевский, Анна Корба, Николай Суханов, Михаил Фроленко, Татьяна Лебедева, Николай Кибальчич, Лев Тихомиров, Мартын Ланганс были готовы к покушению на императора: «Действовать, действовать во что бы то ни стало!»

В восемь часов утра Софья Перовская завязала две готовые бомбы в узелок, вышла из квартиры на Вознесенском проспекте, на углу Садовой улицы взяла извозчика, села, положила узелок с бомбами на колени, чтобы не взорвался на многочисленных ухабах, по Садовой улице долго ехала до поворота на Невский, потом по проспекту доехала до Николаевско-Московского железнодорожного вокзала, отпустила извозчика, по Гончарной, Полтавской, Миргородской, Харьковской улицам дошла до центральной квартиры на Тележной. Там уже были Рысаков, Гриневицкий, Михайлов и Емельянов. Еще через час две бомбы на Тележную привез Кибальчич. Перовская предупредила метальщиков, что Желябов арестован, но волноваться не надо – он ничего не выдаст. Метальщики сильно нервничали и известие об аресте главного народовольца совсем не добавляло им спокойствия и уверенности.

Перовская напомнила всем о передвижениях императора по Петербургу. По будним дням он после двенадцати иногда выезжал из Зимнего дворца по Миллионной улице, забитой охраной и полицией, мимо Марсова поля и Мраморного дворца, затем часто посещал сановников и родственников без какого-либо плана. В воскресенье царь днем выезжал по Невскому и Малой Садовой в Манеж, затем посещал сестру в Михайловском замке и по Итальянской улице и набережной Екатерининского канала через Конюшенный мост и Миллионную улицу возвращался в Зимний дворец. Александр всегда ездил очень быстро в карете, в которую были запряжены два орловских рысака, в окружении шести лейб-казаков из своего конвоя. Время выезда и передвижения за четыре последних месяца соблюдалось пунктуально, до минуты. По его пути везде находились многочисленная охрана в штатском, улицы освобождались от телег, извозчиков и подозрительных прохожих. Перовская взяла большой конверт, и на оборотной стороне нарисовала план для метальщиков.

Если царь поедет по Невскому и повернет на Малую Садовую, он будет там взорван. Если бомба не взорвется или император после взрыва уцелеет, метальщики должны бросить в него бомбы, добить и убить. Один из метальщиков должен встать напротив лавки сыров Кобозева на углу Невского проспекта и Малой Садовой, остальные – на другой стороне Невского напротив Малой Садовой – на перекрестке Малой Садовой и Итальянской, и на перекрестке Малой Садовой и Инженерной улиц. Если бы царь поехал в манеж другим маршрутом, то метальщики должны были подойти к Перовской на Михайловскую площадь, куда она подойдет от перекрестка Малой Садовой и Итальянской улиц. После этого Михайлов должен встать на набережной Екатерининского канала между Итальянской и Инженерной улицами, за ним, на повороте с Инженерной улицы на канал – Рысаков, потом вдоль по набережной – Гриневицкий и Емельянов. Если Александр после манежа заедет к сестре в Михайловский замок, то Перовская будет стоять на Михайловской площади ближе к Инженерной улице и набережной Екатерининского канала, и поднесет белый платок к лицу, когда царь выедет из дворца и будет поворачивать на Инженерную улицу. Перовскую будет хорошо видно Михайлову и Рысакову. Они должны ждать царскую карету, которая поедет мимо них в течение минуты. Ручные бомбы сделаны с задержкой взрыва на две секунды и метальщики могут упасть до взрыва и потом в хаосе попытаться скрыться, или просто погибнуть для народного счастья.

Около одиннадцати часов Перовская и четверо метальщиков с трехкилограммовыми бомбами, завязанными как подарки в узелки, вышли из квартиры на Тележной улице и пошли от Николаевского вокзала по всему Невскому проспекту взрывать самодержца Российской империи Александра II. Времени до часу дня было вполне достаточно. Все народовольцы отмечали, что от Софьи Перовской веяло какой-то колоссальной силой и верой в успех. Эта сила передалась всем участникам покушения, говорили, что без ее исключительной энергии, хладнокровия, решительности, распорядительности, находчивости, покушение не состоялось бы.

Основные надежды Исполнительный Комитет возлагал на взрыв мины на Малой Садовой улице. Кобозев-Богданович в двенадцать часов должен был уйти из лавки, а Якимова и Исаев, находившиеся на улице, должны были подать знак находящемуся в подкопе Фроленко замкнуть провода. Всех их, хотя у Фроленко шансы остаться в живых под развалинами были минимальными, в квартире на Вознесенском проспекте должна была принять Вера Фигнер.

Император Александр II немного нервничал. Уже несколько февральских дней громадный орел, поселившийся на крыше Зимнего дворца, бил голубей, которые почему-то падали на выступ окна в его императорской спальне. Царь распорядился это прекратить, но пули орла не брали. Наконец, громадную птицу поймали в капкан, но орел вместе с ним взлетел и упал на Манежной площади, в то место, где в царя стрелял злоумышленник Соловьев. Мертвого орла унесли в Кунсткамеру.

Утром 1 марта к царю с докладом приехал Лорис-Меликов. Александр II подписал «Проект извещения о созыве депутатов от губерний» и прочитал показания Желябова: «Я служу для освобождения Родины. Жил на средства из фонда освобождения народа, под многими именами, которые называть не буду». Лорис-Меликов попросил царя еще несколько дней не выезжать из Зимнего дворца, пока он не закончит арестовывать народовольцев. Александр II ответил, что ему надоело находиться под домашним арестом в своей столице и велел подавать карету, чтобы ехать в Манеж. Часы в его кабинете прозвонили двенадцать.

В двенадцать часов сорок пять минут царь спустился в свой подъезд, закрытый со всех сторон и вел в карету: «Вперед!». Через Певческий мост он выехал на Невский проспект, уже освобожденный от телег и извозчиков. Карету сопровождали шесть терских казаков, седьмой казак сидел рядом с кучером. За каретой ехали сани, запряженные серым в яблоках рысаком Варваром, отнятым у «Народной воли». В санях сидели полицмейстер первого отдела Петербурга полковник А. Дворжицкий, начальник царской охраны капитан К. Кох и командир терских лейб-казаков ротмистр П. Кулебякин. По Невскому стояли охранники и полицейские, на Манежной площади конные жандармы перекрывали выходы на Казанскую, Итальянскую и Малую Садовую улицы. Невский был пуст и стоявшая на проспекте у публичной библиотеки, член Исполнительного Комитета Анна Корба поднесла белый платок к лицу. Находившийся напротив поворота на Большую Садовую член Исполнительного Комитета Мартан Ланганс сдвинулся ближе к сырной лавке Кобозева так, чтобы его хорошо видела Анна Якимова-Кобозева, подметавшая тротуар перед своей лавкой на Малой Садовой. Вдруг царская карета резко свернула на Большую Садовую и по Итальянской улице мимо Софьи Перовской и одного из метальщиков быстро пролетела к манежу. Перовская спокойно обошла метальщиков и направила их на набережную Екатерининского канала. Невский проспект уже был заполнен, как обычно в воскресенье, и Перовская поняла, что царь поедет назад по Итальянской или Инженерной, а потом по Екатерининскому каналу. Перовская встала напротив Михайловского дворца между Итальянской и Инженерной улицами и увидела, как карета царя из Манежа пронеслась в Михайловский дворец. Внезапно поднялась метель и Перовская больше не видела Михайлова и Рысакова на набережной. Она прошла по Инженерной улице до пересечения ее с набережной Екатерининского канала. Михайлова не было, но Рысаков, Гриневицкий и Емельянов стояли за поворотом друг за другом. Перовская проверила, на месте ли белый платок и стала ждать. Рядом с ней переминался с ноги на ногу городовой, стоявший на своем обычном посту.

В Манеже император в сопровождении великих князей и генерал-адъютантов в течение часа смотрел на развод караулов одного из гвардейских полков. Затем он заехал в находившийся рядом Михайловский замок к одной из своих двоюродных сестер попить чай и в начале третьего часа дня вышел из замка и сел в карету. По всему маршруту его движения вперемешку стояли городовые, народовольцы, приставы, дворники, околоточные надзиратели, царские охранники. По набережной Екатерининского канала от Инженерной улицы до моста через Мойку шли случайные прохожие, рабочие, подмастерья, мальчик-посыльный, солдаты. Гриневицкий, Рысаков и Емельянов в такой обстановке не могли стоять на месте с почти одинаковыми узелками-подарками и вынуждены были перемещаться по набережной, огражденной от воды железной решеткой, а от Михайловского сада – высокой каменной стеной. У них было всего несколько минут, прежде чем на них обратила бы внимание царская охрана. В начале третьего часа царская карета вынеслась от Михайловского замка на Инженерную улицу. Метель усилилась, и Софья Перовская не стала подносить белый платок к лицу, а просто отчаянно помахала им перед собой. Трое метальщиков увидели сигнал и приготовились бросать свои бомбы. До проезда царской кареты и саней охраны оставалась минута. Часы вдруг сложились в минуты, которые превратились в секунды, а секунды остановились.

На Инженерной улице царская карета и сани обогнали возвращавшихся после развода из Манежа моряков Восьмого флотского экипажа и повернули на набережную Екатерининского канала. Карета замедлила движение, а потом опять прибавила ход. Все прохожие на набережной остановились и сняли шапки. Царь проехал место, где должен был стоять Тимофей Михайлов. За несколько секунд карета проехала около ста метров от поворота на канал и в этот момент Николай Рысаков бросил свою бомбу под ноги скачущих рысью царских лошадей. Врыв раздался через две секунды чуть сзади кареты и полностью, вдребезги разнес еезаднюю стенку. Были тяжело ранены кучер на козлах, конвойный казак и проходивший мимо мальчик-посыльный. Кучер завалился на сидевшего рядом на козлах казака конвоя, и раненные и оглушенные лошади остановились. Рысаков уже бежал к Невскому проспекту с криком «Лови его! Держи!». Его сбил с ног прохожий, рабочий одного из петербургских заводов, сзади наконец догнал городовой и схватил Рысакова за ноги. На него навалились и заломили руки прибежавшие из саней сопровождения Кох и Кулебякин. С момента взрыва прошло около двух минут. Полковник Дворжицкий подбежал к покосившейся карете, из которой вылезал оглушенный и шатающийся Александр II. Дым и снег над местом взрыва рассеялись. Дворжицкий сказал, что покушавшийся схвачен и попросил царя тотчас пересесть в сани и ехать в Зимний дворец. Император ответил, что хочет видеть злоумышленника. Со всех сторон к месту взрыва бежали охранники, полицейские, моряки, офицеры, спрашивали, что с государем. Александр ответил: «Слава Богу, я уцелел, но вот – раненые». Рысаков, которого подняли на ноги и сам он, оглушенный и шатающийся, резко произнес: «Еще слава ли Богу?». Император спросил, кто он. Рысаков ответил: «Мещанин Глазов». Александр медленно произнес: «Хорош!». Несколько раз раненные, в крови, Дворжицкий, Кох и Клебякин при виде набежавшей толпы умоляли царя уехать. Император согласился и попросил провести его мимо места взрыва. Он пошел к саням по небольшому кругу мимо перекошенной кареты. Рядом с обломками задней стенки кареты у решетки канала стоял молодой студент петербургского университета без шапки, с каким-то красивым подарочным свертком в руках, перевязанным красивой тесьмой. Игнатий Гриневицкий не дал Александру II ни одного шанса. Царь на секунду остановился у воронки в перемерзшей земле глубиной и диаметром около метра. От решетки канала к нему в упор боком подошел студент, поднял вверх руки и с силой бросил оземь подарок. Через две секунды раздался оглушительный взрыв, все заволокло дымом и поднявшейся землей и снегом. Два десятка раненных лежали вокруг первой воронки. С момента поворота царской кареты на набережную Екатерининского канала прошло ровно пять минут.

Императора, с раздробленными ногами, из которых сильно лилась кровь, прохрипевшего «помогите», с трудом положили на какую-то шинель и перенесли в сани сопровождения. «Домой, в Зимний», – произнес Александр, и Варвар народовольцев понесся через Театральный и Конюшенный мосты, по Миллионной во дворец. Софья Перовская смотрела на происходящее с Инженерной улицы и после отъезда саней пошла по набережной к началу Невского проспекта, откуда хорошо был виден царский штандарт на крыше Зимнего дворца. В половине четвертого часа штандарт был опущен. Перовская по Невскому пошла мимо Казанского собора, Гостиного двора и Аничкова дворца, в котором жил наследник, час назад пронесшийся мимо нее в Зимний дворец. За Аничковым дворцом она перешла Фонтанку и повернула на Владимирскую улицу. Там, в маленькой кофейне «Капернаум» она встретилась с членами своей группы, один из которых вспоминал: «Дверь отворилась и Перовская вошла своими тихими, неслышными шагами. По ее лицу нельзя было заметить волнения, хотя она пришла прямо с места катастрофы. Как всегда, она была серьезна, сосредоточена, с оттенком грусти. Мы сели за один столик и хотя были одни в маленькой полутемной зале кофейни, но соблюдали осторожность. Первыми ее словами были: «Кажется, удачно, если не убит, то тяжело ранен. Бросили бомбы, сперва Николай, потом Игнатий. Николай арестован, Игнатий, кажется, убит». Разговор шел короткими фразами, постоянно обрываясь. Минута была очень тяжелая. В такие моменты испытываешь только зародыши чувств и глушишь их в самом зачатке. Меня душили подступавшие к горлу слезы, но я сдерживался, так как во всякую минуту мог кто-нибудь войти и обратить внимание на нашу группу». После трех часов Перовская встала и пошла на центральную квартиру на Вознесенском проспекте, где должна была состояться встреча членов Исполнительного Комитета «Народной воли».

Место взрыва на набережной Екатерининского канала оцепили только через два часа. То, что осталось от Гриневицкого, соскребли с земли и отвезли в госпиталь. Он мучился еще несколько часов и на все вопросы жандармов, пытавшихся установить его личность, отвечал: «Не знаю». Вечером того же дня его опознал Окладский, арестованный 27 февраля на квартире М. Тетерки рабочий Василий Меркулов, сразу начавший давать показания. Труп Гриневицкого показали Желябову и Рысакову, последнего, в одиночку пока принявшего на себя удар за содеянное разъяренной империи, начали допрашивать в петербургском градоначальстве, потом перевели в МВД. Четвертый метальщик Емельянов позднее на каторге рассказывал товарищам, что после второго взрыва подбежал к Гриневицкому, чтобы попытаться его спасти, понял, что спасать некого, от увиденного пришел в ужас и кинулся помогать укладывать взорванного царя в сани. Была ли с ним в этот момент бомба, взрывавшаяся от простого сотрясения, или он поставил ее в каком-нибудь уголке, Емельянов не говорил. У Тимофея Михайлова еще на Малой Садовой сдали нервы, и он с бомбой оттуда просто ушел домой около часа дня.

Около трех часов пополудни Александра II на руках внесли на третий этаж. Казаки конвоя никогда не носили изорванных бомбами императоров Российской державы, и по дороге он потерял остатки крови, которую потом вылили из шинели, на которой его несли. В Зимний дворец собралась вся династия Романовых, включая тринадцатилетнего будущего царя Николая II. Агония императора Александра II продолжалась около сорока минут. В половину четвертого часа дня он умер и через неделю был похоронен в Петропавловской крепости. Один из его старших родственников позднее писал: «Идиллическая Россия с царем-батюшкой и его верноподданным народом перестала существовать 1 марта 1881 года. Воскресным взрывом был нанесен смертельный удар прежним принципам, и никто не мог отрицать, что будущее не только Российской империи, но и всего мира теперь зависело от исхода неминуемой борьбы между новым русским царем и стихиями разрушения». Во время двух взрывов Рысакова и Гриневицкого вместе с Александром II погибли казак, женщина и проходивший мимо ребенок, тяжело и легко были ранены около двадцати казаков, полицейских и случайных прохожих. На распоряжение полиции вывешивать государственны флаги на домах, некоторые дворники говорили: «Неужели опять промахнулись?» Вельможи возмущались, говоря, что подобного в России никогда не было. На вопрос об убийствах Петра III и Павла II один из высших сановников империи ответил: «Во дворце душить можно, но на улице взрывать нельзя».

Вера Фигнер позднее вспоминала: «День спасла Софья Перовская и заплатила за него жизнью. Вначале третьего часа в Петербурге один за другим прогремели два взрыва, похожие на пушечные выстрелы. Я вышла из дома. На улицах повсюду был слышен разговор и было заметно волнение. Говорили о государе, о ранах, о крови и смерти. Когда я вошла к себе, к друзьям, которые еще ничего не подозревали, то от волнения едва могла говорить, что царь убит. Я плакала, как другие. Тяжелый кошмар, на наших глазах давивший в течение десяти лет молодую Россию, был прерван. Ужасы тюрьмы и ссылки, насилия и жестокости над сотнями и тысячами наших единомышленников, кровь наших мучеников – все искупила эта минута, эта пролитая нами царская кровь. В этот торжественный момент все наши помыслы заключались в надежде на лучшее будущее родины».

К собравшимся на Вознесенском проспект членам Исполнительного Комитета около четырех часов дня пришла Софья Перовская. Сотни карет стояли у Зимнего дворца. В Петербурге чувствовалась растерянность и большая тревога, Зимний дворец был оцеплен казаками, жандармами и преображенцами. Аничков дворец наследника престола, а теперь императора Александра III, был окружен лейб-гвардии Павловским полком. Вокруг дворцов военные инженеры и солдаты пытались рыть траншеи и искать минные подкопы. Петербургской гвардии и полкам гарнизона были выданы боевые патроны. Все офицеры вызваны в казармы присматривать за солдатами. По улицам имперской столицы двигались конные жандармские патрули, Невский проспект у Аничкова дворца был перекрыт. Театры, рестораны и трактиры закрылись. Совет Исполнительного Комитета продолжался несколько часов, все поздравляли друг друга, вспоминали о подкопах на железной дороге, о сумасшедшей работе под землей на Малой Садовой улице, о казненных и арестованных товарищах. У Перовской сдали, наконец, нервы, она разрыдалась, ее успокаивали, положили на диван, дали красного вина. Лев Тихомиров написал воззвание «Народной воли» к России, Исполнительный Комитет дополнил его и текст унесли в тайную типографию на Подольскую улицу, которая всю ночь печатала тысячи листовок. Утром 2 марта подданные вместе с правительственными сообщениями, официальными газетами читали расклеенные по всему Петербургу прокламации народовольцев об убийстве императора Александра II.

Вечерние газеты 1 марта опубликовали официальный правительственный бюллетень: «Сегодня, 1 марта, в два часа пополудни, Государь император, возвращаясь из манежа Инженерного замка, где он изволил присутствовать при разводе, на набережной Екатерининского канала, у сада Михайлова дворца, не доезжая Конюшенного моста, опасно ранен, с раздроблением обеих ног ниже колена, с помощью подброшенных под экипаж разрывных бомб. Один из преступников схвачен. Состояние Его Величества, вследствие потери крови, безнадежно.

Лейб-медик Боткин».

Утром 2 марта все газеты писали «о совершении покушения на священную жизнь Его Величества посредством двух брошенных снарядов». Растерянные обыватели и напряженные революционеры читали описания убийства царя:

«В третьем часу дня ныне в Бозе почивший Государь Император выехал в карете, в сопровождении обычного конвоя, из Михайловского дворца по Инженерной улице, при выезде из которой карета повернула направо, по набережной Екатерининского канала, направляясь к Театральному мосту. Позади быстро следовавшей кареты Государя Императора, на расстоянии не более четырех метров, ехал в санях полковник Дворжицкий, капитан Кох и ротмистр Кулебякин. На расстоянии метров ста от угла Инженерной улицы, под каретой раздался страшный взрыв, распространившийся как бы веером. Выскочив из саней и в то же мгновение заметив, что на панели со стороны канала солдаты схватили какого-то человека, полковник Дворжицкий бросился к императорской карете, отворил дверцы и встретил выходившего из кареты невредимым Государя Императора, доложил Его Величеству, что преступник задержан. По приказанию Государя, Его проводили по тротуару канала к тому месту, где уже находился окруженный толпой народа задержанный человек, оказавшийся впоследствии тихвинским мещанином Николаем Ивановичем Рысаковым. Стоявший на тротуаре подпоручик Рудыковский, не узнав сразу Его Величество, спросил: «Что с Государем?» На что Государь Император, оглянувшись и не доходя шагов десяти до Рысакова, изволил сказать:»Слава богу, я уцелел, но вот…», указывая при этом на лежавшего около кареты раненого казака и тут же кричавшего от боли раненого мальчика. Услышав слова Государя, Рысаков сказал: «Еще слава ли Богу?» Меж тем, опередив Государя на несколько шагов, полковник Дворжицкий принял от лиц, задержавших Рысакова, вынутые из его одежды револьвер и кинжал. Приблизившись к задержанному и спросив, он ли стрелял, Его Императорское Величество, после утвердительного ответа присутствующих, спросил Рысакова, кто он такой, на что тот назвал себя мещанином Глазовым. Затем, как только Государь, желая посмотреть место взрыва, сделал несколько шагов по панели канала по направлению к экипажу, сзади, у самых ног Его, раздался новый оглушительный взрыв, причем поднятая масса дыма, снега и клочьев одежды на несколько мгновений закрыла все пространство. Когда же она рассеялась, пораженным взорам присутствующих представилось ужасающее зрелище: в числе лиц, поверженных и раненных взрывом, находился и Государь Император. Прислонившись спиной к решетке канала, упершись в панель, без шинели и без фуражки, полусидел на ней возлюбленный монарх, окровавленный и трудно дышавший. Обнажившиеся ноги венценосного Страдальца были раздроблены, с них сильно струилась кровь, тело висело кусками, лицо было в крови, тут же лежала шинель Государя, от которой остались лишь окровавленные клочья. Раненный рядом полковник Дворжицкий, приподнявшись от земли, услышал едва внятно произнесенные слова государя: «Помоги», вскочил, подбежал к Нему вместе со многими другими лицами. Кто-то поднял платок. Государь, приложив его к лицу, очень слабым голосом произнес: «Холодно, холодно…» После того, как Государя Императора привезли в Зимний дворец, Его Величество сподобился приобщиться святых тайн и затем почил в Бозе в три часа тридцать минут пополудни».

Весь день 2 марта дворники и полицейские срывали листовки «Народной воли», которую читали и пересказывали друг другу подданные Российской империи:

«От Исполнительного Комитета.

Сегодня, 1 марта 1881 года, согласно постановлению Исполнительного Комитета от 26 августа 1879 года, приведена в исполнение казнь Александра II двумя агентами Исполнительного Комитета. Имена этих мужественных исполнителей революционного правосудия Исполнительный Комитет опубликовать не считает возможным.

Два года усилий и тяжелых жертв увенчались успехом. Отныне вся Россия может убедиться, что настойчивое и упорное ведение борьбы способно сломить даже вековой деспотизм Романовых. Исполнительный Комитет считает необходимым снова напомнить во всеуслышание, что он неоднократно предостерегал ныне умершего тирана, неоднократно увещевал его покончить свое человекоубийственное самоуправство и возвратить России ее естественные права. Всем известно, что тиран не обратил внимание на все предостережения, продолжая прежнюю политику. Он не мог воздержаться даже от казней, таких возмутительно несправедливых, как казнь Квятковского. Репрессии продолжаются, Исполнительный Комитет, все время не выпуская оружия из рук, постановил привести казнь над деспотом в исполнение во чтобы то ни стало. 1 марта это было исполнено.

Обращаемся к вновь воцарившемуся Александру III с напоминанием, что историческая справедливость существует и для него, как для всех. Россия, истомленная голодом, измученная самоуправством администрации, постоянно теряющая своих сынов на виселицах, на каторге, в ссылке, в томительном бездействии, вынужденном существующим режимом, – Россия не может жить так далее. Она требует простора, она должна возродиться согласно своим потребностям, своим желаниям, своей воле. Напоминаем Александру III, что всякий насилователь воли народа есть народный враг и тиран. Смерть Александра II показала, какого возмездия достойна такая роль. Исполнительный Комитет обращается к мужеству и патриотизму русских граждан с просьбой о поддержке, если Александр III вынудит революционеров вести борьбу с ним. Только широкая энергичная самодеятельность народа, только активная борьба всех честных граждан против деспотизма может вывести Россию на путь свободного и самостоятельного развития.

Исполнительный Комитет. 1 марта 1881 года.

Типография «Народной воли». 2 марта 1881 года.»

В Зимнем дворце поднялась паника. 3 марта председатель Кабинета министров Валуев попросил Александра III, старшему сыну которого, будущему Николаю II, было только тринадцать лет, назвать своего приемника или регента, если нового императора тоже взорвут. Новый император сначала обиделся, потом испугался, потом согласился. Каждый день в Зимнем дворце тянулся как год, правящая династия была в страхе и панике, высшие сановники и чиновники оцепенели, обыватели находились в растерянности и тревоге. Казалось, страна ждала – что дальше сделает великий, грозный и ужасный Исполнительный Комитет «Народной Воли»? Европейские газеты писали: «В России родилась проблема террора, где беспощадное подавление мирного народнического движения заставило революционеров обращаться к крайним средствам борьбы». Террор как средство борьбы с властью был рожден не в России и задолго до России, но в 1881 году внимание Европы было приковано к империи, занимавшей одну шестую часть суши планеты Земля. Европейские специалисты активно обсуждали то, что народовольцы осознанно занялись разрушением системы политического деспотизма, того, что во всей Европе было сделано давным-давно и без чего невозможно дальнейшее развитие государства.

Александр III боялся выезжать из Аничкова дворца. Полиция установила вокруг Петербурга заставы, на которых проверяла все грузы, телеги, возки, людей, и делала это необыкновенно долго и в своих интересах. В столице империи тут же начались перебои с продовольствием. Все подданные, приезжавшие в Петербург, разъезжались по своим делам и гостиницам только в сопровождении городовых. Со всех частей столицы жандармы набрали выборных людей, которые должны были советовать полиции, как ловить революционеров-подпольщиков в городе. Их тут же окрестили «бараньим парламентом». Исполнительный Комитет готовил требования к новому императору и это была очень сложная задача. Вера Фигнер, которую с содроганием Александр III называл только «эта ужасная женщина», позднее писала о значении в истории России взрыва царя:

«Его значение было громадное. 1 марта прервало двадцатишестилетнее царствование императора, который открыл для России новую эру, поставив ее на путь общечеловеческого развития. После векового застоя он дал ей громадный толчок вперед реформами – крестьянской, земской и судебной. Первая и величайшая из этих реформ – крестьянская – уже в самом начале в экономическом отношении не удовлетворяла требования лучших представителей общества. Через пятнадцать лет со времени ее осуществления журналистика и литература открыто провозгласила ее проведенною под давлением местного сословия, компромиссом, не улучшившим положения сельского сословия. Экономисты показали полное расстройство крестьянской экономики, назвали положение нашего крестьянства подобным безысходному состоянию французского сельского сословия перед революцией 1789 года и грозили России теми же бедствиями, которые разразились во Франции в конце XVIII столения. Правительство подтвердило и засвидетельствовало разорение народных масс.

Другие преобразования под усилившимся влиянием противников реформ и реакции, проявившейся в самом императоре, были урезаны и искажены разными дополнениями, изъятиями, разъяснениями. Постепенно общественные силы и правительственная власть пошли врозь, общество потеряло всякое влияние на ход управления, на государственную жизнь.

Неудовлетворенность части общества разразилась в шестидесятых годах общими волнениями студенчества и выразилась процессами над Н. Чернышевским, М. Михайловым, Д. Каракозовым, нечаевцами. Эти выражения недовольства вместе с волнениями, вызванными польским восстанием, стали сигналом к обострению реакции, сторонники которой воспользовались ими как нельзя лучше, к началу 70-х годов разрыв между правительством и обществом был уже полный. С этих пор бунт части подданных против порядка управления, поддерживаемого государем, сделался почти хроническим. Но каждое проявление того бунта влекло еще более тягчайший гнет, который, в свою очередь, вел к более острому отпору. В конце семидесятых годов вся внутренняя жизнь России, вся ее внутренняя политика обратилась в борьбу с крамолой. Появились генерал-губернаторства, военные суды, государственная охрана и немилосердные казни, но, вместе с тем, появилась эпидемия цареубийств. В то время как государственная власть выставила все свои чрезвычайные средства для борьбы со злом, ни четыре сотни тысяч войск, ни толпа сотрудников охранки и шпионов, ни золото царской казны – ничто не уберегло повелителя восьмидесяти миллионов, и он пал от руки революционера.

Смысл 1 марта заключается именно в том, что это был финал двадцатилетней борьбы между правительством и обществом. Двадцать лет преследований, жестокостей и стеснений, имевших ввиду меньшинство, но обременявших всех, и в результате появился Рысаков со словами: «Посмотрим еще, все ли благополучно!» Убийство императора случилось на фоне общей уверенности, что покушение произойдет. При этом все общество было разделено на два лагеря, из которых один опасался, а другой с нетерпением ожидал этого события. Такое положение было беспримерно в летописях народов и могло заставить задуматься философа, моралиста и политика. Бомба Исполнительного Комитета, потрясшая всю Россию, поставила ей вопрос: где выход из ненормального положения вещей, где его причины, и что же будет дальше, если в жизнь не будет внесено ничего нового? Мы думали, что доказали двадцатилетней борьбой несостоятельность и бесплодность правительства устранить недовольство, если не императору, то России. Мы думали, что свободно выраженное общественное мнение предложило бы для прекращения внутренней междоусобицы уничтожение самой причины этого недовольства, заключавшейся в общем стеснении, отстранении образованного класса от влияния на жизнь народа и государства, в отсутствии какого бы то ни было поприща для деятельности, не преследующей цели грабежа и личной наживы. В случае продолжения прежнего режима правительство выставило бы неизбежность повторения 1 марта более трагическим путем. Грандиозность события 1 марта способствовала уяснению в общественном сознании поставленных ребром государственных проблем.

1 марта взволновало весь мир крестьянства, спрашивавшего: кто убил царя и за что? Умерщвление императора и его мотивы глубоко волновали крестьянский ум и заставляли его усиленно работать. Союз революционной борьбы с народом являлся перспективой, открытой 1 марта.

Это событие имело громадную важность для партии. В глазах сторонников оно вознесло Комитет на небывалую высоту. «Приди и владей нами» было единодушным возгласом, обращенным к нему. Единственно, о чем можно было пожалеть, так о том, что жатва обильна, а жнецов мало.

1 марта было торжеством идеи организации вообще. Никаких сил одной личности или отдельного кружка не хватило бы на ведение и довершение двухлетней борьбы с ее замечательными эпизодами иконцом – борьбы, в которой на одной стороне были все преимущества власти и материальной силы, а на другой – только энергия и организация. Необходимость организации в борьбе с правительством, как единственного условия возможности победы – вот что провозгласило 1 марта. Эта мысль сделалась общим достоянием среды, из которой выходили члены партии.

Говорили, что 1 марта не вызвало народного восстания и не заставило правительство ничего в корне изменить в экономическом и политическом строе России, ни сделать уступок требованием недовольных. Партия никогда и нигде не указывала на цареубийство как на средство непременно произвести народное восстание. Его ожидания исходили из незнания дел организации, еще слишком молодой для осуществления подобных попыток. Недовольными были те люди, которые привыкли жать, где не сеяли. Восстание было делом будущего, требовавшим много трудов.

Партия ждала уступок, послаблений, прекращения реакции, воли, свободы, которая бы сделала существование сносным и мирную деятельность возможной. В этом она ошибалась, что было весьма печально и худо, худо для народа и для общества, для имущих классов и для бюрократии, для всего государства и для его главы. Это было худо потому, что влекло в будущем новые катастрофы, новые политические и социальные смуты. В свое время это будущее должно было сказать свое слово.

Приемы борьбы правительства с революционной партией вносили в общество деморализацию. Как всякая борьба, стоящая не на почве идей, а на почве силы, она сопровождалась насилием. А насилие, совершается ли оно над мыслью, над действием или над человеческой жизнью, никогда не способствует смягчению нравов. Оно вызывает ожесточение, развивает зверские инстинкты, возбуждает дурные порывы и побуждает к вероломству. Гуманность и великодушие с ним не совместимы. В этом смысле правительство и партия, вступившие в рукопашный бой, конкурировали в развращении окружающей среды. С одной стороны, партия провозглашала, что все средства хороши в борьбе с противником, что здесь цель оправдывает средства. Вместе с тем, она создавала культ динамита и револьвера и ореол террориста. Убийство и эшафот приобретал пленительную силу над умами молодежи. Чем слабее она была нервами, а окружающая жизнь тяжелее, тем больше революционный террор приводил ее в экзальтацию. Когда жить приходится мало, так что результаты идейной работы могут быть еще не заметны, у деятеля является желание видеть какое-нибудь конкретное, осязательное появление своей воли, своих сил. Таким проявлением тогда мог быть только террористический акт с его насилием. Общество, не видя исхода из существующего положения, частью сочувствовало насилиям партии, частью смотрело на ник как на неизбежное зло, но и в этом случае аплодировало отваге или искусству борца, а повторение событий вводило их в норму.

Насилие партии покрывалось знаменем блага народа, защиты угнетенных и оскорбленных. Окружающие примирялись с ним за бескорыстие мотивов. Оно искупалось отречением от материальных благ, неудовлетворенностью революционера в личной жизни, которая вся ломалась, раз он вставал на свой опасный путь. Оно искупалось тюрьмой, ссылкой, каторгой и смертью. Вместе с партией, но в более грандиозных размерах практиковалось насилие правительства: сковывалась мысль, запрещалось слово, отнимались свобода и жизнь. Административная ссылка была обычным явлением. Тюрьмы были переполнены, казни считались десятками. В тюрьмах практиковалось унизительное обращение, наказание розгами, оскорбляли стыдливость женщин.

Ожесточались исполнители, озлоблялись потерпевшие, их родные, друзья и знакомые. Общество привыкало к унижению человеческого достоинства. Зрелище казней возбуждало кровожадность толпы. Возмездие «око за око, зуб за зуб», делалось девизом для всех. Для предотвращения государственных опасностей была нужна тайная полиция. Правительственное золото создавало толпу шпионов. Они вербовались во всех слоях населения. Между ними были генералы и баронессы, офицеры и адвокаты, журналисты и врачи, студенты и студентки, даже гимназистки, девочки четырнадцати лет. В Симферополе в жандармском управлении вовлекли в шпионство и предлагали денежное вознаграждение гимназисту одиннадцати лет. Известно, что нет страсти более сильной и ведущей к более низким преступлениям, чем страсть к золоту. Наше правительство широко пользовалось корыстолюбием и алчностью человеческого рода и извлекало всевозможную пользу из могущества золота. Удачный донос, вероломное предательство, ловкий подвох при следствии как средство вырвать призвание, создание ценой благосостояния десятков лиц грандиозного процесса путем самых искусственных натяжек – вот что давало денежную премию или повышение по службе. К этому присоединялось вовлечение слабых в отступничество.

Все это совершалось в виде «законного правосудия», ради спасения отечества или того порядка, в котором хотели сохранить это отечество. Кто же будет отрицать все глубокое падение человеческой личности, выражаемое этими фактами? Если мы, люди, давно примкнувшие к движению, воспитывавшиеся на чистых принципах социализма, приготовлявшие себя к мирной пропаганде, заслуживали от правительства имя злодеев, то люди, которых оно воспитывало, должны были явиться демонами».

Власти решили представить убийство Александра II народовольцами, как дело не грозного Исполнительного Комитета, а отчаянный акт больного одиночки Рысакова. Листовки «Народной воли» срывала армия дворников и городовых, а слухи всегда было легко опровергнуть. На народовольческие процессы всегда приезжали многие журналисты из Европы, и власти Российской империи не хотели, чтобы в мире сложилось впечатление, что Россией управляют две равновеликие силы. Уже 1 марта 1881 года император Александр III стал почти послушной марионеткой в руках своего бывшего воспитателя, в 1880 года ставшего обер-прокурором Синода, Константина Победоносцева. У Александра III не было ярко выраженных способностей государственного вождя, опыта управления и помощников, способных вести повседневные дела. Все эти функции царь передал пятидесятичетырехлетнему Победоносцеву, который называл правительство его отца Александра II репейником, на котором никогда не вырастет виноград. С 1 марта 1881 года Победоносцев тринадцать лет почти ежедневно докладывал или писал Александру III вежливые указания по управлению Российской империи. По этим указаниям новый царь тут же принимал правительственные решения, не очень понимая, что несут они подданным. Александра III, как обычно у Романовых XIX века, почему-то не готовили в императоры, он стал им из-за смерти своего старшего брата в 1865 году. За шестнадцать лет до своего восшествия на престол Александр III не захотел или не смог стать настоящим, мудрым государем великой страны. Чтение писем Победоносцева императору и его ответы вызывает только оторопь и риторический вопрос – почему такие люди решали судьбу ста миллионов человек по собственному велению и своему хотению. Победоносцев вдалбливал и вдалбливал Александру III: «Если воля и распоряжение перейдут от правительства на какое бы то ни было народное собрание, – это будет революция, гибель правительства и гибель России».

Утром 2 марта Андрей Желябов узнал об убийстве Александра II, гибели Гриневицкого и аресте Николая Рысакова. Желябов сразу понял, что девятнадцатилетнего студента вся громадная государственная машина в одиночку сломает и он не сможет доказательно обосновать российскому обществу моральное и политическое право на цареубийство, и Рысаков это сделать не сможет. В результате «Народная воля» станет в глазах подданных бандой убийц, желающих бед и несчастий России. Желябов понимал, что должен поддержать Рысакова, не бросать юношу, которого народовольцы послали на смерть. Желябов знал, что в этом случае его повесят, но также знал, что и в другом случае его замордуют в равелинах Петропавловской крепости. Еще летом 1880 года Исполнительный Комитет долго решал, как вести себя революционерам при аресте. Квятковского и Преснякова захватывали десятки жандармов и полицейских и отбиться от них с помощью револьвера было почти невозможным. В квартирах народовольцев стояли бутыли с нитроглицерином, чтобы взорваться при аресте, но это было просто психологическое оружие. При взрыве нитроглицерина мог обрушиться весь жилой дом с невинными людьми, а при перестрелке с жандармами народовольцев на утро бы превратили в обычных уголовных преступников, напавших на представителей власти. Исполнительный Комитет решил, что арестованные народовольцы должны были не отстреливаться, а идти на смерть, используя суд для пропаганды и агитации идей «Народной воли» среди народа. Днем 2 марта, находясь в трезвом уме и твердой памяти, Андрей Желябов своей рукой написал собственный смертный приговор:

«Если новый Государь, получив скипетр из рук революции, намерен держаться в отношении цареубийц старой системы; если Рысакова намерены казнить, было бы вопиющею несправедливостью сохранять жизнь мне, многократно покушавшемуся на жизнь Александра II и не принявшему физического участия в его умерщвлении лишь по глупой случайности. Я требую приобщения себя к делу 1 марта и, если нужно, сделаю уличающие меня разоблачения. Прошу дать ход моему заявлению.

Меня беспокоит опасение, что правительство поставит внешнюю законность выше внутренней справедливости, украся корону нового монарха трупом юного героя лишь по недостатку формальных улик против меня, ветерана революции. Я протестую против такого исхода всеми силами моей души и требую для себя справедливости. Только трусостью правительства можно было бы объяснить одну виселицу, а не две.

Андрей Желябов, Дом Предварительного заключения

2 марта 1881 года»

Поданное на имя прокурора Петербургской судебной палаты заявление тут же попало в газеты. В тот же день о том, что участь Желябова решена, узнала Софья Перовская. Исполнительный Комитет требовал от нее выехать из Петербурга, но она стала готовить налет на Департамент полиции, на здание у Цепного моста, на Фонтанке, 16, в котором первое время держали Желябова. Одновременно с помощью рабочих боевых групп и офицеров Военной организации «Народной воли» планировалось отбить Желябова и Рысакова во время их перевозки от жандармов в суд или в самом суде. Триста человек готовились спасать попавших в руки жандармов товарищей. Один из членов группы Перовской позднее вспоминал: «Ее уговаривали уехать из Петербурга, скрыться куда-нибудь на время. Она никого не хотела слушать. Она вилась, как вьется птица над головой коршуна, который отнял у нее птенца, пока сама не попала ему в когти».

С 1 по 3 марта агенты Исполнительного Комитета, включая Перовскую, подготовили, выпустили и расклеили по всему Петербургу, передали в другие города тысячи листовок и прокламаций к обществу, рабочим, крестьянам. Тысячи листовок рассылались просто в конвертах по почте по многим адресам, включая высших чиновников империи. Неизвестно, как бы развивались события в дальнейшем, кто победил бы в противостоянии Победоносцева и Исполнительного Комитета и что случилось бы с обществом, узнавшим, что революционеры отбили у властей цареубийц, действовавших во имя народного счастья. Многие исследователи писали, что у народовольцев уже не оставалось сил, чтобы противостоять властям, но это неверно. 3 марта 1881 года все в Российской империи висело на волоске. Победоносцев в истерике писал Александру III, боясь, что он начнет обсуждение коренных реформ в России, касающихся привлечения населения к участию в законодательных органах: «Народ возлагает свою надежду на вас и на крепкую власть, врученную вам богом. Да ободрит вас молитва народная, а вера народная даст вам силу и разум править крепкой рукой и твердой волей. Ради бога, в эти первые дни царствования, которые будут иметь для вас решительное значение, не упускайте случая заявлять свою решительную волю, исходящую прямо от вас, чтобы все слышали и знали: «Я так хочу, или я не хочу и не допущу. Гнетет меня забота о вашей безопасности. Никакая предосторожность не лишняя в эти минуты. Не я один тревожусь. Эту тревогу разделяют все простые русские люди».

Простых русских людей со времен Петра и Екатерины Великих власть ни о чем не спрашивала. Для того, чтобы весы Клио качнулись в сторону Зимнего дворца, ему необходимо было ликвидировать Исполнительный Комитет «Народной воли». В ночь на 2 марта показания жандармам стал давать измученный Рысаков, решивший, что остался один на один с виселицей. Высшие чины Департамента полиции МВД Российской империи пообещали цареубийце не только жизнь, но даже свободу и узнали о всех членах наблюдательного отряда, с сентября 1880 года следивших за передвижениями царя, о Желябове и Перовской, о «технике» Кибальчиче, с которым Рысаков испытывал метательные бомбы перед царским взрывом, о центральной квартире на Тележной улице, об агентах и других квартирах Исполнительного Комитета, о рабочих группах. В первую очередь в ночь на 3 марта войска и жандармы взяли под контроль все мосты, отделявшие рабочие окраины от центра Петербурга. Чтобы поймать Перовскую, Кибальчича, Фроленко, всех кого назвал Рысаков, на улицах, на которых бывал Рысаков при встречах с народовольцами, весь световой день курсировали закрытые кареты с Рысаковым, Меркуловым, Окладским, ходили дворники, домовладельцы, хозяйки лавок и магазинов, знавших Перовскую и других членов Исполнительного Комитета в лицо. Похожих и просто подозрительных людей, в очках, с длинными волосами, с папиросками, арестовывали сотнями. В Петербурге начался жандармский ад. Современник-либерал позднее вспоминал: «Наступили поистине ужасные дни, дни мучительных сомнений, подозрительности, страха. Казалось, наступило светопредставление. Каждый номер газеты приносил известия о новых открытиях полиции и новых строгостях. Аресты каждый день, аресты без конца, то в одиночку, то целыми массами. Петербург, весь в трауре, производил невыносимо тяжелое, гнетущее впечатление. Дома, балконы, окна, фонари на улицах – все было задрапировано черным и белым. На многих лицах был написан один панический страх». О своих встречах с Перовской в первые дни марта 1881 года вспоминала народоволка, отвечавшая в партии за переправку революционеров за границу: «Около двенадцати ночи бледная, как полотно, она едва волочила ноги и лишь только вошла в комнату, тотчас же легла на кушетку. Она рассказала, что истратила все до копейки, потому что за ней гнался шпион и ей пришлось несколько раз менять извозчика. Она добавила, что не вполне уверена, удалось ли ей замести следы. Необходимо было выпроводить ее как можно скорее. Мы высыпали, все, что у нас было в кошельках, в ее портмоне. У меня была пачка последнего номера «Народной воли». Чтобы не бросать ее в печку, Перовская взяла ее с собой, сказавши, что если ее арестуют с газетами, ей от этого ни тепло, ни холодно. Еще никто не знал о ее роли в деле 1 марта, но о ее участии в московском покушении в ноябре 1879 года все уже было рассказано Гольденбергом и о ней тогда писали все газеты. Я попросила ее при следующей встрече уехать со мной из Петербурга, если не за границу, то хоть в какой-нибудь маленький город на две недели, но она категорически отказалась: «Нельзя оставить город в такую важную минуту. Теперь здесь столько работы, нужно видеть такое множество народа». Она хотела, чтобы я узнала от одного высокопоставленного лица о процессе цареубийц. Ей нужно было получить сведения к шести часам вечера. У нее в этот день было семь встреч, и все в противоположных частях города. Я встретилась с генералом и сведения были неутешительны. Участь Желябова, как и других, была бесповоротно решена. Процесс должен был совершаться только для проформы, для публики. Я передала ей, что узнала и увидела, что она дрожит всем телом. Потом она схватила меня за руки, стала нагибаться, ниже и ниже и упала ничком. Так оставалась она несколько минут. Потом она поднялась и села, стараясь придти в себя, но снова потеряла самообладание. Она мучилась ужасно. Ей хотелось плакать, но она сдерживалась. В эти дни по городу ходили уже упорные слухи, что Рысаков выдает, но она отвечала мне: «Я знаю Рысакова и уверена, что он ничего не скажет».

Рысаков выдавал, в первую очередь он назвал всех членов наблюдательного отряда Перовской, центральную квартиру на Симбирской улице, где собиралась ее группа, и центральную квартиру на Тележной, где получил от «техника» бомбу. В ночь на 3 марта квартира на Тележной была взята штурмом, при котором погиб отстреливавшийся Николай Саблин, талантливый художник, которого, как и Николая Кабальчича, мечтал спасти и отправить за границу Александр Михайлов. В квартире с выбитыми на улицу рамами была арестована Геся Гельман, взяты оружие, динамит, нитроглицерин. Через несколько часов в полицейскую засаду на Тележной улице попал метальщик Тимофей Михайлов, почему-то не увидевший выбитые окна второго этажа. Уже вечером 3 марта петербургские газеты писали: «Благодаря сведениям, полученным властями при производстве расследования по делу 1 марта о том, что на Тележной улице в доме 5 находится так называемая конспиративная квартира, в означенном доме в квартире 5 ночью 3 марта был сделан внезапный обыск. У дверей помощник пристава на данный им звонок услышал, как мужской голос спросил: «Кто тут?». После ответа на неоднократные звонки голоса из квартиры не подавались, из-за чего было сделано распоряжение ломать дверь. Лишь только послышались удары топора у дверей, как раздались подряд один за другим шесть выстрелов из револьвера, из которых один попал в дверь. После шестого выстрела все стихло, а немного спустя дверь отворила женщина небольшого роста, лет двадцати пяти. При входе в квартиру полиции на полу второй комнаты лежал, плавая в крови, мужчина среднего роста с темно-русой окладистой бородой, на вид лет тридцати, одетый в русскую красную рубашку, серые брюки и ботинки. По-видимому, самоубийца уложил себя чистым выстрелом в левый глаз, наповал. Женщина, открывшая дверь, немедленно была схвачена и подвергнута допросу, причем отказалась дать какие-либо объяснения».

В двенадцать часов дня 3 марта мимо разгромленной квартиры прошел Николай Кибальчич. Возможно, ему удалось как репортеру выяснить, что случилось, у дворника. Кибальчич рассказал о том, что узнал Вере Фигнер на квартире на Вознесенском проспекте. Квартиру на Тележной мог выдать только Рысаков, знавший, что у народовольцев готовился взрыв на Малой Садовой. Вера Фигнер предложила Исполнительному Комитету сохранить лавку сыров, чтобы, если новый царь продолжит политику отца, взорвать и Александра III. Перовская, Тихомиров, Якимова и другие члены Исполнительного Комитета решили покинуть сырную лавку немедленно и были правы. В ночь на 4 марта из нее вывезли что смогли, Богданович и Якимова покинули Петербург, а утром Рысаков привел туда жандармов. Уже вечерние газеты Петербурга писали о новом подкопе, приведшем Зимний дворец в очередной ступор:

«1 января 1881 году мужчина лет тридцати шести вместе с женщиной лет двадцать семи, которую он называл своей женой, открыл на Малой Садовой торговлю сыром. Едва в одиннадцать часов вечера закрывали магазин, хозяева лавки приступали к подкопу. Он был начат на два метра глубиной от поверхности земли, шел в наклонном положении и по мере приближения к середине улицы слой земли между подкопом и поверхностью уменьшался. Дело было ведено опытной рукой. В ночь с 1 на 2 марта хозяева лавки скрылись, оставив магазин открытым. Полиция в разных местах обнаружила разбросанные землекопные и минные инструменты. В отверстии в стене оказалась склянка с жидкостью для заряда гальванической батареи. От батареи шли по мине провода, оканчивающиеся зарядом. По заключению экспертов, взрывная система обеспечивала взрыв, от которого должна была образоваться среди улицы воронка до пяти метров в диаметре, а в соседних домах были бы вышиблены оконные рамы и могли бы обвалиться полы».

Рысаков опознал своих товарищей по наблюдательному отряду Петра Тычинина, убившего себя в камере Петропавловской крепости, Елизавету Оловенникову, там же сошедшую с ума, метальщика Ивана Емельянова, Аркадия Тыркова, который позднее вспоминал: «Рысаков оговорил всех, кого знал. Его состояние исключало возможность предъявлять к нему какое-либо нравственное требование. Нападая на главное лицо в государстве, он сосредотачивал на себе слишком много внимания. Революционного прошлого у нег не было, как и достаточной идейной подготовки, и в характере не хватало дерзости. Это был еще совсем юный, добродушный и жизнерадостный провинциал. Вчера – еще мальчик, сегодня – цареубийца, непосредственный, сам бросивший бомбу. Он видел кровь посторонних людей, пострадавших от его бомбы. Когда он очутился в руках следственной власти, она впилась в него своими ушлыми когтями, не давая ему времени опомниться, разобраться в противоречивых чувствах. На один только животный инстинкт самосохранения, а более сложный комплекс чувств душили его такой силой, что лишили его всякого самообладания и бросили целиком во власть чужой воли».

Член Исполнительно Комитета Анна Корба писала о Рысакове: «Осенью 1880 года Исполнительному Комитету было сообщено, что студент Горного института Рысаков предлагает свои услуги для свержения террористического акта. Узнав, что ему всего девятнадцать лет Исполнительный Комитет не склонен был принимать его услуги, но он настаивал. За нравственные качества Рысакова ручались его знакомые, но было необходимо убедиться в его мужестве и стойкости. Ему поручили дважды доставить в квартиру «Народной воли» типографские принадлежности, полученные на вокзале по накладным, и он выполнил все превосходно. После этого его привлекли в наблюдательный отряд». 1 марта Рысаков должен был быть третьим метальщиком, но оказался первым. На следствии он подробно рассказал обо всех народовольцах, которых знал, описал их приметы, где и когда они бывают, время, в которое их можно встретить на улице. Благодаря ему были арестованы Гельфман, Саблин, правда мертвый, Тимофей Михайлов, Тычинин, Оловенникова, Тырков, Емельянов, позднее Кибальчич, Исаев, Фроленко и Перовская. Рысаков, Окладский и Меркулов ходили и ездили с жандармами по петербургским улицам, на которых могли встретить народовольцев, дали показания на Богдановича, Якимову, Баранникова, Желябова, Тригони, Колодкевича, Лангаса, Суханова.

8 марта 1881 года в Зимнем дворце на большое совещание, касающееся будущего Российской империи, собрался весь кабинет Министров в главе с Александром III. В тот же день в квартире на Вознесенском проспекте, в получасе спокойной ходьбы от Дворцовой площади на совет собрался Исполнительный Комитет, решавший, как дальше бороться за будущее родины.

Победоносцев пугал Александра III не только конституцией, но и тем, что говорил ему о покушениях на самодержавную власть группы либералов в правительстве, которых поддерживала морганатическая жена Александра II Екатерина Долгорукова, имевшая от него двух узаконенных им детей, князей Юрьевских. Это была неправда, но Александру III она нравилась. Письмом 6 марта Победоносцев готовил царя к первому правительственному совету его царствования:

«Измучила меня тревога. Сам не смею явиться к вам, чтоб не беспокоить, ибо вы стали на великую высоту. Я решаюсь писать, потому что час страшный и время не терпит. Или теперь спасать Россию и себя, или никогда.

Если вам будут петь прежние песни сирены о том, что надо успокоиться, надо продолжать в либеральном направлении, надо уступить так называемому общественному мнению, – о, ради бога, Ваше Величество, не верьте, не слушайте. Это будет гибель России и ваша – это ясно для меня, как день. Этим ваша безопасность уменьшится. Безумные злодеи, погубившие вашего родителя, не удовлетворятся никакой уступкой и только рассвирепеют. Их злое семя можно вырвать только борьбой с ними на жизнь и смерть, железом и кровью. Их победить не трудно. До сих пор все хотели избегать борьбы и обманывали покойного государя, вас, самих себя, всех и все на свете, потому что то были не люди ума, силы и сердца, а дряблые евнухи и фокусники.

Народ возбужден, озлоблен; если еще продлится неизвестность, можно ожидать бунтов и кровавой расправы. Нельзя оставить прежних людей на местах. Не оставляйте графа Лорис-Меликова. Он фокусник и может играть двойную игру. Если вы отдадите себя ему в руки, он приведет вас и Россию к гибели. Он сам не знает, что хочет. И он – не русский патриот. Ваше величество! Берегитесь, чтобы он не завладел вашей волей.

Я их всех вижу и знаю, каких грошей они стоят. Назначьте графа Игнатьева. Он еще имеет здоровые инстинкты и русскую душу. Петербург надо с первого дня объявить на военном положении. Это – проклятое место. Вашему величеству следует тотчас же после погребения выехать отсюда в чистое место, хотя бы в Москву, а это место пока бросить, пока его не очистят. Пусть здесь останется ваше новое правительство, которое тоже надо чистить сверху донизу.

Новую политику нужно заявить немедленно и решительно, именно теперь, покончить разом все разговоры о свободе печати, своеволии сходок, о представительном собрании. Все это ложь пустых и дряблых людей, и ее надо отбросить ради правды народной и блага народного.

Боже, боже! Спаси нас! Благослави боже вам сказать слово правды и воли, и вокруг вас соберется полк истинно русских, здоровых людей вести борьбу на жизнь и на смерть за благо, за всю будущность России».

Победоносцев говорил царю, кого снять и кого поставить на высшие должности в империи, и Александр III слушался. На совещании 8 марта обер-прокурор забился в истерике: «Конец России! Самая ужасная говорильня – газеты и журналы». Участник совещания писал: «Российский «Великий инквизитор», бледный, как покойник, с потухшим взором прикрытых очками глаз, своим видом вполне соответствовал тому образу, который русские люди создали себе о нем, судя по его делам и по той роли, считавшейся роковой, которую он со времен Александра III играл в русской государственной жизни. Это было какое-то олицетворение мертвенного и мертвящего бюрократизма, наводившее жуть и создававшее вокруг себя леденящую атмосферу».

Александр III отправил земский проект Лорис-Меликова на дальнейшую доработку, и это означало его отклонение. Департамент полиции начал тут же распространять по империи слухи, что Александр II хотел подписать 4 марта российскую конституцию, но народовольцы ее погубили. Обман общества, как всегда, у полиции не получился. Лондонская газета «Таймс» писала: «Не верьте историям, будто покойный царь подписал конституцию в день своей смерти. Он подписал назначение комиссии для рассмотрения вопроса, не могут ли быть расширены земские учреждения, и если вы услышите о конституции – не верьте этому».

Александр III вскоре отправил в отставку Лорис-Меликова, Милютина и Абазу. Назначенного на пост министра внутренних дел Игнатьева в мае 1881 года сменил бывший министр просвещения Д. Толстой. В период его руководства народным образованием по России прокатилась волна детских самоубийств – гимназисты не выдерживали его издевательских распоряжений по их учебе, сыпавшихся на их головы, как из дырявого мешка. Остальные протеже Победоносцева в имперские министры были еще хуже. Выдающийся юрист А. Кони не выдержал: «Проскочившие в министры хамы плотной стеной окружают упрямого и ограниченного монарха». Великий русский писатель и мыслитель Лев Толстой в ярости писал: «Нет жизни. Вонь, камни, роскошь, нищета. Разврат. Собрались злодеи, ограбившие народ, набрали солдат, судей, чтобы оберегать их оргию, и пируют».

8 мая в квартире на Вознесенском проспекте Лев Тихомиров читал членам Исполнительного Комитета обращение «Народной воли» императору Александру III. Письмо обсуждали до глубокой ночи, решили еще раз все обдумать и перенесли его утверждение на 10 марта. Утром этого дня на Невском проспекте была арестована Софья Перовская. Прекрасно понимая, что может быть арестована ежедневно, ежечасно, ежеминутно, ежесекундно, она, как писала Вера Фигнер, «в крайне возбужденном состоянии, словно обуреваемая манией, забыв о благоразумии, только и думала о подготовке к новому покушению на цареубийство. Она наводила разные справки, отыскивала прачек и модисток, обслуживавших дворцы, собирала повсюду указания на лиц, имеющих возможность при тех или иных условиях встречаться с царем, например, на празднике георгиевских кавалеров. Она лично наблюдала за выездами царя из Аничкова дворца, пока не была арестована вблизи него».

27 февраля полиция быстро установила, где проживал арестованный дворянин Слатвинский-Желябов. На его квартире в Измайловском полку уже десять дней сидела засада. Все, кто знал Перовскую в лицо, искали проживавшую с ним сестру Слатвинского Лидию Войнову, пока еще не зная, что это Софья Перовская – та самая блондинка, махавшая белым платком метальщику Рысакову на набережной Екатерининского канала в начале третьего часа дня 1 марта 1881 года. Перовскую-Войнову у Аничкова дворца опознала хозяйка молочной лавки, в которой Софья делала покупки вместе с братом Слатвинским. Заломившим ей сзади руки громадным жандармам меленькая Перовская сказала, яростно улыбаясь: «Не бойтесь, не убегу!». Тут же допрошенная в здании у Цепного моста, где ее тайно опознал Рысаков, Окладский, Меркулов, Перовская подтвердила ошарашенным от неожиданной удачи жандармам только то, что проживала на квартире вместе с Желябовым. На все остальные опросы, задавшиеся всю ночь до утра, она отвечала: «Не знаю, не помню, не желаю отвечать». Вечером этого дня Исполнительный Комитет продолжил подготовку к освобождению своих братьев из Петропавловской крепости, о системе охраны которой знал все, и утвердил выдержанное и корректное письмо «Народной воли» новому императору Александру III. В ночь на 12 марта народовольческая типография напечатала этот документ, общий тираж которого достигал почти пятнадцать тысяч экземпляров и начала его рассылку по империи и расклейку по Петербургу. Первый экземпляр письма был отослан Александру III, который теперь был вынужден ясно и четко сказать своим подданным о своих намерениях по управлению государством:

«Ваше величество! Есть нечто высшее, чем самые законные чувства человека: это долг перед родной страной, долг, которому гражданин принужден жертвовать и собой и своими чувствами, и даже чувствами других людей. Мы решаемся обратиться к вам немедленно, повинуясь этой всесильной обязанности. Исторический процесс, который грозит нам в будущем реками крови и самыми тяжелыми потрясениями, не ждет.

Кровавая трагедия, разыгравшаяся на Екатерининском канале, не была случайностью и ни для кого не была неожиданностью. Объяснять подобные факты злоумышлением отдельных личностей или хотя бы «шайки» может только человек, совершенно неспособный анализировать жизнь народов. В течение целых десяти лет мы видим, как у нас, несмотря на самые строгие преследования, несмотря на то, что правительство покойного императора жертвовало всем – свободой, интересами всех классов, интересами промышленности и даже собственным достоинством, – безусловно всем жертвовало для подавления революционного движения, оно все-таки упорно разрасталось, привлекая к себе лучшие элементы страны, самых энергичных и самоотверженных людей России, и уже три года ведет отчаянную, партизанскую войну с правительством.

Вы знаете, Ваше величество, что у нас вешали и правого и виноватого, тюрьмы и отдаленные губернии переполнялись ссыльными. Целые десятки так называемых «вожаков» переловлены, перевешаны. Они гибли с мужеством и спокойствием мучеников, но движение не прекращалось, оно безостановочно росло и крепло. Ваше величество, революционное движение не такое дело, которое зависит от отдельных личностей. Это народный процесс, и виселицы, воздвигаемые для наиболее энергичных выразителей этого процесса, так же бессильны спасти отживающий порядок, как крестная смерть Спасителя не спасла развратившийся античный мир от торжества реформирующего христианства.

Правительство, конечно, может еще переловить и перевешать множество отдельных личностей. Оно может разрушить множество отдельных революционных групп. Это ничего не изменит. Революционеров создают обстоятельства, всеобщее неудовольствие народа, стремление России к новым общественным формам. Весь народ истребить нельзя, нельзя и уничтожить его недовольство посредством репрессий. Неудовольствие, напротив, растет от этого. Поэтому на смену истребляемым постоянно выдвигаются из народа все в большем количестве новые личности, еще более озлобленные, еще более энергичные. Эти люди в интересах борьбы, разумеется, организуются, имея уже готовый опыт своих предшественников. Поэтому революционная организация с течением времени должна усиливаться и количественно и качественно. Какую пользу принесла гибель долгушинцев, чайковцев, деятелей 1874 года? На их смену выступили гораздо более решительные народники. Страшные правительственные репрессалии вызвали затем на сцену террористов 1878–1879 годов. Напрасно правительство истребляло Ковальских, Дубровиных, Осинских, Лизогубов. Напрасно оно разрушало десятки революционных кружков. Из этих несовершенных организаций, путем естественного подбора, вырабатываются только более крепкие формы. Появляется, наконец, Исполнительный Комитет, с которым правительство до сих пор не в состоянии справиться.

Можно безошибочно предсказать дальнейший ход движения, если только политика правительства не изменится. Движение должно расти, увеличиваться, факты террористического характера повторятся все более обостренно. Революционная организация будет выдвигать на место истребляемых групп все более и более совершенные формы. Общее количество недовольных в стране между тем увеличивается. Доверие к правительству в народе должно все более падать, мысль о революции, о ее возможности и неизбежности все прочнее будет развиваться в России. Страшный взрыв, кровавая перетасовка, судорожное революционное потрясение всей России завершит этот процесс разрушения старого порядка.

Чем вызывается, обусловливается эта страшная и печальная перспектива? Мы лучше, чем кто-либо другой, понимаем, как печальна гибель стольких талантов, такой энергии на деле разрушения, в кровавых схватках, в то время, когда эти силы при других условиях могли бы быть потрачены непосредственно на созидательную работу, на развитие народа, его ума, благосостояния, его гражданского общежития. Отчего же происходит эта печальная необходимость кровавой борьбы?

Оттого, Ваше величество, что теперь у нас настоящего правительства в его истинном смысле не существует. Правительство по своему принципу должно только выражать народные стремления, только осуществлять народную волю. Между тем у нас правительство выродилось в чистую камарилью и заслуживает названия узурпаторской шайки гораздо более, чем Исполнительный Комитет. Каковы бы ни были намерения государя, но действия правительства не имеют ничего общего с народной пользой и стремлениями. Императорское правительство подчинило народ крепостному праву, отдало массы во власть дворянству. Сейчас оно открыто создает самый вредный класс спекулянтов и барышников. Все его реформы приводят лишь к тому, что народ впадает в большее рабство, все более эксплуатируется. Оно довело Россию до того, что в настоящее время народ находится в состоянии полной нищеты и разорения, несвободный от самого обидного надзора даже у своего домашнего очага, невластный даже в своих мирских, общественных делах. Покровительством закона и правительства пользуется только хищник, эксплуататор, а самые возмутительные грабежи остаются без наказания. Но зато какая страшная судьба ждет человека, искренно помышляющего об общей пользе. Неужели это не шайка, неужели не проявление полной узурпации?

Вот почему русское правительство не имеет никакого нравственного влияния, никакой опоры в народе. Вот почему Россия порождает столько революционеров. Вот почему даже такой факт, как цареубийство, вызывает в огромной части населения радость и сочувствие!

Из такого положения может быть два выхода: или революция, совершенно неизбежная, которую нельзя предотвратить никакими казнями, или добровольное обращение верховной власти к народу. В интересах родной страны, во избежание напрасной гибели сил, во избежание тех самых страшных бедствий, которые всегда сопровождают революцию, Исполнительный Комитет обращается к Вашему величеству с советом избрать второй. Верьте, что как только верховная власть перестанет быть произвольной, как только она твердо решится осуществлять лишь требования народного сознания и совести, вы можете смело прогнать позорящих правительство шпионов, отослать конвойных в казармы и сжечь развращающие народ виселицы. Исполнительный Комитет сам прекратит свою деятельность и организованные около него силы разойдутся для того, чтобы посвятить себя культурной работе на благо родного народа. Мирная, идейная борьба сменит насилие, которое противно нам более, чем вашим слугам, и которое практикуется нами только из печальной необходимости.

Мы обращаемся к вам, как к гражданину и честному человеку. Надеемся, что чувство личного озлобления не заглушит в вас сознания своих обязанностей и желания знать истину. Озлобление может быть и у нас. Вы потеряли отца. Мы теряли не только отцов, но еще братьев, жен, детей, лучших друзей. Но мы готовы заглушить личное чувство, если того требует благо России. Ждем того же и от вас.

Мы не ставим вам условий. Пусть не шокирует вас наше предложение. Эти условия давно созданы не нами, а историей. Мы не ставим, а только напоминаем их.

1. Общая амнистия по всем политическим преступлениям прошлого времени, так как это были не преступления, но исполнение гражданского долга.

2. Созыв представителей от всего русского народа для пересмотра существующих форм государственной и общественной жизни и переделки их сообразно с народными желаниями.

Считаем необходимым напомнить, что легализация верховной власти народным представительством может быть достигнута лишь тогда, если выборы будут произведены совершенно свободно. Поэтому выборы должны быть произведены при следующей обстановке:

1. Депутаты посылаются от всех классов и сословий безразлично и пропорционально числу жителей.

2. Не должно быть никаких ограничений ни для избирателей, ни для депутатов.

3. Избирательная агитация и самые выборы должны быть произведены совершенно свободно, а потому правительство должно в виде временной меры, впредь до решения народного собрания, допустить полную свободу печати, полную свободу слова, полную свободу сходок, полную свободу избирательных программ.

Вот единственное средство к возвращению России на путь правильного и мирного развития. Торжественно заявляем, перед лицом родной страны и всего мира, что наша партия со своей стороны безусловно подчинится решению народного собрания, избранного при соблюдении вышеизложенных условий, и не позволит себе впредь никакого насильственного противодействия правительству, санкционированному народным собранием.

Решайте, Ваше величество. Перед вами два пути. От вас зависит выбор. Мы же можем только просить судьбу, чтобы ваш разум и совесть подсказали вам решение, единственно сообразное с благом России, с вашим собственным достоинством и обязанностями перед родною страной».

Письмо Исполнительного Комитета Александру III, полное достоинства и декларировавшее политические и нравственные взгляды народовольцев, произвело колоссальное впечатление в России и Европе. Карл Маркс писал: «Это действительно дельные люди, без мелодраматической позы, простые, деловые, героические. Петербургский Исполнительный Комитет, который так энергично действует, выпускает манифесты, которые написаны исключительно сдержанно. Его манера очень далека от крикунов, проповедующих цареубийство».

В Петербурге шло противоборство двух властных группировок, предлагавших: или вести решительную борьбу с революционерами, или уступить им. Победоносцев 11 марта пугал и учил (наставлял) императора:

«Ради бога, примите во внимание следующее:

1. Когда собираетесь ко сну, извольте запирать за собой двери, не только в спальне, но и во всех комнатах, вплоть до выхода. Доверенный человек должен внимательно смотреть за замками и задвижками.

2. Каждый вечер перед сном непременно наблюдать, целы ли проводники замков, их легко подрезать.

3. Каждый вечер наблюдать и осматривать под мебелью, все ли в порядке.

4. Один из ваших адъютантов должен бы ночевать вблизи от Вас, в этих же комнатах.

5. Все ли надежны люди, состоящие при Вашем Величестве? Если есть хоть кто-то сомнительный, можно найти предлог его удалить».

Ездивший по улицам с жандармами Рысаков 17 марта опознал выходящего из Публичной библиотеки Николая Кибальчича, и в устроенную на его квартире засаду попал Михаил Фроленко. До конца марта были задержаны Г. Исаев, Н. Суханов, А. Якимова, Т. Лебедева, М. Ланганс – все в засадах, или в облавах. Окладский, Меркулов, Рысаков выдавали двадцать четыре часа в сутки. Рысаков думал, что договаривается с жандармами о жизни и свободе:

«Террор должен кончиться во что бы то ни стало. К этим мыслям меня привла тюрьма и агитационная практика. Из нас, шести преступников, только я согласен словом и делом бороться против террора. Начало я положил, нужно продолжить и довести до конца, что я могу сделать. До сегодняшнего дня я выдавал товарищей, имея ввиду истинное благо родины, а сегодня я – товар, а вы – купцы.

В Санкт-Петербурге, в числе нелегальных лиц, живет некто Григорий Исаев (карточка его известна, но он изменился), его адреса не знаю. Этот человек познакомил меня с Желябовым, раскрывшим передо мной широкую дверь к преступлению. Где живет Григорий, не знаю, но узнать, конечно, могу, особенно, если знаю, что ежедневно он проходит по Невскому с правой стороны от Адмиралтейства. Если за ним проследить, можно сделать весьма хорошие открытия: найти типографию, динамитную мастерскую, несколько «ветеранов революции». Я предлагаю дать мне год свободы для того, чтобы действовать не оговором, а выдачей из рук в руки террористов. Поверьте, что я по опыту знаю негодность ваших агентов. Ведь Тележную улицу именно я назвал прокурору Добржинскому. По истечении года умоляю о поселении на каторге, или на Сахалине, или в Сибири. Убежать я от вас не могу. Мое имя получило всесветную печальную известность. Партия мне не сможет довериться и скрыть, одним словом, в случае неустойки с моей стороны, не больше, как через неделю я снова в ваших руках. Намечу вам свой план:

По Невскому я встречу через три-четыре дня Григория и прослежу за ним все, что возможно.

Коновпин, перешедший после моего ареста на нелегальное положение, даст мне новую нить. Я его вскоре на Васильевском острове, куда он часто ходит.

Кондитерская Кочкурова столкнет меня с Верой Фигнер и по ней я могу наткнуться на многие конспиративные квартиры.

Постоянные прогулки и обеды в столовой на Казанской площади и у Тупицына, вечернее чаепитие в известных мне трактирах, а также слежение за квартирами общих знакомых, наведут меня на столкновение с лицами, известными мне только по наружности, около десяти человек. Одним словом, лично я в течение месяца могу открыть в Петербурге большую часть заговора, в том числе типографию. Ведь я имею массу рабочих, с которыми совещается революционная интеллигенция. Я обязуюсь каждый день являться в жандармское управление, но не в полицию, и заранее уславливаюсь, что содержание лучше получать каждый день.

Себя вполне предоставляю в распоряжение верховной власти и каждому ее решению покорюсь с благоговением».

Спасти от виселицы Рысакова, известного всему миру цареубийцу, бросившего бомбу в императора, жандармы при всем своем влиянии, не могли, но обещали, и допросив его чуть ли не в день казни. Чтобы Рысаков был разговорчивее и ничего не забыл, ему сказали писать прошение о помиловании Александру III, и он пожалеет цареубийцу. За три дня до казни Рысаков писал царю: «Вполне сознавая весь ужас злодеяния, совершенного мною под давлением чужой воли, я всеподданнейше решаюсь просить Ваше Величество даровать мне жизнь единственно для того, чтобы я имел возможность тягчайшими муками хотя бы в некоторой степени искупить мой великий грех. Я не был закоренелым извергом, но случайно вовлечен в преступление, находясь под влиянием других лиц, исключавшим всякую возможность сопротивления с моей стороны, как несовершеннолетнего юноши, не знавшее ни людей, ни жизни».

Чем больше Александр III узнавал о деятельности «Народной воли», имеющей типографию, динамитную мастерскую, паспортную службу, группы во всех губернских городах и связи во всех слоях и сословиях империи, тем больше пугался. Во второй половине марта 1881 года император ночью, под колоссальной охраной умчался в Гатчину, любимый дворец Петра III и Павла I. В Гатчинском дворце были созданы одиннадцать внутренних и двадцать наружных постов охраны, на которых круглые сутки находились более сотни солдат и офицеров лейб-гвардии Кирасирского полка. Особый полуэскадрон из семидесяти конных гвардейцев под началом четырех офицеров выставлял круглосуточно два постоянных поста и высылал разъезды. В Гатчине и во дворце было множество жандармов и полицейских, в помощь кирасирам в конце марта прибыли казаки, ночью по Гатчине постоянно двигались патрули. Вся Россия и Европа считали, что Александр III боится великого Исполнительного Комитета, а Карл Маркс даже заявил, что русский царь – содержащийся в Гатчине военнопленный революции. Александр III приказал казнить захваченных народовольцев и не тянуть с судом. Защитить его от Исполнительного Комитета могли только рвы, башни, стены Гатчинского дворца, набитого жандармами и полицией. Во всяком случае, Александр III на это очень надеялся.

Михайлов, Желябов, Перовская, Кибальчич, Исаев, Ширяев, Колодкевич, Баранников, все схваченные члены Исполнительного Комитета держались в казематах Петропавловской крепости спокойно и мужественно, используюя допросы для того, чтобы вести пропаганду и агитацию среди подданных Российской империи, которых «Народная воля» мечтала сделать гражданами. Софья Перовская подробно давала показания о целях и действиях своей партии, которые никак не могли навести жандармов и полицию на чей-либо след:

«Мы стремились улучшить жизнь народа, поднять уровень его нравственного и умственного развития и видели первый шаг к этому в пробуждении в нем общественной жизни и сознания своих гражданских прав. Ради этого мы стали селиться в народе для пропаганды, для пробуждения его умственного сознания. На это правительство ответило страшными репрессиями, рядом мер, делавших почти невозможность деятельности в народе. Правительство само заставило партию обратить главное внимание на наши политические формы, как на главное препятствие народного развития.

Партия придерживается социалистического учения. Она долго колебалась, прежде чем перейти к политической борьбе и первые шаги по этому пути встречали сильное порицание со стороны большинства партии, как отступление от социализма. Но ряд виселиц и других мер, показывавший необходимость сильного отпора правительству, заставил партию решительно перейти на путь борьбы с правительством, при которой террористические факты являлись одним из важных средств. Упорство же в посягательствах на жизнь покойного государя вызывалось и поддерживалось убеждением, что он коренным образом не изменит своей политики, а будут только колебания. Виселицей больше или меньше, народ же и общество будут оставаться в прежнем вполне бесправном положении».

15 марта российские газеты писали: «…арестована дочь действительного статского советника Софья Львовна Перовская – сообщница Гартмана, подававшая ему сигнал для взрыва в ноябре 1979 года под Москвой, она же подруга Желябова и руководительница Рысакова – женщина невысокого роста, худая, скромная, ничем по внешности не похожая на нигилистов». Среди революционеров Перовская пользовалась большим уважением и влиянием за трезвый и ясный ум, стоическую строгость к себе, твердость убеждений, инициативность и чувство долга. Грациозная голубоглазая блондинка удивляла товарищей своим бесстрашием. Народовольцы говорили, что Перовская совершенно лишена чувства страха, но не опасности. Виртуозно она могла изображать мещанок, модисток, учительниц, фельдшериц, дипломы которых имела, горничных, уличных торговок. После взрыва царского поезда в ноябре 1879 года под Москвой она не уехала оттуда как можно раньше, а находилась в толпе у искореженных вагонов, чтобы выяснить его результаты. Она бежала по пути в северную ссылку в 1878 году не тогда, когда это было ей удобно, а тогда, когда ее охраняли не добрые, а жестокие жандармы. Добрых она подводить под наказание не захотела. Она была серьезна и деловита, сосредоточена и неутомима, энергична и колоссально работоспособна, месяцами работала за четверых. Перовская руководила студенческой группой, рабочим кружком, наблюдательным отрядом, активно учавствовала во всех покушениях на Александра II. Она великолепно разбиралась в людях, производя на них неизгладимое впечатление. Обаяние ее личности привело в «Народную волю» больше людей, чем это сделали все остальные народовольцы, вместе взятые. Когда в сентябре 1879 года она согласилась стать членом партии «Народная воля», Исполнительный Комитет совершенно справедливо пришел в полный восторг. Почти сразу ее стали называть человеком-образцом революционного долга. Она никогда ни на что не жаловалась. После того, как Перовская твердой и грациозной рукой довела до конца седьмое-восьмое покушение на императора, она не уехала из Петербурга, а пыталась спасти товарищей и добиться среди подданных наибольшего эффекта от цареубийства. Заболев от нервного переутомления, она потратила на лекарства пятнадцать рублей и просила Исполнительный Комитет утвердить эти расходы. Ее могучий дух, обаяние ее имени много лет после ужасной гибели передавался от революционера к революционеру. Вокруг «Народной воли» собирались тысячи сочувствующих, в обществе чуть ли не открыто собирали деньги для организации новых покушений. Борьба грозного Исполнительного Комитета из трех десятков человек против колоссального государственного аппарата империи была бы невозможной, если бы в обществе руководителей страны не называли обособленной бандой, ненавистной всей мыслящей России, кроме шпионов, жандармов и осведомителей. 22 марта Софья Перовская написала и передала матери письмо, которое стало известно в России и Европе:

«Дорогая моя, неоцененная мамуля. Меня все давит и мучает мысль, что с тобой? Дорогая моя, умоляю тебя, успокойся, не мучь себя из-за меня, побереги себя ради всех, окружающих тебя, и ради меня также.

Я о своей участи нисколько не горюю, совершенно спокойно встречаю ее, так как давно знала и ожидала, что рано или поздно, а так будет. И право же, милая моя мамуля, она вовсе не такая мрачная. Я жила так, как подсказывали мне мои убеждения; поступать же против них я была не в состоянии; поэтому со спокойной совестью ожидаю все, предстоящее мне. Единственно, что тяжелым гнетом лежит на мне, это твое горе, моя неоцененная. Это одно меня терзает, и я не знаю, что бы я дала, чтобы облегчить его.

Голубонька моя, мамочка, вспомни, что около тебя есть еще громадная семья, и малые и большие, для которых для всех ты нужна, как великая своей нравственной силой. Я всегда от души сожалела, что не могу дойти до той нравственной высоты, на которой ты стоишь, но во всякие минуты колебания твой образ меня всегда поддерживал. В своей глубокой привязанности к тебе я не стану уверять, так как ты знаешь, что с самого детства ты была всегда моей самой постоянной и высокой любовью. Беспокойство о тебе было для меня всегда самым большим горем. Я надеюсь, родная моя, что ты успокоишься, простишь хоть частью все то горе что я тебе причиняю, и не станешь меня сильно бранить. Твой упрек единственно для меня тягостный.

Мысленно крепко и крепко целую твои ручки и на коленях умоляю не сердиться на меня. Мой горячий привет всем родным. Вот и просьба к тебе есть, дорогая мамуля, купи мне воротничок и рукавички, потому запонок не позволяют носить, а воротничок туже, а то для суда надо хоть несколько поправить свой костюм: тут он очень расстроился. До свидания же, моя дорогая, опять повторяю свою просьбу: не терзай и не мучай себя из-за меня; моя участь вовсе не такая плачевная, и тебе из-за меня горевать не стоит.

Твоя Соня

22 марта 1881 г.»

Перед арестом Софья Перовская готовила нападение на Петропавловскую крепость, чтобы отбить своих товарищей. Штурмовать казематы тремя сотнями народовольцев, студентов и рабочих при их поддержке и атаке с моря и реки Невы младшими офицерами – членами военной организации «Народной воли», совсем не означало побег и освобождение заключенных. Атакующие могли ворваться в Петропавловскую крепость, но выйти бы оттуда с освобожденными товарищами уже не успели, были бы блокированы подоспевшим жандармским подкреплением. Исполнительный Комитет решил освобождать товарищей во время перевозки в суд, или по дороге к месту казни. Осужденных должны были везти по Литейному проспекту. Три группы рабочих по сто человек с трех пересекающихся с Литейным проспектом улиц во время перевозки захваченных народовольцев должны были налететь на конвой, увлекая за собой толпу. Находящийся в средней группе десять-пятнадцать морских офицеров должны были прорваться к Желябову, Перовской, Кибальчичу и их товарищам, отбить их и спрятать в толпе. План Исполнительного Комитета имел все шансы на осуществление, но власти предприняли беспрецедентные меры охраны. Первомартовцев при перевозе в суд сопровождали двенадцать тысяч солдат петербургских полков и огромное количество полицейских и жандармов. Современники писали, что по пути перевозки первомартовцев не было только артиллерийских батарей. К процессу первомартовцев было приковано внимание всей России и Европы и любые его детали тут же становились широко известны. Обществу была очевидна предсказуемость приговора. Великий русский писатель Лев Толстой в открытом письме Александру III писал:

«Дерзко и безумно мне, исполненному зла человеку, требовать от Вас той силы духа, которая не имеет примеров, требовать, чтобы Вы, русский царь, под давлением всех окружающих, и любящий сын после убийства отца, простили бы убийц и отдали бы им добро за зло. Но не желать этого я не могу, не видеть того, что всякий шаг Ваш к прощению есть шаг к добру, всякий шаг к наказанию есть шаг к злу, – не видеть этого я не могу.

Вам скажут: выпустить всех, и будет резня, потому что немного выпустить, то бывают малые беспорядки. Они рассуждают так, говоря о революционерах как о каких-то бандитах, шайке, которая собралась, и когда ее переловить, то она кончится. Но дело совсем не так. Не число важно, но то, чтобы уничтожить их закваску, дать другую закваску. Что такое революционеры? Это люди, которые ненавидит существующий порядок вещей, находят его дурным и имеют в виду основы для будущего порядка вещей, который будет лучше. Есть только один идеал, который можно противопоставить им: тот, из которого они выходят, не понимая его и кощунствуя над ним, тот, который включает их идеал любви, прощения и воздаяния добра за зло.

Государь! По каким-то роковым, страшным недоразумениям в душе революционеров встала страшная ненависть против отца Вашего, ненависть, приведшая к страшному убийству. Ненависть эта может быть похоронена с ним. Революционеры могли – хотя и несправедливо – осуждать его за гибель десятков своих. Но Вы чисты перед всей Россией и перед ними. На руках ваших нет крови. Вы – невинная жертва своего положения. Вы чисты и невинны перед собой и перед Богом. Но Вы стоите на распутье. Несколько дней и, если восторжествуют те, которые говорят и думают, что христианские истины только для разговоров, а в государственной жизни должна проливаться кровь и царствовать смерть, Вы навеки выйдете из того блаженного состояния чистоты и жизни с Богом и вступите на путь тьмы государственных необходимостей, оправдывающих все и даже нарушение закона Бога для человека.

Не простите, казните преступников, и Вы сделаете то, что из числа сотен вы сорвете трех, четырех человек, и зло родит зло, и на месте трех, четырех вырастут тридцать, сорок, и сами навеки потеряете ту минуту, которая одна дороже всего века, – минуту, в которую Вы могли бы исполнить волю Бога и не исполнили ее, и сойдете навеки с того распутья, на котором Вы могли выбрать добро вместо зла, и навеки завязнете в делах зла, называемых государственной пользой».

Достучаться до царей после Петра и Екатерины Великих было невозможно – за попытку прямого обращения к государям в XIX веке ссылали в Сибирь. Лев Толстой попросил передать письмо Победоносцеву, наиболее близкому к Александру III человеку. Обер-прокурор, естественно, вместо письма Толстого передал царю свое: «Сегодня пущена в ход мысль, которая приводит меня в ужас. Люди так развратились в мыслях, что иные считают возможным избавление осужденных преступников от смертной казни. Уже распространяется между русскими людьми страх, что могут представить Вашему Величеству извращенные мысли и убедить Вас к помилованию преступников. Может ли это случиться? Нет, нет, и тысячу раз нет – этого быть не может, чтобы Вы перед лицом всего народа русского, в такую минуту простили убийц отца Вашего, русского государя, за кровь которого земля, кроме немногих, ослабевших умом и сердцем, требует мщения и громко ропщет, что оно замедляется. Если бы это могло случиться, верьте мне, Государь, это будет принято за великий грех и поколеблет сердца всех Ваших подданных. Я русский человек, живу посреди русских и знаю, что чувствует народ и чего требует. В эту минуту все жаждут возмездия. Тот из этих злодеев, кто избежит смерти, будет тотчас же строить новые ковы. Ради Бога, Ваше Величество, да не проникнет в сердце Вам голос лести и мечтательности».

Народ массового мщения не жаждал и возмездия не требовал, но Победоносцев давно уже привык лгать и лицемерить. При строительстве часовни на месте взрыва царского поезда под Москвой по народной подписке собрали всего сто пятьдесят рублей, студенты отказывались давать деньги на венок взорванному Александру II, а царедворцы хором врали царю о народной любви. Александр III ответил Победоносцеву: «Будьте спокойны, с подобными предложениями ко мне не посмеют прийти никто, и что все шестеро будут повешены. За это я ручаюсь».

Лев Толстой пытался передать свое письмо царю другими путями, понял, что ничего не получается и опубликовал его в газетах. Он знал, что об Александре III под псевдонимом во французских газетах писал Иван Тургенев: «Те, кто ожидают от нового царя парламентской конституции, скоро утратят свои иллюзии. Его весьма близкие отношения с ультранациональной партией, напротив, указывают на известное недоверие по отношению к конституционалистам. Общепринятые в Европе идеи об ограничении власти, предоставляемой монархам, были и останутся еще долго чуждыми России». Лев Толстой прекрасно понимал, что творится в империи: «Рана не только ужасна, и хуже в сто раз того, что я предполагал, но я убедился, что она неизлечима, и что страдание не только в больном месте, но во всем организме, и что лечить рану нельзя, а единственная надежда излечения есть воздействие на те части, которые кажутся не гнилыми, но которые поражены точно также. Никакие лекарства не годятся!»

На публичной лекции при громадном стечении слушателей сын великого русского историка Владимир Соловьев говорил о первомартовцах, когда суд над ними был в самом разгаре: «То, что народ считает верховной нормой жизни и действительности, то и царь должен ставить верховным началом жизни. Настоящая минута представляет небывалый дотоле случай для государственной власти оправдать на деле свои притязания на верховное водительство народа. Сегодня судятся и, вероятно, будут осуждены убийцы царя на смерть. Царь может простить их, если он действительно чувствует свою связь с народом, он должен их простить. Русский народ не признает двух прав. Если он признает правду божию за правду, то другой для него нет, а правда божия говорит: «Не убий!» Если можно допустить смерть как уклонение от непостижимого идеала, убийство для самообороны, для защиты, то убийство холодное над безоружным претит душе народа. Вот великая минута самоосуждения и самооправдания. Пусть царь и самодержец России заявит на деле, что он прежде всего христианин, а как вождь христианского народа он должен, он обязан быть христианином. Если убьют безоружных подсудимых узников, если это действительно совершится, если русский царь, вождь христианского народа, поправ заповеди, предаст их казни, если он вступит в кровавый круг, то русский народ, народ христианский, не сможет идти за ним. Русский народ от него отвернется и пойдет по своему пути. Царь может их простить. Царь должен их простить».

Победоносцев плохо докладывал Александру III о ситуации в Российской империи. Народовольцы рассчитывали на триста рабочих, которых они могли вывести на улицы освободить товарищей, но это были не все их соратники. Среди рабочих активно работали Колодкевич, Златопольский, Желябов, Перовская, Тригони, Теллалов, Халтурин. Еще осенью 1880 года Желябов создал группу «Рабочие члены партии «Народная воля», которая имела свою программу и издавала свою «Рабочую газету», печатала листовки и прокламации, пропагандировала и агитировала среди петербургского пролетариата, число которого постоянно росло. Программа рабочих говорила: «Мы знаем по опыту других народов, что сразу и в самом близком будущем невозможно добиться полной свободы и прочного счастья народа. Нам предстоит долгая и упорная борьба с правителями и расточителями народного богатства, постепенное завоевание гражданских прав». Члены рабочей группы «Народной воли» объясняли на заводах и фабриках, что «из теперешнего губительного порядка есть единственный выход – необходимый и возможный насильственный переворот». Они создавали новые рабочие кружки, в которых пользовались уважением. Они создали массовую рабочую организацию, и это было дело не одного года. К 1881 году на всех петербургских фабриках и заводах действовали революционные кружки, правда еще немногочисленные. В стране была большая безработица и в случае стачки или каких-то экономических требований зачинщиков и участников забастовок просто увольняли и набирали других. В марте 1881 года Рысаков выдал многих членов рабочей группы «Народная воля», в которой он сам работал. Поэтому Исполнительный Комитет рассчитывал только на триста боевых членов рабочих дружин, которых в действительности было намного больше. Многие рабочие предлагали народовольцам поднять восстание после цареубийства, прекрасно понимая, что их разобьют. Они хотели стать примером для своих товарищей, показать им дорогу борьбы. «Народная воля» не пошла на это, понимая, что без пропагандистов и агитаторов, погибших бы в восстании, рабочих просто некому будет просвещать и проповедовать им социалистические идеи.

Активно работала рабочая группа «Народной воли» в Москве. Теллалов объяснял в своих выступлениях среди рабочих, обычно проходивших за городом, что в одиночку каждый рабочий бессилен перед союзом власти и капиталистов. Он говорил, что экономические и политические требования совершенно неотделимы друг от друга. К осени 1881 года рабочие кружки действовали на тридцати московских фабриках и заводах. В кружках изучали русскую историю, политическую экономию, историю французской революции и Парижской коммуны. Большой вред рабочим кружкам нанесло предательство В. Меркулова, знавшего многих рабочих-народовольцев. Много арестов народовольцев было в Одессе и Киеве. Во многих промышленных центрах, в Ростове, Екатеринославле, Севастополе агенты Исполнительного Комитета создавали новые группы и рабочие кружки. Работа активизировалась осенью 1881 года после объединения «Народной воли» и «Черного передела». Революционные группы Владикавказа, Харькова, Воронежа, Николаева, Полтавы, Таганрога, Новочеркасска, Елисаветграда действовали по одному плану. Когда в 1895 году руководитель большевиков В.Ульянов-Ленин создавал «Союз борьбы за освобождение рабочего класса», ему было на кого опереться.

Балканская война 1877–1878 годов, показавшая гнилое нутро государственного аппарата империи российскому обществу, создала среди офицеров слой сочувствовавших народовольцам. В военной среде впервые появились кружки самообразования и библиотеки, офицеры читали на собраниях рефераты не только на научные, но и на политические темы. В 1878 году Андрей Желябов познакомился в Кронштадте с лейтенантом Николаем Сухановым. На офицерских собраниях в квартире Суханова Желябов прочитал нескольким десяткам офицеров программу «Народной воли», которая произвела на них сильное впечатление. Идея Учредительного собрания понравилась многим, но моряки не приняли террор как способ борьбы с властью. С военными работали Желябов, Колодкевич, Баранников, Фигнер, производившие на них колоссальное впечатление. В «Народную волю» вступили морские офицеры Суханов, Штромберг, Рогачев, Похитонов, Буцевич: «Будучи убеждены, что прогресс и счастье народа, а, следовательно, и всей Росси не могут быть достигнуты без социально-политического переворота, и признавая, что программа партии «Народная воля» вполне соответствует нашему взгляду на лучший способ достижения возможно быстрого переворота, мы присоединяемся к партии «Народная воля» и объявляем, что отныне главной целью нашей жизни будет работа в пользу этого переворота в рядах партии «Народная воля» и что всю нашу личную жизнь мы подчиняем этой цели».

Осенью 1880 года была создана «Военно-революционная организация партии «Народная воля», выработавшая свою программу: «Наша организация признает себя солидарной с партией «народная воля». Организация согласна на активное участие в борьбе с политическим и экономическим государственным строем, согласна в случае народного восстания принять в нем участие. Члены организации согласны на исключительное военное восстание с целью захвата верховной власти для устройства народного правительства. Организация создает в войске силу для активной борьбы с правительством, парализует его остальную часть, почему-либо не способную к активной борьбе. Организация принимает от Исполнительного Комитета отдельные поручения, относящиеся к террористической деятельности партии, и для их исполнения составляет специальные группы. Пропаганда ведется только среди офицеров, с нижними чинами работают рабочие агитаторы. Военно-революционная организация партии «Народная воля» состояла из небольших групп по пять человек, подчинявшихся центральной группе. В эту группу входили пять человек, заменявшихся после арестов – Суханов, Штромберг, Рогачев, Желябов, Колодкевич, Буцевич, Панин, Похитонов, будущий провокатор и предатель Дегаев и его брат, Ашенбреннер, Сенягин, Степурин, Фигнер, Златопольский и Корба.

В результате пропаганды число военных народовольцев быстро росло. Суханов и Дегаев копали подкоп на Малой Садовой улице, офицеры прятали на кронштадских квартирах членов Исполнительного Комитета и динамит, вытаскивали из провалившихся конспиративных квартир оружие, нелегальную литературу, включая квартиры Перовской в Измайловском полку и Фигнер на Вознесенском проспекте. В августе 1881 года центральная военная группа подготовила и напечатала прокламацию «К офицерству русской армии» и «Славному казачеству», распространенные в войсках:

«Славу и честь русской армии вы приняли в наследство от своих предшественников и должны незапятнанными сдать в руки потомкам. Можете ли вы не думать о том, чего требует сейчас от офицера его честь и к чему призывает его слава? Составляет ли славу армии охранение одряхлевшего деспотизма, разоряющего страну, развращающего народ и постепенно низводящего Россию в разряд второстепенных держав? Сохраняется ли честь армии проливанием крови своих сограждан, восставших против деспота за свободу и народные права? Дозволительно ли офицеру быть простым насильником, готовым за деньги поднимать оружие против собственной родины, или же честь и слава ставят перед ним святые обязанности гражданина? Вот вопросы, которые встают перед вами, и вы обязаны решать их.

Русский государственный строй, проникнутый духом деспотизма, построенный на ограблении народа, на всеобщем невежестве, все более и более приближается к роковой для себя развязке.

Вся Россия понимает, что только быстрая радикальная реформа может избавить страну от необходимости спасать себя с помощью революции. Одно правительство не понимает этого. Вы можете быть или освободителями народа или его палачами. Иного выхода нет и быть не может. Кто не за нас, тот против нас.

Скоро наступит момент открытой борьбы с тиранией. Тогда – вперед способнейший и достойнейший! Подавая ему славное народное знамя, Отечество скажет: «Генерал-гражданин, тебе вверяется участь тысяч людей и интересы дела свободы, самого святого и великого из всех земных дел. Восставший народ не может проигрывать сражений. Кто не умеет вести граждан к победе, тот не достоин быть вождем революционной армии. И найдутся, конечно, наши русские поручики-полководцы, которые в пух и прах будут разбивать царских генералов. Только незапятнанные руки воина-гражданина в состоянии писать историю будущего своими подвигами, а не руки наемника, облитые кровью сограждан. И только народному легиону соответствует возвышенный девиз «Слава и честь!».

Офицеры-народовольцы обращались и к казакам, часто выполнявшим в империи полицейские функции по подавлению волнений: «Если русский народ освободится, будет жить на всей своей воле, то и вы останетесь вольными. Тогда по всей России земля будет принадлежать народу. По всей России народ будет управляться своими выборными, без всяких чиновников, без всякой полиции. Высшее правительство также будет состоять из депутатов от всей земли, а потому будет справедливо. Тогда вы, казаки, останетесь при своей земле, вольными людьми. Ваши депутаты тоже будут в правительстве и никто не осмелится посягать на ваши права. Перед вами только два пути: либо вы вместе со всем народом освободитесь от царского ига, либо вместе со всем народом попадете в вечное рабство».