Как взять власть в России? Империя, ее народ и его охрана Андреев Александр

Исполнительный Комитет неоднократно рассматривал и изучал возможность народного восстания или военного переворота в империи и понимал, что в ближайшие годы это невозможно. Однако офицеры-народовольцы разрабатывали подобные планы, собирали сведения о складах, дислокации внутренних войск, изучали местность будущего восстания. В случае военного переворота они предлагали захватить и вывести в Неву военные корабли и атаковать власть. В октябре 1917 года большевики во главе с Лениным сделали это и быстро добились успеха. Офицеры рассматривали план захвата Петропавловской крепости, готовили вооруженное освобождение первомартовцев. На советах военной организации «Народной воли» все офицеры единодушно высказывались в пользу военного восстания, хотя понимали, что к нему не примкнет большое количество крестьян и рабочих: «Нельзя откладывать решительное выступление до окончательной готовности целых гарнизонов. Одна рота под руководством решительного человека может оказать великие услуги революционному движению. В городе рота может захватить арсенал и передать народу оружие. С небольшими силами в одно время можно обезоружить всю армию». Разрабатывался план захватить Кронштадт, привлечь на свою сторону его гарнизон и атаковать Петербург. Обсуждался захват Александра III во время парада, в случае нейтралитета гвардии с помощью рабочих и студенческих боевых дружин, отправка его и свиты в кронштадские форты, провозглашение Исполнительного Комитета Временным правительством империи. В случае атаки гвардейских полков морские офицеры хотели пристрелить Александра III и погибнуть в бою. Они думали, что убийство второго царя подряд сделает невозможным прежнее деспотическое правление. В конце 1881 года в Военно-революционной организации «Народной воли» на севере и юге насчитывалось около двухсот офицеров. План моряков в 1881 году реализовать было невозможно, но обаяние и мощь Исполнительного Комитета было огромно, а вера в силу оружия и террора колоссальна. Возможно, что у моряков все бы и получилось, но после предательства Сергея Дегаева было арестовано семьдесят офицеров-народовольцев, в Петербурге, Кронштадте, Николаеве и Одессе. Среди арестованных были моряки, артиллеристы и пехотинцы. Группы Военной организации «Народной воли» имелись также в Москве, Киеве, Новгороде, Орле, Минске, Смоленске, Вильнюсе, Хельсинки, Тбилиси. Почти все офицеры российской армии охотно читали нелегальную литературу. Даже генералы давали статьи в революционные издания. Геройский генерал Михаил Скобелев искал связи с Исполнительным комитетом и, возможно, именно это стало причиной его неожиданной гибели. Весной 1882 года по предложению Веры Фигнер в Исполнительный Комитет был введен офицер Сергей Дегаев, отвечавший за Военную организацию «Народной воли». В декабре 1882 года он предал Фигнер и своих товарищей по оружию.

Еще до создания «Народной воли» из студенческой среды выходила большая часть российских революционеров. Среди народовольцев было множество бывших и действующих студентов. Среди арестованных полицией и жандармами оппозиционеров большая часть была именно из студентов. Они боролись за расширение университетских прав, вели пропаганду среди рабочих, распространяли революционные издания. Во всех высших учебных заведениях действовали народовольческие группы, учавствовавшие во всех действиях Исполнительного Комитета. После взрыва 1 марта 1881 года центральный кружок Санкт-Петербургского университета обратился с прокламацией ко всем студентам:

«Русское студенчества уже многие годы ведет борьбу под знаменем свободы и счастья нашего народа. Немало энергичных деятелей появилось из его среды, немало жертв принесено им. Оно всегда было впереди оппозиционных сил нашего общества. Однако, его удары часто настигали не настоящего врага. Много сил и жертв потрачено на отстаивание чисто студенческих интересов. Пора нам понять, товарищи, что недостатки и неустройства студенческой жизни и быта являются неизбежным результатом более глубоких причин, чем воля и усмотрение университетского начальства и министерства народного просвещения. Пора нам перенести нашу борьбу на более широкую почку. Прямое и непосредственное участие в борьбе за свободу и права народа – такова должна быть наша задача». Газета «Народная воля» в 1883 году писала: «Молодежь сделалась представительницей общественного протеста». Созданный в том же году «Союз молодежи партии «Народная воля»» обратился с воззванием «К русскому юношеству»: «Революционная интеллигенция – единственная сила, могущая придти на помощь нашему обездоленному народу и наш долг – пополнять ее ряды новыми деятелями, ясно сознающими задачи своей деятельности, самоотверженными и неуклонно стремящимися к осуществлению своих идеалов. Пропаганда в обществе и в народе идеи социального переустройства, вызов к жизни новых революционных сил – вот революционное дело, школа, в которой бы нормально развивались и крепли революционные деятели». Идеи «Народной воли» продолжали сохраняться и распространяться среди студенчества и после 1881 года.

Исполнительный Комитет отдавал много сил на привлечение на свою сторону общественного мнения России и Европы. Народовольцы агитировали среди фабричных и заводских рабочих, студентов, дворян, офицеров и генералов, ученых и преподавателей, чиновников и сановников. При обсуждении способов захвата власти Желябов говорил, что больше рассчитывает на либеральное общество, чем на народ. Народовольцы действовали во всех слоях и сословиях общества, во всех государственных сферах и почти всегда встречали сочувствие и поддержку. Им давали приют, собирали деньги, прятали нелегальную литературу в столицах, губернских и провинциальных городах. Исполнительный Комитет мог говорить и говорил от лица общества, поставив себя во главе его. Народовольцы и российское общество смеялись над попытками властей представить Исполнительный Комитет сектой, изолированной от народа и государства. Революционеров поддерживало создающееся сословие промышленников и фабрикантов, хорошо понимавшее, что подпольщики своими жертвами расчищают для них дорогу к власти. Впрочем, взаимоотношения народовольцев и либерального общества, жаждавшего реформ от милости либерального монарха, не были тесными. В феврале 1880 года газета «Народная воля» писала: «Наше дело – не партийное, а общерусское. Необходимо общее движение. Ни масса ссылок, ни нарушение личной и имущественной неприкосновенности, ни оскорбительное подчинение уряднику, городовому, дворнику – не возбудило в обществе никакого коллективного отпора. Несколько жалких петиций, полных рабского унижения, – вот и все, на что хватило его сил». В конце 1881 года газета народовольцев обратилась к читателям: «Мы, действующие в интересах общества, убеждаем это общество выйти, наконец, из малодушной апатии. Мы заклинаем его возвысить голос за свои интересы, за интересы всего народа, за жизнь своих детей и братьев, систематически преследуемых и убиваемых». В 1883 году «Листок «Народной воли» писал: «Мы не теряем надежды, что лучшая, здоровая жизнь часть нашего общества, искренно желавшая блага народу и счастья русской стране, воспользуется первым случаем, чтобы получить права, необходимые для человеческого существования. Мы не скрываем ни от себя, ни от либералов, что на другой день после торжества идеи народной воли над самодержавием, наши дороги, по всей вероятности, разойдутся. Но теперь ближайшая цель у нас одна и та же. Нам ли одним предстоит вынести на своих плечах историческую задачу переживаемой родной страной минуты? В наших руках только одно средство – террор. За него ответят не только правительство, но и все те, кто сознавая неотложную потребность родины и имея в руках другие мирные и легальные средства борьбы, прячутся по норам, как только на них прикрикнут». В сентябре 1884 года газета «Народная воля» признавала: «Нужно, чтобы в пробитую нами брешь вступили общественные силы и постарались обеспечить развитие как в политической, так и в социально-экономической области».

Колоссальное количество нелегальной литературы печатала типография «Народной воли» в Саперном переулке и на Подольской улице Петербурга, в Дербенте и Ростове. Было выпущено двенадцать номеров газеты, из них два – двойных, шесть «Листков «Народной воли», приложения к ним. Все издания были довольно большого объема и выходили тысячными тиражами. Количество листовок и прокламаций было огромно. Народовольцы печатали материалы программного характера, политические обозрения, статьи о текущих политических событиях, о внутренней жизни империи, анализировали и критиковали деятельность правительства, спорили с официальной печатью, печатали материалы о социалистическом движении в Европе, хронику арестов, биографии казненных революционеров, письма с каторги и из ссылки. С 1883 по 1886 год в Европе выходил «Вестник «Народной воли» под редакцией Льва Тихомирова и Петра Лаврова. Было выпущено около тридцати прокламаций только в Петербурге и несколько брошюр, среди которых очень напугавшая Александра III «Что нам ждать от коронации?»

С 1881 года действовало «Общество красного креста партии «Народная воля», помогавшее революционерам в тюрьмах, на каторге и в ссылке материально и организацией побегов. Листовка «Центрального управления Красного креста» объявляла всем российским подданным: «Цель общества состоит в оказании материальной и нравственной поддержки всем, подвергшимся гонениям за свободу мысли и совести. Управление Общества приглашает всех, без различия сословий и национальностей, оказать ему посильную поддержку в осуществлении этой задачи». В 1882 году был создан центр Общества Красного креста «Народной воли», который возглавила Вера Засулич. Европейские страны узнали правду о царских тюрьмах, каторге и ссылках, и она была ужасна. Теперь помощь оказывалась всем революционерам, которых власти называли «политическими преступниками».

Исполнительный Комитет активно действовал в Европе: «Политика партии должна стремиться к тому, чтобы обеспечить русской революции сочувствие народов. Для этого партия должна запомнить Европу со всем пагубным значением русского абсолютизма для всей европейской цивилизации, с истинными целями партии, со знанием нашего революционного движения как выражения всенародного протеста. Факты революционной борьбы, деятельность и цели партии, мероприятия русского правительства, его отношение к народу – если Европа будет все это знать без искажений, то ее сочувствие нам обеспечено. Необходимо организовать снабжение европейской прессы такими сведениями. Все проживающие за границей революционеры должны выступать на собраниях, митингах, читать лекции о России».

В феврале 1880 года народовольцы обратились к французскому обществу с просьбой не выдавать царю участника взрыва царского поезда под Москвой в ноябре 1879 года. Исполнительный Комитет обратился «К французскому народу»:

«Может ли русский политический эмигрант, вся вина которого заключается лишь в том, что он принимал участие в революционной борьбе своего народа, – может ли он быть выдан свободной и республиканской Францией азиатскому и деспотичному правительству, враждебному ей по своей политике и оковавшему своими цепями весь русский народ? Зачем идете вы на помощь царизму, порабощающему нашу несчастную родину, отнимающему у нее лучших ее сынов? Вы, первые апостолы свободы, вы, которые так много страдали под игом тирании, – почему вы хотите мешать нам освободиться от нашей тирании? Мы стремились к тому, чтобы поднять интеллектуальный уровень народа, дать ему сознание его прав и его положения. Нашим единственным оружием была пропаганда прогрессивных идей. Последовали жесточайшие репрессии царизма и это невыносимое положение вещей и заставило нас взяться за оружие. Свержение деспотизма и устройство новых государственных учреждений представилось нам как первый шаг на пути к освобождению страны. Наш долг побудил нас бросить правительству открытый вызов на борьбу».

После убийства Александра II Исполнительный Комитет обратился с воззванием к европейскому обществу: «Мыслящие и честные элементы западно-европейского общества понимают все значение этой борьбы с самодержавием и не отнесутся с осуждением к той форме, в какой она ведется, т. к. эта форма была вызвана бесчеловечьем русской власти, так как другого исхода, кроме свержения кровавой власти, для русского человека нет».

1 марта 1881 года поставило Исполнительный Комитет в центре внимания России и Европы. К властям обратились либеральные общественные деятели и журналисты с трактатом «О внутреннем положении России»: «Вывести нашу страну из того заколдованного круга, в который она попала, не может ничто, кроме призыва в особое самостоятельное собрание представителей земства к участию в государственной жизни и деятельности, с прочным обеспечением прав личности на свободу мысли, слова и убеждения». Никто, в обществе, впрочем, уже не верил полулиберальной лжи Лорис-Меликова, за время своего правления влившего каплю надежды в море российского бесправия и произвола. Народовольцы писали в листовках, что «ярмо останется ярмом, даже если оно не очень сильно натирает шею».

Взрыв Александра II вызвал колоссальный резонанс. Власти запаниковали, население оцепенело и взбудоражилось, в Европе этот акт произвел настоящую сенсацию. Карл Маркс и Фридрих Энгельс назвали письмо Исполнительного Комитета Александру III «прекрасным по своей политичности и спокойному тону», а главных народовольцев «людьми с государственным складом ума». По России распространялись прокламации: «Страна, истомленная голодом, измученная самоуправством администрации, постоянно теряющая силы своих сынов на виселицах, на каторге, в ссылке, в томительном бездействии, вынужденном существующим режимом, Россия не может жить так далее. Она требует простора, она должна возродиться в соответствии со своей волей. Напоминаем Александру III, что всякий насильник народной воли есть народный враг и тиран. Смерть Александра II показала, какого воздействия достойна такая роль. Пусть государь прикажет сделать новую нарезку земли без всякого выкупа. Пусть уменьшит подати. Пусть в мирские дела не лезут ни чиновники, ни полиция. Пусть государь призовет в Сенат для совета выборных мирских людей от деревень и всего народа, чтобы впредь царскими советниками были не господа, а крестьяне. Пусть без совета этих выборных царь ничего не делает, не ведет войны и не назначает налогов». Александру III предложили ограничить свою власть народным представительством. Российские либеральные газеты писали: «Суровые меры стеснения доказали свою непригодность и односторонность. Что же теперь делать? Репрессии? Но ведь все это уже было. В каждом доме был обыск, перед каждым домом днем и ночью сидел дворник, вокруг дворца ездили пикеты, печать была взнуздана, земство было стоптано, из университетов выгнали сотни людей и всем правила молчаливая, недоступна для народа канцелярия. Дальше того, что было в то время, уже идти некуда, разве к закрытию всех школ, газет, земств, даже судов присяжных. Куда же идти? Пусть впредь исполнители, которые зовутся исполнителями только на словах, сами несут ответственность на себе. Нужно установить такие органы общественно-государственной жизни, перед которой исполнители будут ответственны». На многочисленных лекциях общественные деятели говорили, что земство было бы низведено к нулю, если бы не деятельность «Народной воли». Несколько земских губернских и дворянских собраний заговорили о конституции и созыве Государственной Дума, как избранном всеобщим голосованием законодательном органе. Александр III сидел в Гатчине, нигде не показывался и на неопределенное время отложил коронацию, что само по себе не имело прецедента в империи. «Народная воля» сообщала подданным о сути так называемой конституции Лорис-Меликова: «Для разработки правительственных законов образуются подготовительные комиссии из чиновников и назначаемых правительством специалистов. Выработанные этими комиссиями законопроекты до поступления в Государственный совет передаются в общую комиссию под председательством лица, назначенного царем, в которой должны участвовать представители от земств и крупнейших городов. Решения общей комиссии никакой обязательной силы не имеют. Ее учреждением не изменяется существующий ныне порядок возбуждения законодательных вопросов и окончательного их обсуждения». На совещании 8 марта 1881 года К.Победоносцев блокировал все либеральные решения, заявив: «Конституция – орудие всякой неправды и источник интриг. Дума – это говорильня, в которой участвуют лица негодные, безнравственные, между которыми видное положение занимают лица, не живущие со своими семействами, предающиеся разврату, думающие лишь о личной выгоде, ищущие популярности и во все вносящие всякую смуту». В такой обстановке 26 марта 1881 года начался суд над шестью народовольцами, обвиненными в цареубийстве. Охраняли первомартовцев тысячи полицейских, жандармов и солдат. В зале суда было множество российских и европейских корреспондентов, которым запретили что-либо записывать и стенографировать. Само собой, все мельчайшие подробности процесса тут же становились известны в России и Европе.

Перед процессом Желябов потребовал передать их дело суду присяжных, а не Особому присутствию Сената:

«Принимая во внимание:

Во-первых, что наши действия направлены только против правительства, являющегося заинтересованной в этом деле стороной, которая не может быть судьей в своем собственном деле; что Особое присутствие из правительственных чиновников обязано действовать в интересах своего правительства и руководствуясь не указаниями совести, а распоряжениями правительства, произвольно именуемыми законами, – наше дело неподсудно Особому присутствию сената;

Во-вторых, наши действия должны быть рассматриваемы как проявление открытой, всеми признанной борьбы, которую русская социально-революционная партия много лет ведет за права народа и человека против русского правительства, насильственно завладевшего властью и удерживающего ее в своих руках по сей день; единственным судьей в этом деле может быть лишь весь русский народ, в лице своих законных представителей в Учредительном собрании, правильно избранном. Я уверен, что суд присяжных, суд общественной совести не только вынесет нам оправдательный приговор, как Вере Засулич, но и выразит нам признательность за полезную деятельность».

Желябову было отказано, а Особое совещание Сената обвинило Желябова, Перовскую, Кибальчича, Гельфман, Михайлова и Рысакова в принадлежности к тайному обществу, называвшему себя «Русской социалистическо-революционной партией», целью которого было ниспровержение с помощью насильственного переворота существующего в империи государственного и общественного строя, а также в участии в цареубийстве 1 марта 1881 года. Народовольцев назвали людьми без нравственных устоев и внутреннего содержания, а их идеалы – геркулесовыми столбами бессмыслия и наглости. Прокурор заявил, что когда люди плачут – желябовы смеются, а на них «огненными клеймами сверкают пять посягательств на жизнь усопшего монарха». На суде Желябов отказался от защитника, заявив, что будет защищать себя сам. Суд был объявлен открытым, но в зал пускали по билетам избранную публику. Судили пять сенаторов, два знатных дворянина, городской голова и волостной старшина. Помещение суда каждый день осматривали жандармы, искавшие подкопы. Напряжение в столице империи было так высоко, что Александр III ночь на второй день процесса тайком умчался в Гатчину. Европейские журналисты писали в газетах: «Странно видеть добычей страха тридцатисемилетнего человека здорового телосложения и геркулесовой силы. Его отъезд в Гатчину был настоящим бегством. В день, когда он должен был выехать, четыре императорских поезда стояли в полной готовности на четырех разных вокзалах Петербурга с военным конвоем. Пока они ждали, император уехал без всякой свиты с поездом, который стоял на запасном пути». Карл Маркс объявил Александра III содержавшимся в Гатчине военнопленным революции. Особо отмечалось, что на суде свидетелями выступали только государственные служащие.

На процессе великолепную речь о «Народной воле» произнес Андрей Желябов, использовав свое право на защиту. Речь постоянно прерывалась председателем суда, Желябова сбивали, но его выступление тут же появилось в газетах, сокращенное и искалеченное. Полный тест речи Желябова, несмотря ни на что записанный и распространенный народовольцами, произвел громадное впечатление на общество. Студенты, рабочие, служащие переписывали ее от руки и даже заучивали наизусть:

«Дело каждого убежденного деятеля ему дороже жизни. Наше дело здесь было представлено в более извращенном виде, чем наши личные свойства.

На нас лежит обязанность по возможности представить цель и средства партии в их настоящем виде.

Прокурор утверждает, что мы не признаем государственного строя, что мы безбожники. Мы – государственники, а не анархисты. Мы признаем, что правительство всегда будет, что государственность неизбежно должна существовать, поскольку будут существовать общие интересы. Мы стоим за принцип федерального устройства государства. Некоторые члены партии, вроде Гольденберга, полагали, что наша задача состоит в расчищении пути через частные политические убийства. Для нас в настоящее время отдельные террористические факты занимают только одно из мест в ряду других задач, намечаемых ходом русской жизни.

Чтобы понять ту форму революционной борьбы, к которой прибегает партия, нужно узнать это в прошлом партии и это прошлое имеется. Оно немногочисленно годами, но очень богато опытом. Если вы, господа судьи, взглянете в отчет о политических процессах, в эту открытую книгу бытия, то увидите, что русские народовольцы не всегда действовали метательными снарядами, что в нашей деятельности была мечтательная юность. Если она прошла, то не мы тому виною. Мы, переиспытав разные способы действовать на пользу народа, в начале семидесятых годов избрали одно из средств, а именно – положение рабочего человека, с целью мирной пропаганды социалистических идей. Движение по своим средствам крайне безобидное. И чем оно окончилось? Оно разбилось исключительно о многочисленные преграды, которые встретило в лице тюрем и ссылок. Движение совершенно бескровное, отвергавшее насилие, не революционное, а мирное, было подавлено.

В 1873–1875 годах я еще не был революционером, так как моя задача была работать на пользу народа, ведя пропаганду социалистических идей. Все мои желания были действовать мирным путем в народе, тем не менее, я очутился в тюрьме, где и революционизировался. Непродолжительный период нашего нахождения в народе показал всю книжность, все доктринерство наших стремлений, а с другой стороны, убедил, что в народном сознании есть много такого, чего следует держаться, на чем до поры до времени следует остановиться. Изменился характер нашей деятельности, а вместе с тем и средства борьбы – пришлось от слов перейти к делу.

Вместо пропаганды социалистических идей выступает на первый план агитационное возбуждение народа во имя интересов, присущих его сознанию. Вместо мирного слова мы сочли нужным перейти к фактической борьбе. Эта борьба всегда соответствует количеству накопленных сил. Прежде всего ее решились пробовать на мелких фактах. Так дело шло до 1878 года. В 1878 году впервые явилась мысль о борьбе более радикальной, явились помыслы рассечь Гордиев узел. Все толкало меня, в том числе, на борьбу с правительственной системой. Я участвовал в Липецком съезде. Решения этого съезда определили ряд событий, в которых я принимал участие и за участие в которых состою в настоящее время на скамье подсудимых. Было решено, что социально-революционная партия, и я в том числе, должна уделить часть своих сил на политическую борьбу. Намечен был и путь насильственного переворота путем заговора, с помощью широкой организации революционных сил. Раз была поставлена задача насильственного переворота, задача, требующая громадных организационных сил, мы заботились созиданием этой организации в гораздо большей степени, чем покушениями.

Целью моей жизни было служить общему благу. Долгое время я работал для этой цели мирным путем и только затем был вынужден перейти к насилию. По своим убеждениям я оставил бы эту форму борьбы насильственной, если бы только явилась возможность борьбы мирной, то есть мирной пропаганды своих идей, мирной организации свих сторонников. Мирный путь возможен. От террористической деятельности, я, например, отказался бы, если бы изменились внешние условия».

Софья Перовская возразила прокурору по поводу огульных обвинений народовольцев в безнравственности, жестокости и пренебрежении к общественному мнению: «Кто знает нашу жизнь и условия, при которых нам приходилось действовать, тот не бросит в нас ни обвинения в безнравственности, ни обвинения в жестокости».

Позднее стали известны документы процесса, касающиеся Николая Кибальчича:

«17 марта 1881 года в городе Санкт-Петербурге задержан разыскиваемый по обвинению в государственных преступлениях сын священника Николай Иванов Кибальчич, проживавший по Лиговке, в доме 83, квартире 2, под именем аккерманского мещанина Николая Степанова Ланского, по подложному паспорту на это имя, написанному от аккерманского мещанского старосты.

По предъявлении Кибальчича обвиняемому Николаю Рысакову, он признал в нем того самого «Техника», о котором говорил в своих показаниях как о том лице, которое в конспиративной квартире по Тележной улице, доме 5, давало технические наставления об устройстве и действии метательных снарядов и доставило туда утром 1 марта два снаряда, после Перовской.

Собраны сведения, что в другой квартире Кибальчича в доме 11 по Подольской улице помещалась тайная типография, и что, посещая в течение первой половины 1880 года другую конспиративную квартиру в доме 37 по Подъяческой улице, Кибальчич занимался в ней приготовлением динамита. Своих помощников он называть не желает. На суде Кибальчич показал: «Если бы не мой первый арест, если бы не строгие меры властей по отношении к деятелям, ходящим в народ, то я бы ушел в народ и был бы до сих пор там. Цели, которые я ставил, были отчасти культурного характера, отчасти социалистического, а именно поднять его умственный и нравственный уровень, развить общинные инстинкты и наклонности, которые существуют в народе, до социалистических инстинктов и привычек. Я был остановлен арестом. Если бы обстоятельства сложились иначе, если бы власти отнеслись по-другому, более лояльно к деятельности партии, то ни крови, ни бунта, конечно не было бы. Мы все не обвинялись бы в цареубийстве, а были бы среди городского и крестьянского населения. Ту изобретательность, которую я проявил по отношению к метательным снарядам, я, конечно, употребил бы на изучение промышленного и ремесленного производства, на улучшение способа обработки земли, на улучшение сельскохозяйственных орудий.

Видя обострение борьбы правительства с партией и предвидя, что ей придется прибегать к таким средствам, на которые она раньше не решалась, я решился запастись теми техническими и химическими сведениями, которые для этого нужны. Я перечел все, что мог достать на русском, французском, немецком и английском языках, касающееся литературы взрывчатых веществ и содействовал в этом отношении партии. Я участвовал в покушениях под Москвой, Александровском и Одессой. Всякий раз, когда являлась надобность подготовлять динамит, я участвовал в этом. Чувство справедливости убеждает меня заявить, что в изготовлении метательных снарядов, в изобретении идеи, в приспособлениях участвовал не я один. Это была скорее коллективная работа. Я должен был решить вопрос, какое количество динамита на Малой Садовой должно быть употреблено для того, чтобы, во-первых, достигнуть предположенной цели, а, во-вторых, не принести никакого вреда частным лицам, которые находились бы на тротуаре, а тем более в домах. Я решил этот вопрос.

Я, в числе других социалистов, признаю право каждого на жизнь, свободу, благосостояние и развитие всех нравственных и умственных сил человеческой природы. Отнятие жизни человека является вещью ужасной. Господин прокурор выставил меня и вообще партию лицами, проповедующими террор для террора, выставил лицами, предпочитающими насильственные действия мирным средствам только потому, что они насильственные. Мои личное желание и желание других лиц, – мирное решение вопроса. Что касается того, каким же образом достигнуть того, чтобы эти печальные события больше не повторялись, как верное для этого средства прокурором указывается то, чтобы не давать никаких послаблений, чтобы карать и карать, но к сожалению, не могу согласиться с господином прокурором в том, чтобы рекомендованное им средство привело к желательному результату.

Я написал проект воздухоплавательного аппарата и полагаю, что этот аппарат вполне осуществим. Я представил подробное изложение этого проекта с рисунками и вычислениями. Так как, вероятно, я уже не буду иметь возможности следить за судьбою этого проекта, то я теперь публично заявляю, что проект этот мой и эскиз его находится у моего защитника Герарда».

Перед казнью Николай Кибаличич написал письмо Александру III:

«Я глубоко убежден, что если бы с самого начала социалистического движения была бы предоставлена пропагандистам полная свобода слова, то от этого выиграли бы все общественные элементы нашей страны: и социально-революционная партия, и народ, и общество, и даже правительство. С какой точки зрения ни посмотреть на преследования социалистов, они принесли всем один лишь неисчерпаемый вред. Поэтому первое практическое заключение для русских государственных людей, желающих блага родине, может быть только следующее: нужно навсегда оставить систему преследования за пропаганду социалистических идей, нужно вообще дать стране свободу слова и печати.

Одна воля Вашего величества может сделать то, что в других государствах может быть достигнуто лишь путем страстной борьбы, насилий и крови. Против царя – социального реформатора – немыслима никакая крамола. Царь, силой своей власти осуществляющий в действительности народные желания и интересы, имел бы в революционерах не врагов, а друзей. И социальная партия, вместо работы разрушительной, сделавшейся ненужной, принялась бы тогда за работу мирную и созидательную на ниве своего родного народа.

Возможны лишь два пути выхода из настоящего положения: или поголовное истребление всех террористов, или свобода, которая является лучшим средством против насилия. Но истребить всех террористов немыслимо, потому что их ряды постоянно пополняются свежими силами, готовыми на любое самопожертвование для целей партии. Остается лишь путь свободы». Письмо Кибальчича эсеры давали читать всем вступающим в партию новым членам, чтобы у них не было иллюзий в отношении монархии.

Проект изобретенной Кибальчичем ракеты так и пролежал до 1917 года в материалах процесса. В силу своего отрицательного профессионализма монархическая власть не интересовалась новыми открытиями и движениями науки. То, что благодаря изобретениям, подобным ракете Кибальчича, может измениться история человечества, возможность войн уменьшится, будут спасены миллионы людских жизней, будут найдены эффективные пути развития государства и улучшена жизнь и благосостояние народа, самодержавие не волновало. Ему было все равно.

29 марта 1881 года Особое присутствие Сената приговорило народовольцев-первомартовцев к смертной казни через повешение. Родственники приговоренных обратились к властям о последнем свидании. Матери Софьи Перовской ответили: «С момента вынесения приговора ваша дочь считается мертвой, и потому никаких свиданий не полагается». При личной встрече полицейский чиновник с удовольствием ответил матери Перовской, что теперь она увидит дочь только в гробу. Это тоже было неправдой.

Ранним утроим 3 апреля 1881 года на двух черных платформах, на три метра поднятых над землей, под охраной пятнадцати тысяч жандармов, полицейских и солдат, Андрея Желябова, Софью Перовскую, Николая Кибальчича, Тимофея Михайлова и Николая Рысакова через весь Петербург повезли казнить на Семеновскую площадь. Им связали руки в нескольких местах и привязали к столбам на платформах. «Больно!» – сказала Перовская, когда ее связывали. Палач улыбнулся: «Ничего, еще больнее будет». Журналисты писали: «Кибальчич и Желябов очень спокойны. Михайлов бледен, но тверд. Лицо Рысакова мертвенно бледно. Софья Перовская высказывает поразительную силу духа. Щеки ее сохраняют даже розовый цвет, а ее лицо, неизменно серьезное, без малейшего следа чего-нибудь напускного, полно истинного мужества и безграничного самоотвержения. Ее взгляд ясен и спокоен. В нем нет и тени рисовки».

Чтобы не было слышно возможных выкриков первомартовцев, всю дорогу и всю казнь громко били сотни барабанов. На Семеновской площади было много народа, среди которых находились народовольцы, считавшие, что если казнимые их увидят, им будет легче умирать. Были студенты и рабочие. За приветственные крики пятерым осужденным полиция арестовала несколько человек. Одна из свидетельниц проезда платформ позднее писала: «Это было одно мгновение, но такое, которое навсегда запечатлевается в мозгу, точно выжженное каленым железом. Они прошли мимо нас не как побужденные, а как триумфаторы, – такой внутренней мощью, такой непоколебимой верой в правоту своего дела веяло от их спокойных лиц. Я ушла с ярким и определенным сознанием, что их смерть – только великий этап на путях великой русской революции и что ни грохот солдатских барабанов, ни тяжелая пята реакции не заглушат и не остановят грядущей грозы и бури!»

Вокруг поднятого на несколько метров эшафота было много казаков, конных жандармов. За каре сплошной стеной стояла огромная толпа. Осужденные не давали предсмертных признаний, не плакали, не раскаивались, не просили помилования. Они ничего не говорили, понимая, что их не услышат сквозь барабанную дробь. Вешать начали в восемь часов тридцать минут утра. По декабристской вешательной традиции Тимофей Михайлов дважды срывался, но его все равно довесили. Всех возмущавшихся тут же арестовали. Прождав положенные двадцать минут, во время которых вешаемые вдруг могли ожить, – так почему-то считалось, трупы сняли, положили в черные гробы и под большим конвоем увезли с места казни. На следующий день официальные газеты публиковали все мыслимые и немыслимые подобности казни. Иностранные корреспонденты с ужасом писали Европе: «Мы видели десятки казней на Востоке, но такой живодерни не видели нигде и никогда. Казнь пяти государственных преступников, каждый, кто ее видел, назовет самым отвратительным зрелищем, которое ему приходилось видеть. Среди офицеров и чиновников выражения гнева и отвращения к тому, как происходила казнь, были сильны и всеобщи. Все было мучительно в высшей степени для всех участников и зрителей». Шотландские газеты писали: «Если даже десятая часть из того, что нам рассказывают о российской монархии верно, то социальное и политическое положение в России поистине невообразимо. Самодержавие безрассудно. Революция, если она грянет, будет ужасна».

Журналисты часто бывают провидцами. Император Александр III входил в историю, как «командир апрельского ужаса». Он почему-то думал, что победил, но короноваться не спешил. Ему донесли, что перед казнью Софья Перовская просила партию беречь Веру и Наума. Царь не знал, что это Фигнер и Суханов, но догадывался, что ему надо бояться. Александр III боялся, и правильно делал. Россия и Европа читала стихотворение в прозе какого-то автора, укрывавшегося под псевдоним, посвященное Софье Перовской:

«Русская светлая девушка стояла перед угрюмой мглой.

«Знаешь ли ты, что тебя ожидает холод, голод, ненависть, насмешка, презрение, обида, тюрьма, болезнь и смерть, отчуждение, полное одиночество и страдания от врагов и друзей?»

«Знаю. Я готова на безымянную жертву. Мне не нужно ни благодарности, ни сожаления, ни имени. Я готова войти к тебе».

На следующий день после казни Исполнительный Комитет из восьми оставшихся на свободе человек во главе с Верой Фигнер и Николаем Сухановым, сообщал подданным Российской империи:

«Третьего апреля около девяти часов утра на Семеновском плаце в Петербурге приняли мученический венец социалисты: крестьянин Андрей Желябов, дворянка Софья Перовская, сын священника Николай Кибальчич, крестьянин Тимофей Михайлов и мещанин Николай Рысаков. Суд над мучениками творили царские сенаторы, приговор диктовал император Александр III, он же утвердил его.

Итак, новое царство вполне обозначилось – престол орошен кровью борцов за народные права. Пусть так! Со своей стороны над свежей могилой наших товарищей мы всенародно подтверждаем, что будем продолжать дело освобождения России. На этом пути не остановят нас виселицы, как не остановили они в прошлое царствование целый ряд бойцов. Судя по событию 3 апреля верховная власть выбрала путь управления страной – путь обращения к палачу. Пусть так! Исполнительный Комитет заявляет теперь же, что реакционная политика, по традициям Александра II, неизбежно приведет к последствиям, еще более пагубным для правительства, чем 1 марта.

Исполнительный Комитет обращается с призывом ко всем, кто не чувствует в себе инстинкта раба, кто сознает свой долг перед страждущей Родиной, – сомкнуть свои силы для предстоящей борьбы за свободу и благосостояние Русской Земли!

Исполнительный Комитет.

4 апреля 1881 года.

Летучая типография «Народной воли».

Победоносцев сказал Александру III, что революционеры уничтожены, а на либералов надо самодержавно прикрикнуть, часть репрессировать, часть столкнуть лбами. Они начнут биться друг с другом и писать доносы власти. Угрозы власти больше нет. Император милостиво кивал. Он еще не знал, что время его правления в России назовут «Подлые годы». Из сорока лет, которые революционеры дали для существования произвольной империи, с октября 1877 года прошло уже четыре года. Самодержавная власть думала, что все закончилось. Она ошибалась. Как всегда.

Победоносцеву не удалось представить народовольцев какими-то извергами и палачами. В Европе готовились и выходили биографии Желябова и Перовской, собирались фотографии репрессированных народовольцев и материалы по истории и деятельности партии. Революционерка Катерина Брешковская писала о Николае Кибальчиче: «Он представляя собой яркий образец чистой души и сильного ума, замкнутого в скромную, обычную оболочку. Одна мысль владела им: необходимо дать могучее орудие в руки борцов. Он всего себя посвятил этому делу и, выполнив свою задачу, спокойно простился с жизнью». Сочувствие европейского и большей части российского общества давно было на стороне «Народной воли».

Александр III сидел в Гатчине, почти не выходя оттуда, и готовил манифесты о дальнейшей жизни империи. Улицы Петербурга с утра до ночи были забиты полицейскими в штатском, дворниками, хозяевами лавок, магазинов, кофеен, трактиров, знавших многих народовольцев в лицо. 1 апреля был арестован Григорий Исаев, опознанный на улице лавочником. Он был хозяином конспиративной квартиры на Вознесенском проспекте вместе с Фигнер, на которой проходили советы Исполнительного Комитета. В квартире-штабе «Народной воли» хранились шрифты, типографские запчасти, детали и взрывчатые вещества из динамитной мастерской, находилось паспортное бюро партии, большое количество нелегальной литературы. Утром 2 апреля в градоначальстве несколько тысяч петербургских дворников прошли мимо Исаева, чтобы указать квартиру, где он жил. Через полчаса после начала опознавания, о нем сказали Вере Фигнер, и с помощью трех морских офицеров она успела вынести почти центнер динамита и все партийные материалы. Дворники опознавали Исаева весь день и ночь и утром 3 апреля была установлена квартира на Вознесенском проспекте. Усиленная группа жандармов выехала на проспект и ворвалась в квартиру, где стоял еще горячий самовар – Фигнер покинула пустой штаб партии час назад и успешно была переправлена в Одессу. Воодушевление среди оппозиции после 1 марта было огромное, многие ждали перемен. Вера Фигнер вспоминала: «Все мы были одушевлены желанием воспользоваться горячим временем для организационных целей партии. Мы видели вокруг себя сильнейший энтузиазм. Смиренно сочувствующие люди, пассивные и индифферентные, расшевелились, просили указаний, работы, всевозможные кружки приглашали к себе представителей партии, чтобы предложить свои услуги. Успех был опьяняющий. Тот, кто не пережил с нами периода после 1 марта, никогда не составит себе понятия о всем значении этого события для нас, как революционной партии». Теперь противостояние монархии и «Народной воли» подходило к своему завершению.

В Гатчине, откуда новый царь впервые выехал только в середине мая 1881 года, один за другим шли совещания правительства. Обсуждали предложения М. Лорис-Меликова:

«Великие реформы представляются до сих пор отчасти незаконченными, а отчасти не вполне согласованными между собой. Многие важнейшие государственные вопросы, давно уже решенные державной волей, остаются без движения в канцеляриях разных ведомств.

Ввиду изложенного ясно, что призвание общества к участию в разработке необходимых для настоящего времени мероприятий есть именно то средство, которое полезно и необходимо для дальнейшей борьбы с крамолой. При этом очень важен лишь способ осуществления этой мысли.

По моему глубокому убеждению, для России немыслима никакая организация народного представительства в формах, заимствованных с Запада. Эти формы не только чужды русскому народу, но могли бы даже поколебать все основные его политические воззрения и внести в них полную смуту, последствия которой трудно предвидеть. Также мне представляется далеко не своевременным и образование у нас земской думы или земского собора. Это было бы опасным опытом возвращения к прошедшему.

Следует остановиться на учреждении в Санкт-Петербурге временных подготовительных комиссий, с тем, чтобы их работа была подвержена рассмотрению с участием представителей от земства и некоторых значительнейших городов. Число комиссий должно быть две – административно-хозяйственная и финансовая, которые должны заниматься следующими предметами:

а) преобразование местного губернского управления, в видах точного определения объема прав и обязанностей его, приведение административных учреждений в соответствие с судебными учреждениями и потребностями управления;

б) дополнение положений 19 февраля 1861 года выяснившимися потребностями крестьянского населения;

в) изыскание способов к прекращению обязательств бывших крепостных крестьян к своим помещикам, к облегчению выкупных крестьянских платежей в некоторых областях;

г) пересмотр земского и городового положений;

д) организация правительственных запасов и вообще системы народного продовольствия;

у) меры по охранению скотоводства.

Программа занятий финансовой комиссии: податный, паспортный и другие вопросы должны определяться Вашим Императорским Величеством.

Составленные подготовительными комиссиями законопроекты по указанию верховной власти подлежали бы предварительному внесению в общую комиссию, которая должна образовываться под председательством особо назначенного лица, с призывом выборных от губерний, в которых есть земские учреждения, а также от некоторых значительнейших городов, по два от каждой губернии и города.

Рассмотренные, исправленные и одобренные общей комиссией законопроекты подлежали бы внесению в Государственный совет, с заключением по ним министра, к ведомству, которого они относятся. Для облегчения Государственного совета в предстоящих ему работах, быть может, Вашему Величеству будет благоугодно повелеть призвать и в состав его с правом голоса от десяти до пятнадцати представителей от общественных учреждений, обнаруживших особенные познания, опыт и выдающиеся способности.

Работа не только подготовительных, но и общей комиссии должна бы иметь значение исключительное совещательное, и ни в чем не изменяющее существующего ныне порядка возбуждения законодательных вопросов и их рассмотрения в Государственном совете.

Состав общей комиссии будет каждый раз предуказываем высочайшей волей, причем комиссия получит право заниматься только предметами, предоставленными ее рассмотрению. Подготовку материалов к работе комиссий можно закончить к осени 1881 года.

Такое учреждение должно дать правильный исход заметному стремлению общественных сил к служению престолу и отечеству, неминуемо внесет в народную жизнь оживляющее начало и предоставит правительству возможность пользоваться опытностью местных деятелей, ближе стоящих к народной жизни, чем чиновники центральных управлений.

Неудовлетворение этих отношений в настоящее время будет неминуемо иметь последствием если не полное охлаждение, то по меньшей мере равнодушие к общественному делу, представляющее, как указал прискорбный опыт истекших лет, самую удобную почву для успеха анархической пропаганды».

Константин Победоносцев заявлял и заявлял, что новые для народа понятия об отношении подданных к власти, управляемых к управляющим не только не успокоит умы, но и породит новые волнения: «Нам и без того волнений довольно – надо сначала их успокоить». Он говорил на всех совещаниях и во всех салонах, в прессе, что народ ждет от нового государя твердой властной руки, способной успокоить расшатанное внутреннее управление, а не умалять эту власть предоставлением обществу давать свой отзыв по вопросам, по которым его мнение никогда не спрашивалось. Министр почт и телеграфов заявил, что «в прочитанном проекте принцип самодержавия попирается ногами, и его обсуждение – это нарушение присяги». М. Лорис-Мелитков тут же ответил: «Если бы я только заметил в ком-нибудь желание ограничить самодержавие, я бы его убил. Если бы я не мог убить его, я убил бы себя. Эти вопросы, которые должны обсуждать комиссии, ныне обсуждаются обществом, но решаются в канцеляриях. Пусть же они будут вынесены на свет Божий и решаются не наемными людьми, служащими за жалование, а людьми, выбранными землею». Министр почт ответил, что разнузданные газеты и журналы требуют конституцию, стремясь с нигилистами разрушить государство, и уступать им нельзя.

Министр финансов поддержал Лориса, заявив, что созыв подготовительных комиссий есть самая слабая реформа, а все ранние были сильнее: «Нас заедает канцеляризм. Мы выросли в нем, им воспитывались и так с ним сжились, что всякое живое, свежее слово, сказанное выборными людьми русской земли, нам противно. Мы боимся его и довольно основательно, потому что оно раскроет наши грехи и не даст нам возможности грешить в будущем. Я здесь слышал заявление, будто теперь не время заниматься подобными реформами. Когда же время? Не рано, а поздно мы обсуждаем этот вопрос. Если бы покойный государь обнародовал указ хотя бы 19 февраля, может быть, не случилось бы и страшного несчастья 1 марта. Подписать указ о комиссиях, это значит сразу укрепить самодержавие на многие века».

Военный министр заявлял, что предстоящая реформа – это лучший залог благосостояния государства: «Я надеюсь, что уже не буду переживать тех тяжелых минут, как три года назад, когда русская армия своим штыком, выкованным в стране абсолютизма, расчищала путь для конституции Болгарии».

Председатель Кабинета министров объявлял, что Россия еще не имеет права называться европейской державой и что недоверие к ней Европы совершенно понятно: России чужды учреждения, без которых Европа не мыслит и не понимает государственной жизни: «Россия не может идти назад, не может ожидать какого-то иного пути, чем тот, которым шли все истории человечества. Если мы дорожим западноевропейской цивилизацией, нам следует подражать учреждениям западных государств, а не деспотиям восточных стран. Говорят, русское общество, русский народ еще не дозрели до самостоятельной деятельности. Я спрошу, был ли английский народ развитее русского, когда пятьсот лет назад уже пользовался свободными учреждениями?»

Министр внутренних дел заявлял, что обвинение газет и журналов в разнузданности несправедливо: «Пресса за последние годы восставала против расхищения государственного достояния, указывала правительству много зол и служила лучшей охранительницей законов, нарушителей которых она клеймила и позорила».

За создание подготовительных комиссий проголосовали председатель кабинета министров Валуев, министр внутренних дел Лорис-Меликов, военный министр Милютин, министр финансов Абаза, министр народного просвещения Сабуров, министр юстиции Набоков, министр двора Адлерберг, министр иностранных дел Гирс. Против был обер-прокурор Синода Победоносцев, поддержанный министром почт Маковым и членом Государственного совета Строгановым. Император Александр III встал и объявил кабинету министров: «Большинство высказалось, чтобы предложение о созыве подготовительной комиссии из выборных всех сословий для блага государства было приведено в исполнение. Я согласен с большинством. Министр внутренних дел изготовит указ согласно замечаниям, сделанным нами»,

Министр внутренних дел вместо подготовки манифеста о комиссиях вместе со всеми своими сторонниками был отправлен в отставку, а 29 апреля 1881 года подданные читали написанный рукой Победоносцева манифест о незыблемости самодержавия в России: «Посреди великой скорби глас Божий повелевает нам стать бодро на дело правления, с упованием на божественный промысел, с верой в силу и истину самодержавной власти, которую мы призваны утверждать и охранять для блага народного от всяких на нее поползновений. Необходимо искоренение гнусной крамолы, позорящей русскую землю, необходимо водворение порядка и правды. А на нас возложили священный долг самодержавного правления».

Народовольцы тут же назвали манифест «ананасным». В ответ помощник Победоносцева редактор «Московских ведомостей» М. Катков в своей газете написал: «Встаньте! Правительство идет!»

Александр III под давлением Победоносцева решил, что будет придерживаться твердого курса, но еще не был уверен в своей самодержавной победе над Исполнительным Комитетом, который начал искать террористов-одиночек в придворных и военных кругах для покушения на царя в Гатчинском замке. В Петербурге народовольцы уже не могли ходить по улицам из-за возможного опознания и ареста. В. Фигнер, Н. Суханов, Л. Тихомиров, А. Корба, М. Грачевский, А. Якимова, П. Теллалов, М. Ошанина приняли решение о переезде Исполнительного Комитета в Москву, где готовилась и готовилась коронация Александра III. В Москве было так же опасно, как и в Петербурге, но готовить атаку на царя народовольцы продолжали несмотря ни на что. Газеты империи писали, что в Москве ко всем дворцам ведутся минные подкопы, а москвичи перестали покупать сыр, в кругах которых революционеры переправляли в древнюю столицу динамит.

В Москве одновременно работали почти пятнадцать членов Исполнительного Комитета «Народной воли», включая новых, оставшиеся в Петербурге приезжали к ним для координации действий. Ошанина сообщала в Одессу Фигнер: «Оправляемся от тяжелых потерь и вскоре будем столь же сильны, как прежде». В Москве не было таких сильных революционных традиций, как в Петербурге, центре империи с сосредоточением интеллекта, газет, журналов, студентов, рабочих. Народовольцы пытались сделать Москву революционной столицей России, не имея тех духовных и материальных ресурсов, которые были в столице империи. В Одессе активно действовала Вера Фигнер, в Петербурге до лета 1881 года еще держалась типография «Народной воли», активно работали ее студенческие группы. Военная организация действовала на севере и на юге империи. Чаша весов, на которых находились Александр III и Исполнительный Комитет, продолжали равномерно раскачиваться.

29 апреля 1881 года, в день обнародования «ананасного» манифеста, Победоносцев отправил Александру III несколько писем о том, как он спорил с либеральными министрами, совсем не того ожидавшими от императора:

«Хочу доложить Вашему Величеству, что нравственное Ваше отношение к этому делу и к министрам совершенно незыблемо, и напрасно они хотели бы выставить, что Вы как будто нарушили какой-то мнимый завет Ваш с ними. Никакого завета в этом смысле не было. Он существует в их соображении.

Я сказал бы им: если вы столь легкомысленны, что обижаетесь, то вам еще хуже. Вы не конституционные министры. Какое право имели бы вы требовать, чтобы государь обращался в важных случаях к народу не иначе, как через вас или по совещании с вами. Он считает себя самодержавным государем и хочет иметь к народу прямую волю и прямое слово.

Я убежден, что своей политики они не переменят, и отношение Лориса в Вашему Величеству не станет искреннее. Для Вас всего важнее, чтобы у власти были люди, которым Вы верите. Если они захотят о желании отойти от дел, ради Бога, Ваше Величество, не удерживайте их. Если не будет на ту минуту готовых людей на их место, – это не беда. Можно подготовить и удовольствоваться не первый раз временными. Важнее всего, чтобы поле было расчищено, чтобы не было людей с раздраженным и раздразненным самолюбием, преследующих свои цели. Нельзя забывать, что в этой игре отчасти еще до сих пор есть еще человек с раздраженным властолюбием, – Великий князь Константин Николаевич. Время, в которое мы живем, – смутное время. Опасно оставлять у кормила правления людей, потерявших голову.

Вашему Величеству необходимо появиться в Петербурге. Постоянное, безвыездное пребывание Ваше в Гатчине возбуждает в народе множество слухов самых невероятных, но тем не менее принимаемых на веру. Нынче из народа уже спрашивали, правда ли, что государя уже нет на свете и что это уже скрывают.

Время такое. Я не успокоюсь, пока здесь еще остается граф Лорис-Меликов, и Абаз, и Великий князь Константин Николаевич. Дай Бог, чтобы все они ушли и разъехались как можно скорее».

Победоносцеву многие вельможи не подавали руки, понимая, что он уродует историю России, но ему было все равно.

Народовольцы пытались внедрить своих агентов в царскую охрану в Гатчинском дворце, которую с марта 1881 года возглавлял сорокалетний граф Воронцов-Дашков, бывший студент Московского университета, корнет лейб-гвардии Конного полка, флигель-адъютант, участник боевых действий на Кавказе и в Туркестане, начальник штаба Гвардейского корпуса, генерал-адъютант, генерал-лейтенант, участник Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Придворные и вельможи еще в 1880 году пытались создать подобную «Народной воле» тайную лигу, которая такими же подпольными методами собиралась защищать нового императора. Тайная лига сначала называлась «Добровольной охраной», а затем «Священной дружиной». Позднее она даже начала переговоры с Исполнительным комитетом о перемирии, о том, чтобы «Народная воля» не препятствовала императору Александру III короноваться в Москве без динамита и подкопов. Это произойдет к концу 1881 года, но летом этого же года в Петербурге и в империи царил хаос. 22 июля вышел тиражом в несколько тысяч подготовленный Львом Тихомировым «Листок «Народной воли», разошедшийся по всему государству:

«Смута царит в нашем отечестве. Мы переживаем грозный поучительный момент русской истории. Много перемен принес с собой этот великий день 1 марта со всеми своими последствиями. Наши коренные задачи, ничем не заслоняемые, становятся в силу этого прямее и шире, намечаются более глубокие и настоятельные цели. Наблюдение над жизнью общества и народа за последние месяцы дало нам громадный опыт и в высшей степени полезные указания, укрепило нашу уверенность в правильной постановке революционного дела, в целесообразности избранного нами пути. Теперь приобретают особенный интерес доводы, подтверждающие основные положения нашей программы, как с научной, теоретической стороны, так и на основании русской жизни и истории.

В начале нового царствования всякий совестливый человек, подавляемый массой нелепых предначертаний, живя газетными толками и новостями, невольно падал духом, задыхался в полной атмосфере беззастенчивой лжи, полного забвения идеалов, попирания элементарного чувства порядочности. Дикая брань, фарисейское лицемерие, сознательная клевета восстали в защиту престола. Газетные писаки конкурировали в нелепостях. Один предлагал проект ношения верноподданных крестов, которые потом расплавлялись бы на груди крамольников. Другой рекомендовал обратить городских жителей поголовно в шпионов одного за другим, с круговой порукой в благонамеренности, ссылаясь на народность такого обычая. Третий апеллирует к рыцарям Сенной площади и Охотного ряда. Славянофил Самарин открывает причину народной нищеты и государственной неурядицы в избытке земли у мужика. Славянофил Аксаков выдает византийское и татарское наследие за основу русского духа, а своей практической деятельностью в качестве директора банка и народного паразита указывает на биржевые операции как на единственное благо, которое нам стоит заимствовать у Запада. Кажется, никогда еще рабьи инстинкты и холопское нахальство не выползали на свет божий в такой омерзительной наготе, с таким свирепым бахвальством невежества. За человека страшно. Зрелище повального безумия гнетет душу, приходится завидовать даже логике сумасшедшего дома. Поистине, Бог захотел наказать людей и отнял у них разум.

Но не следует забывать, что действие происходит в России: гром, исходящий от нашего бессильного, изолгавшегося культурного обывателя, махающего картонным мечом, никому не страшен, и ни к чему громовержца не обязывает. Это кулак всех оттенков инстинктивно ополчается за свои животы. Это – в смысле общественной деятельности – импотенты, жалкие в своих потугах, люди без веры, без идеалов, истасканные нравственно и физически, привыкшие утробно жить и действовать. Это надоедливые попрошайки, рассчитывающие раболепием добиться маленьких фикций правового порядка, принявшие на себя непосильное обязательство задушить действительную свободу. Все это – смрадное испарение гнилого болота, потревоженного событием 1 марта. Зловоние ошеломляет на минуту непривычного человека и застилает перед ним истинную картину происшедших перемен, которые мы и постараемся обсудить, предварительно остановившись на личности нового царя и мерах правительства.

1865 год застал двадцатилетнего Александра Александровича врасплох, совсем неготовым к трудному поприщу будущего монарха. Для него тогда разом открылись две вакансии: наследие престола и невеста умершего наследника, освободившиеся за смертью первого жениха. Поневоле пришлось принять то и другое, и будучи в летах, кое-чему и кое-как поучиться. 1877 год соблазняет наследника перспективой подвигов и победных лавров, и он отправился на театр военных действий, чтобы всю войну просидеть с генералом Ванновским под Рущуком в «тихом и безмолвном житии», во имя свободы славян [дальнейший текст в документе уничтожен – М. и А.].

Вместе с новым царствованием перед нами развертывается любопытная страница комедии всемирной истории. Состав столичного муниципалитета, накануне требовавшего конституции и отмены административной ссылки, в марте формулируется в дворницкую и сыскную команду. Председатель местного совета двадцати пяти главных, полицейский Баранов, в который попали и ректор университета Бекетов и журнальный антрепренер Краевский, придумывает нелепые меры, делающие невозможным существование мирных обывателей. Только что объявленные распоряжения отменяются. Действие скандального совета становится не гласным, то есть совет фактически закрывается. Является предложение снабдить городовых снарядами для задержания злоумышленников. Едва ли удастся правительству смелый замысел превращения улиц в застенки, но в данном случае важно отметить хотя бы намерение. Для обывателей официальным лозунгом выставляется безмолвие. Попечение об охране неприкосновенности царской особы поглощает собой все. Воронцов-Дашков в непрестанных хлопотах теряет голову и ломает себе ноги. Сочиняются молитвы об истреблении крамолы супостатов. Взамен ожидаемой конституции выходит манифест о большем утверждении самодержавия. Своре охранников и сатрапов поручается водворение веры и нравственности, искоренение неправды и хищения, – призыв, равносильный для полиции самоубийству, задача, перед одной постановкой которой бледнеет рассказ о гоголевской унтер-офицерской вдове. Где же инициатор этих мер? Кто стоит за спиною [далее текст утрачен – М. и А.].

Нет, ни антиминные канавы перед дворцами, ни войска, ни молитвы, ни полиция не успокаивают государя, не по себе ему в Петербурге, и вот он в марте же наперекор стихиям спешит на дачу в Гатчину. Здесь дышится легче. Здесь так уместно набрать себе сподручных молодцов. Здесь безмолвие нарушается лишь приемом депутаций лакеев и кучеров, приказчиков и лабазников. Вдруг умилительную гармонию обрывает божья гроза, так некстати разразившаяся и почти над самым дворцом. Приходится перекочевывать в Петергоф, решившись на самое смелое предприятие – поохотиться, разгуляться после гатчинского затвора. Но божеское попущение и тут следует по пятам государя: начинаются лесные пожары. Ах, зачем это небо не является на свисток полиции и даже явно обнаруживает наклонность терроризировать.

Изголодавшемуся, обнищалому народу, ждущему передела земли, преподносится к Пасхе бесценный подарок в виде синодского указа, составленного на тему о крамоле. Народ отвечает смутным брожением, вылившимся в еврейский погром. Начинается правительственная расправа. Сверх обычных усмирений войсками и строгих судебных кар царь не задумывается санкционировать публичное сечение мужиков на городских улицах и площадях – единственная осязаемая царская милость. Одновременно с этим во дворце происходит прием еврейской делегации, которой государь заявляет, что движение против евреев дело социалистов. Тот же характер до конца выдерживается и во всех других мерах, вернее преступлениях правительства.

Начало царствования ознаменовывается казнью наших дорогих товарищей, в том числе Перовской, первый у нас случай исполнения смертного приговора над женщиной. Этого мы не забудем. Общая молва говорит о пытках после суда. Не решаемся подтвердить слух, не имея для того положительных доказательств. Далее следуют драконовские приговоры по делу Щедрина и других в Киеве, Старынкевича в Москве. Процесс ведется без судебного следствия, без прений, без защиты, без слова подсудимого, который за передачу гимназисту прокламации, подводится под смертную казнь и из снисхождения приговаривается к двадцати годам каторги. Назовем имена не в меру услужливых исполнителей правительственной травли: прокурор Моравский оспаривает лавры у одесского Стрельникова, генерал Бернов, полковник Бертенев, гимназические надзиратели Бородин и Галли. Нечего говорить о ежедневных преследованиях печати, стеснения земств, отсрочке открытия университетов в Томске и Тифлисе, технического института в Харькове, о репрессиях, обрушившихся на Петербургский и Московский университеты и на Казанский ветеринарный институт.

Не идет в разрез с общим тоном и дипломатия. Первым шагом в это области был вопрос об уничтожении политического убежища, встретивший деятельную поддержку только со стороны Германии. Затем несчастная Болгария, уже испытавшая прелесть некоторых русских порядков, обрекается в жертву тупоумию нового царя. Едва вступивший на престол, Александр III благословляет немцев Баттенберга и Эрнрота душить свободу Болгар.

Вот действия правительства, находящегося в состоянии невменяемости. Роковой приговор истории дамокловым мечом тяготеет над правительством Александра III, готовит его царствованию позорный финал.

Как постановка революционных задач, так и приемы борьбы всегда чужды рутины и верны вечно меняющимся условиям жизни. Для революционной партии настала пора более широкой и плодотворной работы. Результаты 1 марта далеко превзошли самые смелые наши ожидания. В народе нарождаются и зреют новые настроения. Известно, с каким сочувствием было принято объявление о 1 марта в значительной части крестьянства, рабочей среды и кое-где в войске. Сообщения, полученные нами из многих мест России, говорят о пробуждении народного сознания. Эти сведения отчасти по неудобству огласки, отчасти по своей отрывочности, не могут еще составить цельной картины, но дают нам право заключить, что близится время, когда народ выйдет из состояния глухого брожения, хронических надежд и разрозненных вспышек для совместной, сознательной борьбы с ясно назначенным врагом. Победа 1 марта повышает активность народного характера, поднимает дух протеста. Народ начинает сознавать фикцию идеи царизма и заменяет ее то смутным пока представлением о какой-то другой силе, действующей в его интересах, то прямым признанием своей солидарности с социалистами.

Напрасно кастраты мысли указывают нам на беспочвенность наших требований, на бесплодность наших усилий. Так ли это? Россия за последние четыре года пережила столько, сколько другой народ не переживает и в полстолетие. Смеем думать, что эти перемены в большей части куплены кровью наших мучеников. Зарождающиеся общественные требования служат слабым эхом наших требований.

Вопрос о бесправии и безысходной нищете народа выдвинут на очередь и поставлен ребром деятельностью социалистов-революционеров. Правда, тяжела наша борьба, при ужасающем неравенстве материальных сил, она ведется при нечеловеческих условиях. Но неужели безрассветная тьма невежества, полное бесправие и пришибленность личности и общественных групп, вырождение задавленного и ограбленного народа, официальный идеал скотоподобия, беспробудная апатия общества, безграничный произвол и деспотизм власти, – неужели все это недостаточные стимулы для неотложной борьбы с условиями, порождающими такой порядок вещей? Правда, в некоторой части общества вспыхивает ярая злоба против нас. Но именно эта злоба доказывает, что удары направлены по назначению, что враг чует серьезную, неминуемую опасность. Препятствия удвоят нашу энергию. На смену выбывших из строя борцов, которые все самоотверженно пали при исполнении святого долга служения свободе и счастью родины, приходят новые силы, готовые с той же страстью продолжать революционную работу во имя великой идеи, служащей нам путеводной звездой, неистребимой идеи воплощения правды и справедливости в общественных отношениях. Перед нами более трудная, но зато и более благородная задача. Организация революционной боьбы расширяется и крепнет, готовясь нанести решительный удар врагу.

Из деревни сообщают, что в народном настроении можно отметить две характерные черты, а именно: никакого сочувствия к личности покойного государя, никакого к нему сожаления и смутное ожидание каких-то перемен в своей жизни. Чувствуется, что в народе совершается брожение, что повысился уровень его общественности, что его ум и чувство словно вышли из обыденной колеи спокойного отношения к своей судьбе и к окружающей жизни.

В народе живет еще царь, как его доброжелатель, но народ совсем изверился в его силе, в его инициативе. Последнее десятилетие и в особенности два года деятельности революционной партии сделали свое дело. Революционная деятельность постепенно разрушала старые фикции и создавала идеи, более соответствующие действительной жизни. В народе сложилась уверенность в существовании людей, простых смертных, заботящихся о народном счастье. Это великая заслуга, которой может гордиться русский революционер. Этой сложившейся в народе идее принадлежит в будущем великая роль, и степень ее распространения в народе, быть может, определит исход революционной борьбы.

Непосредственно после 1 марта началось простое нападение со стороны правительства. Ошеломленное и разъяренное, оно кинулось искать врага по улицам и домам Петербурга. Кто пережил в Петербурге дни, наступившие после 1 марта, не забудет зрелища бесчисленных правительственных агентов, шпионов и полицейских, рыщущих по городу, высматривающих, выслуживающихся и хватающих. Без преувеличения можно сказать, что в то время брали людей, потому что они шли, потому что стояли, потому что взглянули, потому что не посмотрели. При такой системе арестов можно было, конечно, при большом числе невинных захватить и множество опасных лиц. Партия, нанесшая правительству решительное поражение, не была приготовлена отразить бешенное нападение. Аресты велись и в провинции с довольно значительным счастьем для правительства. Но как бы ни был велик урон партии, она быстро заживляет свои раны. И теперь уже, в момент, когда пишутся эти строки, погибшие заменены новыми людьми, одушевленными примером товарищей-героев.

В Петербурге арестованы: 28 ноября А.Д. Михайлов (нелегальный); 11 января Г.М. Фриденсон (нелегальный), А. Баранников (нелегальный), на его квартире Клеточников, агент Третьего отделения, и Н. Колодкевич (нелегальный); 13 января Л. Златопольский. В феврале арестованы: рабочий Василий Меркулов; 27 февраля М. Тригони и А. Желябов (нелегальный); 1 марта Н. Рысаков (нелегальный), 2 марта в булочной Исакова – Орлов (нелегальный), 3 марта Геся Гельфман (нелегальная), Тимофей Михайлов (нелегальный).

После 1 марта арестованы: на Пороховых заводах обер-фейерверкеры Иванов и Филиппов, Осипович и пять человек на заводе; бухгалтер фабрики Мура Ф. Люстич, сын бывшего смотрителя тюрьмы Петропавловской крепости Н. Богородский, семейство Решко, в их квартире студент Иванов. 8 марта арестована Софья Перовская (нелегальная), 15 марта – А. Иванов-Писарев (нелегальный), 16 марта Н. Кибальчич (нелегальный), 17 марта М. Фроленко, воспитанник школы правоведения А. Тырков, поляки Богушевич и Лясковский, фельдшер Попович, студенты Медико-Хирургичсекой академии Тычинин, Цедзельский, Лодзинский, Доброхотов, Дубровин, Ильин, Глазко, Еленковский, Матвеев, Беляев; студенты университета Переляев, Россиков, Перов, Панин, Машковцев, Шамшин, Устимович, Левченко, Черемшанский, Удинцев, Попов, Калиноградский, Горбачев, Волькеншнейн, Колитовский, Расторгуев, Тенишев, Норкевич, Вороновский, Попович, Знаменский, Урсинович, Маркозов, Эйхорн, Троицкий, Ферсор, Вольшинский, Черняховский, Вериго, Вишневский, Рождественский; студентки медицинских курсов Штенко, Чернявская, Левандо, Франк; студентки Бестужевских курсов Цылеева, Смичевская, Лебедева, Бердичевская, Юркевич, Лазарева, Малахова, студенты Тринкель и Гаусман, четыре воспитанника школы военных топографов, Беспалов, Аарончик (нелегальный), А. Личкус, фельдшерица Калининской больницы Л. Чемоданова (нелегальная), слушательницы фельдшерских курсов Покровского общества Федорчукова и Е. Оловянникова, студенты-технологи Майковский и Гатовский. 1 апреля взяты на улице Г. Исаев (нелегальный) и студенты Гомалицкий и Подбельский (нелегальный). Арестованы все Смирновы, мужчины и женщины, живущие в Петербурге. Арестован служащий порта В. Глазунов, за то, что не ночевал дома. Арестован Буланов, бывший офицер морской службы и Дегаев (выпущен). Арестованы рабочие П.Скворцов, И. Михайлов, Гаврилов, Мац, Бакк, Долбинский, Конкалович, Савельев, Зундштером, Рабаков, Коряев, Юрьев, Корсак, Фридензон, Герман, Петерсон, Паули, Н. Ивановский, И. Гурьев, акушерка Баранова, двое Покровских, служащих в Синоде, и семья Покровских в Гусевом переулке, Конопкин (нелегальный). 28 апреля арестован лейтенант Н. Суханов, две его сестры и племянник шести лет. 2 мая на улице взята Л. Терентьева, следствием чего было открытие типографии «Народной воли», хозяева которой успели скрыться. В настоящее время продолжаются аресты среди рабочих.

Не станем перечислять обыски, предпринятые после 1 марта. Они производились без числа и без разбора. В Петербурге почти нет дома, не испытавшего обыска. Некоторые дома оцеплялись войсками и полицейскими и обыскивались сверху донизу, дома на Фурштадской, на Малой Итальянской, все дома на набережной Невы по пути следования погребальной царской процессии и другие. 15 апреля обыскивались все больницы Петербурга, тревожили тяжело больных, искали нелегального человека с крестьянским паспортом, которого не нашли.

В Москве арестованы 8 апреля при расклейке прокламаций студент Старынкевич, Дьяконов, Коган-Бернштейн (нелегальный), высланы студенты П.Викторов, Кащенко и Гофман. Обыскивались все подвальные этажи домов на улице Мясницкой, в ожидании прибытия «монарха». В Киеве арестованы: два брата, студент и гимназист Бычковы, студент Чайковский; взята типография фракции «террористов-народников» и при ней трое мужчин. В первых числах апреля арестована Фани Морейнис, а на ее квартире – М. Ланганс и А. Якимова (нелегальные). В Харькове арестованы рабочий П. Лабанчук, воспитанник реального училища С. Обездинский, студенты Д. Цимблер и Н. Лебедев, дворянин Сипович. В Одессе после 1 марта арестованы сорок человек. Произведены аресты в Курске, Полтаве, Миргороде, Костроме, Варшаве, Ровно, Витебске, Белостоке. При переезде через границу арестованы Николай Морозов и Александр Остафьев (нелегальные).

С 1 марта по 15 июля на народное освобождение поступили суммы: от Кудрявой 20 рублей, Волека – 60 р., С. – 15 р., Л.Л. – 116 р., Филиппа– 2000 р., К.И. – 150 р., Кассы помощи «Народной воли» – 129 р., Ъ – 22 р., Молнии – 29 р., Г. – 8 р., Т. – 11р. 68 к., Барыни – 3 р., У. – 193 р., Щ. – 2 р., КЦ – 10 р., Жаворонка – 100 р., Б. – 25 р., Кулака – 281 р., О – 23 р., Новорожденного – 60 р., Неизвестного – 950 р., УРУ – 500 р., Власа – 15 р., Грузина – 1 р., Миколы – 1 р., Нерусского – 1 р., Сочувствующего – 1 р., Армянина – 1 р., К. – 1 р., Хо – 1 р., Хохла – 3 р., из К. – 275 р., Ученика – 50 к., Улана – 1 р. 50 к., Сергея – 4 р., Наследника – 1 р. 50 к., Правдолюба – 2 р., Сочувствующего из Ярославля – 22 р., через О. – 4 р. 10 к., от Новичка – 1 р., от Т. и К. – 20 р., Последние – 49 р. 85 к. получены по листку № 26, от Кузнеца – 3 р., Доктора – 50 р., Гражданина – 1 р., от Д. – 25 рублей.

В августе 1881 года Победоносцев писал царю: «Дело безопасности в столице Вашего Величества – дело страшно трудное. Никакого сомнения в том, что с наступлением осени начнутся повсюду заговоры, слухи, дикие проявления и попытки, а власть не организована. Петербург – центр всех заговоров и смут».

14 августа 1881 года Александр III подписал «Положение о мерах сохранения государственного порядка и общественного спокойствия». На территории империи Кабинет министров и министр внутренних дел мог вводить «усиленную и чрезвычайную охрану». Губернаторы могли запрещать народные, общественные и частные собрания и праздники, закрывать торговые и промышленные предприятия, ссылать, судить военным судом, проводить закрытые судебные процессы. Приговоры военных судов могли утверждать генерал-губернаторы. Жандармы и полицейские получили официальное разрешение задерживать на пятнадцать дней всех подозрительных и тех, кото они захотят объявить подозрительными, а также обыскивать все и всех в любое время. «Положение о чрезвычайной охране» дало генерал-губернаторам право административного ареста в тюрьме или крепости на срок до трех месяцев всех, кого они пожелают, право штрафов до трех тысяч рублей, право закрытия всех газет и журналов, право закрытия на месяц всех учебных заведений. В Министерстве внутренних дел было создано Особое совещание из четырех человек от МВД и Министерства юстиции, получившее право с санкции министра внутренних дел ссылать без суда всех лиц, которых оно захочет, на срок до пяти лет с последующим его продлением. За всеми репрессированными установлен негласный надзор полиции.

До 1917 года в какой-нибудь российской губернии всегда действовало «Положение о чрезвычайной охране». За тринадцать лет своего правления Александр III утвердил почти сто смертных приговоров, по которым не помиловал семнадцать человек, казненных в тюрьмах. По политическим делам арестовывались тысячи человек, сотни людей были отправлены на каторгу, многие были замучены в казематах, сошли с ума, покончили жизнь самоубийством, умерли от тюремных болезней, тысячи сослыны. Студент петербургского университета и член группы Перовской двадцатидвухлетний Аркадий Тырков был выдан Рысаковым в марте 1881 года, на основании одного показания три года находился в психиатрических больницах, в 1884 году был пожизненно сослан в Восточную Сибирь, в Минусинск. В 1884 году ему определили двадцатилетний срок ссылки, который закончился в 1904 году. Таких людей, у которых самодержавие, по выражению революционера Германа Лопатина «слизнуло жизнь», было множество и, несмотря на неограниченный произвол и ужасающие злоупотребления чиновников, жандармов и полиции, постоянно увеличивалось. Сосланному ни за что, выдающемуся русскому писателю Владимиру Короленко предложили подписать присягу Александру III, по которой он был обязан доносить на товарищей и вообще на всех. За отказ это сделать Короленко из Перми был отправлен в глухое село в ста километрах от далекого Якутска. Короленко писал: «Законным властям дано опасное право – право произвола и жизнь доказала массой ужасающих фактов, что они злоупотребляли этим правом. Произвол вторгается во все стороны жизни, часто в самые честные и законные и, задушив эти стремления, порождает разлад между законом и совестью».

В 1885 году срок ссылки «ни за что» у Короленко закончился. В первый же день его приезда в Москву писателя арестовали за праздничным семейным столом. Жандармы подделали письмо, в котором полицейский даже непохожим на его почерком писал: «Я покрыл уезд сетью нелегальных организаций. Вл. Короленко». Экспертиза почерка, само собой, не проводилась, никто не заинтересовался, как за три часа Короленко успел «покрыть уезд» нелегальной сетью. Выдающегося писателя перевезли в Петербург под усиленной охраной, где долгое время допрашивали в доме предварительного заключения. Поскольку Короленко твердо стоял на том, что он не писал письмо, оно поддельное, – то его все же выпустили. Жандармы установили за ним негласный надзор. Когда известный всей России и Европе писатель Владимир Короленко посетил с лекциями Соединенные штаты Америки, по возвращении на родину жандармы завели на него дело, несправедливо обвинив в том, что он часто выступал перед американскими рабочими с антиправительственными речами. Короленко мгновенно в прессе доказал, что он не знает английского языка и с ним не было переводчика, а выступал он с лекциями о литературе в учебных заведениях. Над жандармами и покрывавшей их монархией в тысячный раз смеялось общество во многих странах. Александр III успешно и быстро приближал 1917-й год.

Новым начальником личной охраны императора стал генерал-майор Петр Черевин, сменивший И. Воронцова-Дашкова, назначенного министром двора. 3 сентября 1881 года указом Сената была создана «Собственная Его Величества охрана», в которую вошли секретная часть, дворцовая полицейская служба, гвардейцы конвоя и железнодорожная инспекция. В охране царя стало служить несколько сот человек, а ее начальник подчинялся только императору. Все служащие императорских резиденций были тщательно проверены на благонадежность и получили пропуска со своими фотографиями, удостоверенные жандармами и охраной. Десятки постов охраны несли дворцовую службу. Александр III не объявлял заранее своих маршрутов, и охрана несла службу сразу на нескольких направлениях. Всю свою самодержавную жизнь император прожил под усиленной охраной, всегда и везде его сопровождавшей. Вера Фигнер писала: «Мы знали, что царь спрятался в Гатчине и живет там, как узник, доступ к которому невозможен».

Осенью 1881 года в Москве члены Исполнительного Комитета «Народной воли» Фигнер, Тихомиров, Корба, Ошанина, Теллалов, Грачевский, Богданович и Златопольский продолжили работу в Москве. Была восстановлена на Солянке типография «Народной воли», в которой тысячными тиражами выходили 6,7,8 и 9 номера газеты революционеров, ее «Листки», третий номер «Рабочей газеты», листовки и прокламации к рабочим, военным, казакам. В Москве была восстановлена динамитная мастерская. Исполнительный Комитет писал, что он готовит бунт для свержения правительства и просил крестьян сговариваться друг с другом, запасаться оружием, не верить начальству и быть наготове. Газета «Народная воля» утверждала в то же время, что «организация крестьянских сил не входит в наши расчеты, а крестьянское движение в минуту действия способно породить не более, как хаос и анархию». В Москве активно действовала созданная Петром Теллаловым «Рабочая группа пропагандистов» из студентов и нелегалов, бежавших из ссылок. Была разработана специальная инструкция для пропагандистов, работающих на московских фабриках и заводах. Халтурин и Теллалов за городом обучали пропагандистов, разбирая работу Лассаля «Труд и капитал», книги и статьи о европейском пролетариате. Однако попытки создать большую организацию рабочих-народовольцев натыкались на жесткие действия полиции, активно внедрявшей провокаторов в заводские кружки. Работать народовольцам предстояло годы, и не все были к этому готовы, понимая, что их быстро арестуют и дадут, в лучшем случае, двадцать лет сибирской каторги. Большинство в Исполнительном Комитете предпочитали активные действия против властей, заявляя в листовках, что «цареубийства будут производиться систематически, и оружие не будет сложено до тех пор, пока самодержавие не сдастся, и свободные учреждения не заменят царского режима». Исполнительный Комитет начал готовить военный переворот, работа над которым активизировалась осенью 1881 ода. В Петербург из Москвы был переведен Теллалов и почти тут же арестован. В октябре 1881 года в Москву из Одессы приехала Вера Фигнер. Она поняла, что «Народной воле» работать в Петербурге после 1 марта – значило идти на неминуемую гибель, так как членов и агентов Исполнительного Комитета после появления на улицах столицы империи арестовывали очень быстро после опознания провокаторами, дворниками, лавочниками, знавшими их в лицо. Фигнер также быстро поняла, что Москва не смогла заменить Петербург в деле революционной борьбы с самодержавием:

«Всякий скажет, что Петербург был главным очагом революционного движения семидесятых годов. Центр государственной жизни и средоточие всех интеллигентских сил страны, он из года в год был местом, в котором накоплялись оппозиционные элементы. Именно в нем создавались революционные организации общероссийского характера, сохранявшие преемственность и последовательно связанные между собой – «чайковцы», «Земля и воля», «Народная воля». Здесь же эти организации черпали своих сторонников. К Петербургу тянулись провинции, получая оттуда импульсы. Отсюда шла моральная поддержка, давались лозунги, раскидывалась организационная сеть. Все важнейшие политические процессы и революционные выступления, имевшие громадное агитационное значение, происходили здесь. В Петербурге сосредоточивались главные литературные силы. Революционные издания печатались только в Петербурге и отсюда распространялись по всей России.

Рабочие Петербурга были наиболее подготовлены к восприятию идей социализма и революции. Учащаяся молодежь Петербурга, более многочисленная, чем в других городах, стояла впереди учащихся всей России. При студенческих волнениях высшие учебные заведения Петербурга первые давали сигнал к движению и шли впереди его. В Петербурге никогда не прерывалась революционная традиция, вокруг него всегда существовала периферия, ей сочувствующая и ее поддерживающая. Выехать из Петербурга, перевести революционный центр в другой город – значило утратить почву революционного прошлого. Такой переезд был, по сути, эмиграцией, ссылкой, которые грозили крайне тяжелыми последствиями.

Москва, куда был перенесен Исполнительный Комитет, была городом, в котором отсутствовала непрерывность революционной традиции. Организации, появлявшиеся в ней, действовали короткое время и разбивались арестами, не будучи подхвачены какой-нибудь группой, продолжавшей их деятельность. Так погибли «долгушинцы» (1874 год), а до них – «нечаевцы»…

Велика была перемена, найденная мною в численном и качественном составе Исполнительного Комитета. Нечего было скрывать от себя: Комитет 1879 года был разбит… Из 28 человек, бывших основоположниками «Народной воли» и членами Исполнительного Комитета, принятыми до 1 марта, на свободе оставалось только восемь: три женщины – Корба, Ошанина (совсем больная) и я – и пять мужчин. То были: 1) Грачевский, … 2) П. А. Теллалов, … 3) Юрий Богданович, … 4) Савелий Златопольский, … 5) Лев Тихомиров… Из сделанного перечня видно, что оставалось от прежнего Комитета. Главных столпов нашей организации, инициаторов и создателей «Народной воли», укрепивших новое направление и совершивших деяния, на которых «останавливался зрачок мира», в нашей среде уже не было – они сошли с революционной арены, были осуждены или ждали сурового осуждения. Уж не было Квятковского, пламенного революционера и хорошего организатора, имевшего особенную способность привлекать людей к делу. Он был арестован еще в 1879 году и казнен; не было Зунделевича, мастера по части доставки всевозможных технических средств; ни Морозова, который был одним из первых горячих глашатаев народовольческого направления, – он уехал за границу уже через полгода после основания «Народной воли» и не видел всего расцвета ее. Не было ни Александра Михайлова, этого «недреманного ока» организации, истинного «хозяина» ее; ни олицетворявшего террор, мрачного, молчаливого красавца-силача Баранникова; ни нашего хранителя от полицейских набегов Клеточникова. Не было Желябова, Перовской, Колодкевича и Фроленко, этих несравненных деятелей слова и практики. Выбыли из строя техники: Исаев, Якимова, Ширяев, Софья Ивановна; не было энтузиаста Суханова; членов Комитета Тригони, Лебедевой, Ланганса и только что принятого Жебунева. Погибли агенты: Кибальчич, Саблин, Геся Гельфман, Терентьева и многие другие товарищи из интеллигенции и рабочих, необходимые для общего дела и разнообразием своих талантов и способностей поддерживавшие гармоничность различных отраслей деятельности нашей организации. Теперь была пустыня – недоставало ни умов, ни рук, ни главенствующих инициаторов, ни искусных выполнителей. В 1879 году Исполнительный Комитет соединил в себе все революционные силы, накопленные предшествующим десятилетием и уцелевшие от разгрома этого периода. Он бросил их в политическую борьбу и, совершив громадную работу, в два года истратил весь капитал. Теперь, к концу 1881 года, оставалась небольшая группа, а за нею те, кого на моем процессе 1884 года присутствующие защитники характеризовали словом «ученики».

Так Исполнительный Комитет по существу кончил свое бытие, и в данный момент центр партии «Народная воля» уже не был в состоянии играть прежней роли. На арене борьбы с самодержавием почти не оставалось имен, известных всей свободомыслящей России. Вместе с утратой людей боевая способность Исполнительного Комитета исчезла. Оставалась пропагаторская и организаторская работа; надо было думать о собирании сил во что бы то ни стало. Но условия деятельности сильно усложнились: шпионаж и сыск усовершенствовались, появились виртуозы этого дела, люди честолюбивые, способные и с широким размахом, как Судейкин, а революционные требования к личности сравнительно с 70-ми годами повысились. В интеллигенции и в рабочей среде надо было искать элементы более зрелые. Но именно их-то и было мало. Рядовые работники находились довольно легко среди молодежи: для работы в провинции, в местных группах они были вполне пригодны, но к кандидатам в центр мы предъявляли иные требования, меряя той меркой, которая была при основании «Народной воли», и под эту мерку подходили лишь немногие».

Усилиями Фигнер, Грачевского, всего Исполнительного Комитета начала расширяться деятельность «Народной воли». Было создано «Христианское братство» – для объединения всех сектантов – противников господствующей официальной церкви. Секция «Народной воли» издала «Соборное уложение и послание христианского братства»:

«Существующее правительство и все его установления и законы, как основанные на неправде, подавлении и гонении свободного искания истины, следует считать незаконными и противными заповедям Божиим и духу христианского учения».

Вера Фигнер с товарищами начала готовить военный переворот. Это оказалось почти невозможным, поскольку несколько десятков офицеров во главе с Сухановым, Штромбергом, Серебряковым и Буцевичем составляли каплю в море российской армии, представлявшей изолированное и своеобразное сословие с особыми интересами и твердыми понятиями совести и чести. Народовольцы понимали, что широкое оппозиционное движение в войсках в начале 1880-х годов было совсем неглубоким.

Руководитель Военно-революционной организации «Народной воли» на юге России подполковник М. Ашенбреннер вспоминал: «Ближайшие причины революционного брожения между офицерами: безнадежное, отчаянное положение России; влияние литературы и прессы, легальной и нелегальной, верно отражавшей русскую действительность; военно-революционная традиция, никогда не умиравшая, носителем которой всегда были отдельные лица; знакомства и связи с революционерами, а главное – привлечение военных к усмирительным операциям и к полицейской службе. В больших городах войска содействовали полиции в антипатичнейших предприятиях: арестах, облавах, охране арестованных, при усмирениях, судах, казнях. Солдаты и офицеры, отправляясь на усмирения, смущались, обижались, роптали и озлоблялись. Невольное участие в жестоком и несправедливом деле и служение оружием в нечистых руках будили совесть у более чутких и отзывчивых.

Такие офицеры стали собираться и совещаться о том, как они должны относиться к современным событиям и как должны вести себя при усмирениях.

Военные кружки возникали одновременно в разных концах России, делились на части, как клеточки, или почковались, и эти части оставались между собой в тесной и постоянной связи и вырабатывали общую или одинаковую программу.

Пропаганда была настолько действенна, а почва так благодарна, что повсюду стали складываться кружки: в Кронштадте – морские, артиллерийский, армейский, в Петербурге – в военных академиях, кроме академии Генерального штаба, в военных училищах, в Хельсинки, в Северо-Западном крае, в центральных губерниях, на Волге и на Кавказе.

Красота нашей жизни состоит в том, что каждая добитая или не добитая жертва гонения создает заступника и мстителя, а все поле русской жизни было усеяно мертвыми костями. Крутые меры воздействия, изнурительное по своей длительности и жестокости предварительное заключение, свирепые приговоры и казни, массовые ссылки в каторгу на долгие сроки, ссылка в Якутское и Колымское поселения, административная высылка гуртом в гиблые места – все это возмущало до глубины души общество во всех концах и закоулках, захватывая беспартийных военных.

Может быть, армия и должна быть беспартийной, но в действительности она всегда вовлекается в борьбу партий из-за власти. Войска должны быть слепым орудием господствующего класса и существующей власти. У сознательного воина такое открытие вызывает чувство глубокой обиды. Малосознательные воины, напитанные мыслью о беззаветной преданности царю и отечеству, о слепом повиновении начальству, ответственному за последствия – такие военные при острых, кровавых столкновениях смутно чувствуют, что правда не всегда бывает на стороне высшей власти. Во многих случаях, когда привлекали войска к усмирению крестьянских волнений, когда соседние землевладельцы оттягивали у крестьян землю, когда описывали всю движимость общества в уплату небывалой, поддельной неустойки с фантастическими цифрами, солдаты хорошо понимали, что такое обидное разорение совершалось по почину не чиновного даже, а случайного человека. Вышколенному и исправному солдату становилось ясно, что в данном случае он служит неправому делу, не власти, а первому встречному мошеннику, пожелавшему поживиться за счет темноты и беззащитности мужика. Для сознательного офицера, способного обобщать частные случаи и определять общие причины, легко было видеть, что войска должны служить отечеству только от внешних врагов.

Пробужденная мысль и совесть не находили успокоения. Каждый день, в течение ряда лет, разжигали совесть яркие факты сугубого насилия, и явного беззакония, которые разносились в отдаленнейшие места, где и подхватывались. Так было потому, что власти делали свое дело со скандальной откровенностью либо по своей некультурности, либо с целью задушить устрашением всякое проявление свободолюбия и своеволия.

Но кормчий, управлявший государством, глубоко заблуждался. Он сеял ужас, а вырастало возмущение. Он оказался лучшим пропагандистом в мире. Разумная умеренность и существенные уступки привели бы к иным последствиям. Но полицейская бюрократия была неспособна уступить, даже сознавая необходимость уступки ради сохранения престижа, который она уже давно потеряла.

Мы тянулись к небу из грязи и, принимая решения, переживали великую душевную бурю, которая потому и была благодетельна, что вызывала все силы дремавшие из глубины души, которые иначе там бы и замерли. Нас смущали сознание слабости наших сил и великая ответственность за увлечение на гибель многих других, которые, быть может, мирно и благополучно окончили бы в свое время свое земное странствие. Демон сомнения внушал лукавые мысли о негодности среднего человека для великого дела, а не всякий же обязан быть героем. Появлялись горькие мысли о неподготовленности людей, которых с юности и в течение всей жизни воспитывали не для самодеятельности, а для точного исполнения команды. К этому надо прибавить некоторую дозу привитой нам обломовщины, беззаботности и халатности. Встревоженная совесть внушала мысль о необходимости исполнить свой гражданский долг во что бы то ни стало. Разум говорил, что для борьбы нужны и герои и рядовые, без которых герой бессилен, что в большом деле применяется разделение труда и каждому достается задача по его силам и способностям. Формулу «в борьбе обретешь ты право свое» надо дополнить – «обретешь и силу, и смелость».

Офицерские кружки самообразования постепенно превратились в политические кружки. Внутренняя политика правительства будила только политические страсти и вызывала у всех оппозиционно настроенных неоформленное стремление остановить эту каннибальскую пляску. Военная молодежь вошла в ряды русской демократической социалистической интеллигенции. Члены этой разбросанной семьи были связаны духом братства и узнавали друг друга при встрече без условных знаков. Любимыми поэтами и писателями военной молодежи были Лермонтов, Некрасов, Шевченко, Шиллер, Байрон, Мицкевич, Гейне, Толстой, Тургенев, Гаршин, Диккенс, Флобер, Доде, Стендаль и Золя. Читаемая нами нелегальная литература обращалась к разуму и учила нас критически относиться к явлениям русской жизни, будила совесть, исправляла мировоззрение и переоценивала ценности, указывала выход к светлому будущему: «личность, даже великая, составляет не более как искру, которая может взорвать порох, но не воспламенит камня». Наши учителя говорили нам: «Самодура повалить легко, но повалишь ли этим самодурство? Чем больше доводов, тем больше ног, чем больше ног, тем медленнее походка».

У нас всякая оппозиционная деятельность завершается неблагополучно, а конспиративная политическая работа протекает при особенно тяжелых условиях. Она недолговечна и потому не допускает строгого разделения труда по способностям. Каждый из офицеров-радикалов заранее считал себя обреченным. По условиям военного быта строгая конспирация невозможна.

Для успеха борьбы нужно сосчитать силы противника и собственные. Нужен ясный и осуществимый план действий, организация центра и местных органов. Нужны известные приемы действия и согласованность всех операций. Цель или план предстоящей борьбы определяет средства или тактику. В этом и состоит весь смысл организации.

Тактика народовольцев указывала только на приемы партизанской войны, но для действия более значительными массами нужно было учиться на практике. При этом учителями обычно бывают наши ошибки, конечно исправимые, и ошибки противника, всегда поучительные и выгодные, общее одушевление и дружное сотрудничество, быстрота и смелость операций и счастливый случай. Изолированные попытки восстания обречены на неудачу, потому что без содействия фабричных рабочих, железнодорожников, без широкого народного и общественного движения восстание может иметь только воспитательное значение, за которое придется заплатить слишком дорого. Так мы думали на юге, так мы думали и на севере. Никто из нас не питал надежды на присоединение к военному движению значительных рабочих и особенно крестьянских масс. Тем не менее мы признали, что единственной целью военной организации должны быть переворот, восстание.

В состав центральной группы военной фракции партии «Народная воля» входили лейтенанты Суханов, Штромберг, Серебряков, Буцевич, Завалишин, артиллеристы Рогачев, Папин, Николаев, потом Дегаев, Похитонов; в декабре 1882 года были вызваны Ашенбреннер и казак Сенягин. Центральная группа разослала своих агентов и эмиссаров по офицерским квартирным стоянкам. Они и подготовленные офицеры, попавшие по назначению начальства в провинциальные полки и батареи, всюду встречали живейшее участие. Освободительное движение захватило наиболее интеллигентную часть военного общества и повсюду стали возникать дружные кружки, многие из которых в конце 1881 года присоединились к «Народной воле».

Роты и батальоны привлекались властями к разнообразным охранительным и усмирительным операциям, и такая практика должна была определить способы нашего содействия развитию всяких протестных или боевых выступлений. Имея в своих руках группу солдат, всегда можно с небольшим риском уклониться вместе со своей командой от точного выполнения планов начальства, расстроить их, и не только оттянуть развязку, но внести беспорядок в общую операцию.

Приказано вести роту к казначейству, арсеналу, в рабочий квартал, на соборную площадь, к острогу или провиантским складам – офицер может, по недоразумению, заблудиться с ротой.

Приказано разогнать толпу прикладами или даже штыками – офицер может приказать солдатам бестолково метаться, шуметь, кричать, но не драться, а приближаться к толпе сомкнутым строем и затем рассыпать людей цепью, при этом легко расстроить порядок и смешать солдат с толпой, в которой даже желающий действовать оружием утрачивает эту возможность. Сам этот маневр охватывания толпы цепью имеет для присутствующего начальства видимость очень ловкого приема.

Смешение солдат с толпой приводит к хорошим последствиям. Другая рота, вызванная чтобы поправить дело, не решится стрелять или колоть, потому что в толпе есть свои солдаты, а если пойдет в атаку, то скорей всего бестолково запутается в толпе – словом, операция будет парализована. Смешение солдат с толпой дает офицеру прекрасный случай тут же для агитации в самой толпе.

Если прикажут стрелять в толпу, можно запретить солдатам стрелять по людям, и если солдаты любят своего командира и верят ему, они охотно его послушают. Первый и второй залп в воздух делают роту малоспособной для враждебных действий против толпы, и начальству только остается заменить ее другой, более надежной частью. Эта другая часть, узнав, почему её вызвали на смену, может или последовать данному ей примеру, ибо в таких случаях даже организованная группа людей легко увлекается подражанием, или надежная рота будет действовать нерешительно.

Если рота будет встречена провокаторским выстрелом из толпы, солдаты могут утратить самообладание и опытный командир должен предусмотреть и это и заранее определить свое поведение. Для спасения солдат от преступного покушения офицеру придется так или иначе пожертвовать собой, и такая жертва не будет напрасной. Офицер будет наказан: что же делать, если в наше время приходится быть мучеником, если не хочешь быть подлецом.

При облавах и арестах расторопный офицер может, по недоразумению или по ошибке, сохраняя всю видимость исправного и точного исполнителя, задержать, например, шпиона или сыщика, и пропустить через цепь, например, спасающегося от ареста.

При охране арестованных политических караульный офицер может при удобном случае передать письмо и письменные принадлежности, переговорить с ними, исполнить их поручение. Поручик Тиханович на своем дежурстве вывел арестованного народовольца Иванова из образцовой киевской тюрьмы на глазах часовых, и строжайшее следствие не открыло истинного виновника. Только Дегаев впоследствии выдал Тихановича.

Известно, что в каждом городе существуют громадные неприкосновенные запасы оружия, патронов, снарядов, даже орудий на случай мобилизации, и эти склады расположены на окраинах и охраняются тремя солдатами и ефрейтором. Снять этот пост ничего не стоит – дело очень немудреное – и передать народу оружие. Рота может арестовать особенно ретивых начальников, расстроить планы начальства и поселить в штабах неурядицу. Рота может ворваться в тюрьму и освободить политических заключенных.

С небольшими силами можно обезоружить приблизительно в один и тот же час всю русскую армию. Известно, что на пасхальную заутреню отправляются в церковь все войска при портупеях со штыками, а казармы с ротными арсеналами остаются под охраной немногих дневальных из евреев или мусульман. Десять человек вооруженных и с повозкой могут быстро снять дневальных и вынуть все боевые трубки из винтовок, положить их в мешок и выбросить в ближайшую реку.

Военная организация «Народной воли» рассчитывала в нужный момент собрать около ста офицеров из провинции, офицеров из морских, артиллерийских и пехотных кружков в Кронштадте и Петербурге, два морских экипажа из восьми тысяч матросов, два морских экипажа из восьми тысяч матросов, два небольших броненосца и девять крепостных фортов в Кронштадте. Все это составляло очень внушительную силу.

Предполагалось, во-первых, захватить кронштадскую крепость с фортами и попытаться привлечь к восстанию гарнизон в несколько десятков тысяч и значительную часть броненосного флота, выкинуть красное знамя и атаковать Петербург. Во-вторых, в день майского парада арестовать в виду всей гвардии царя, великих князей Николая Николаевича, Владимира Александровича и других и всю царскую свиту и, если будет возможно, отвести их к двум миноносцам, которые к этому моменту подплывут поближе к Марсову полю, а затем заключить их в кронштадских фортах. Если будет невозможно отступить с пленными под прикрытие боевых рабочих и студенческих дружин с бомбами, вследствие вмешательства гвардии, – то истребить царя со свитой и погибнуть. Впоследствии пришлось признать, что пленение пехотинцами конного царя со свитой едва ли было возможным, а потому приходилось бы прямо истребить царя и князей. Это выступление должно было идти с содействием Исполнительного Комитета и его сил. Он же бы и составил бы Временное правительство.

На успех такого предприятия можно было рассчитывать, а в случае неудачи – истребление царя и высших сановников явилось, как мы думали, прологом великой русской революции. Такие смелые и немногосложные планы и предприятия удаются лучше. Дегаев ничего не подозревал о таких замыслах, но все-таки оказал большую услугу правительству, выдав военную организацию почти в полном составе.

Собиратели земли русской и их наследники, стоя на перепутье между Европой и Азией, усваивали самые дурные западные образцы, упорно сохраняя свойства, привитые им татарщиной и византийскими цивилизаторами. Постепенно сложился вотчинный бюрократический строй, основанный на хищении общественной казны и расточении народного достояния. По-видимому, такая система не могла быть долговечной, – но спрут, сосавший жизненные соки народного организма, разрастался вместе с возмужанием могучего, трудоспособного, но инертного народного тела. Правительственная система оказалась огнеупорной, и самые тяжелые исторические уроки не могли ее расплавить, ибо паразит имеет тенденцию умирать вместе с жертвой, питающей его, если он только не будет устранен сильными хирургическими средствами.

Лейтенант Буцевич, поручик Рогачев, подполковник Ашенбреннер ездили по всем российским военным кружкам и группам, вырабатывая общую программу и согласовывая детали будущего восстания. Прокламацию «Исполнительный Комитет офицерам русской армии» находили в Москве, Смоленске, Орле, Витебске, Риге, Вильнюсе, в Константиновском и Александровском юнкерских училищах, в Одессе, Киеве, Харькове, Николаеве, Пскове. Большое впечатление в России и Европе произвел знаменитый Процесс Двадцати, прошедший в течение шести февральских дней 1882 года – на котором судили дворянина Александра Михайлова, бывшего студента Николая Колодкевича, дворянина Александра Баранникова, дворянина Николая Суханова, коллежского регистратора Николая Клеточникова, сына фельдфебеля Михаила Фроленко, дворянина Михаила Тригони, дворянина Фердинанда Люстига, сына почтальона Григория Исаева, сына псаломщика Ивана Емельянова, купеческого сына Григория Фриденсона, солдатского сына Василия Меркулова, мещан Льва Златопольского, Айзика Арончика, Макара Тетерку, Николая Морозова, прусского подданного Мартина Ланганса, дочь титулярного советника Людмилу Терентьеву, дочь коллежского советника Татьяну Лебедеву и дочь священника Анну Якимову. Все они обвинялись в государственных преступлениях и в принадлежности к террористическому тайному обществу, именовавшего себя «русской социал-революционной партей». Внимание России опять, через год после 1 марта, было приковано к Петербургу. Тот подданный, кто до этого знал только о казни цареубийц в апреле 1881 года, теперь узнал программу и дела Исполнительного Комитета «Народной воли». Узнал и стал размышлять, кто прав – власти или народовольцы. Удачный военный переворот народовольцев-офицеров не по дням, а по часам становился все реальнее и реальнее. На глазах всего мира самодержавие опять само себя высекло, и в этот раз это заметили и стали оценивать сотни тысяч людей в России и Европе.

Двадцать народовольцев обвинялись в совершении, для достижения целей тайного преступного сообщества, ряда посягательств «на жизнь священной особы почившего монарха и других преступлений революционного характера, с целью ниспровержения существующего строя». Само собой судило Особое присутствие Правительствующего сената с участием сословных представителей. Во время суда в апреле 1881 года над первомартовцами империя была в ступоре от убийства Александра II, и о поведении народовольцев и речи Андрея Желябова на суде стало известно только в среде революционеров и инакомыслящих. Внимание остальных сословий империи было приковано к самому факту царского взрыва на набережной Екатерининского канала. Речь Андрея Желябова переписывали студенты и рабочие. Завещание Александра Михайлова читала и пересказывала вся страна. Теперь сто миллионов подданных знали, что агенты грозного и вездесущего Исполнительного Комитета хотели счастья своему народу и жертвовали собой в борьбе с монархией. Впервые империя узнала, что среди миллионов подданных есть «горсть героев», как стали называть народовольцев, у которых собственное «я» полностью совпадает с «я» народным и за это они умирают. В обществе узнали, что отчаянным Терентьевой и Якимовой было по двадцать лет, грозному взрывнику Исаеву – двадцать четыре, отчаянному Баранникову – двадцать три, а руководителю «Народной воли» Александру Михайлову – двадцать пять лет. По мере публикаций материалов Процесса Двадцати в российских и европейских газетах, в листовках и прокламациях «Народной воли» число сочувствующих революционерам-социалистам стремительно росло. В империи впервые в ее истории стала создаваться революционная ситуация. Зимнему и Победоносцеву было все равно. Им было все равно с конца XVIII века. Паразит умирает вместе с жертвой, если не будет удален хирургическим путем. Справедливость этих слов пришлось определять миллионам невинных и беззащитных жертв в 1917 году. Тогда самодержавию вдруг стало не все равно, но было уже поздно, потому что погибших оживить нельзя.

Время, когда в России судили судом присяжных, к 1882 году безвозвратно ушло. Народовольцев судили военные суды и Особое присутствие Сената упрощенным способом. Доступ публики в зал судебных заседаний блокировался с помощью пригласительных билетов доверенным лицам. Судьи пытались лишить народовольцев слова и прерывали, сбивали их бесконечное число раз. В официальной прессе публиковались куцые официальные отчеты из зала суда. Свидания защитников с подзащитными запрещались. Царский суд не судил, а подводил политических подсудимых под приговор, уже продиктованный Победоносцевым через Александра III. Сам царь любил заменять казнь быструю на виселице на казнь медленную, в казематах Петропавловской и Шлиссельбургской крепостей. Там народовольцев активно мордовали и мучили бандиты с государственными удостоверениями. Чтобы замучить революционеров в казематах, тюремщикам обычно хватало года или двух. Несмотря на то, что народовольцев после ареста ждала мучительная смерть в одиночных камерах, Исполнительный Комитет постановил, что революционеры могли отстреливаться при задержании только для того, чтобы уничтожить документы и шифры: «Член Исполнительного Комитета, попавший в руки правительства с явными уликами, должен на предварительном следствии и дознании отказаться от дачи показаний, а на суде руководствоваться интересами партии, а не личными. Он должен назвать себя не членом Исполнительного Комитета, а его агентом третьей степени, потому что Комитет должен оставаться для правительства грозным и неуловимым».

«Горстка героев» «Народной воли» сцепилась насмерть с царской администрацией на свободе и в темницах. Самодержавие очень боялось народовольцев, даже арестованных, избитых, больных, задыхающихся от затхлого воздуха и сырости, голодных, замордованных и замурованных. Желябова, Перовскую, Кибальчича, Михайлова и Рысакова хоронили под сумасшедшим конвоем на Преображенском кладбище под Петербургом. Могилы их сровняли с землей, а на кладбище установили многолетний секретный полицейский пост, следящий за тем, чтобы кладбищенские служители не выдали никому место захоронения первомартовцев. С них даже взяли подписку о неразглашении места могилы и имен казненных. Монархия правильно боялась и ненавидела «горсть героев», заявивших на всю империю, что так жить нельзя. Самодержавие не хотело уступать народу ничего, и поэтому на него неотвратимо накатывалась революционная смерть. Монархия правильно боялась членов Исполнительного Комитета «Народной воли», потому что даже в таких ужасных условиях они превращали судебные процессы в поле битвы народа с произволом и самодурством власти. На первом народовольческом процессе 1880 года Сергей Ширяев заявил: «Как член партии я действовал в ее интересах и лишь от нее и от суда потомства жду себе оправдания. В лице многих своих членов наша партия сумела доказать свою преданность идее, решимость и готовность принимать на себя ответственность за все свои поступки. Я надеюсь доказать это еще раз своей смертью». Многие вельможи и сановники во главе с самодержцем молча заявляли стране, что мы будем править издеваясь, потому что нам это нравится. Народовольцы ответили взрывами – если царь не сдается народу, его уничтожают. Процесс Двадцати шел совсем не так, как хотела монархия во главе с Победоносцевым.

Никто из участников процесса не отрицал своей вины. Суд был обставлен полной безгласностью, а заседания с избранной публикой проходили при закрытых дверях. Защите запретили общаться с подсудимыми. Несмотря ни на что, народовольцы во главе с Александром Михайловым вели себя и говорили так, что среди избранной публики, не говоря уже об иностранных и российских корреспондентах и журналистах, нашлось много людей, доносивших каждое слово «горсти героев» миллионам подданных. Если суд над первомартовцами стал школой для всех революционеров, действующих и будущих, то суд над двадцатью стал школой революции для миллионов. Никогда еще самодержавный имперский суд не слышал таких речей, как в феврале 1882 года.

Народовольцы активно боролись за честь партии. Несмотря ни на что, они подробно изложили империи программу политического и социального преобразования России. Террор появился не из теории партии, а из политики самодержавия по отношению к обществу к людям, большинство из которых не ставили ни во что. Исполнительный Комитет сражался не лично против Александра II, а против произвольных принципов абсолютизма, олицетворенных в монархе. Все общество видело, что источник силы народовольцев заключался в их убежденности. Все общество видело, что революционеры не защищались, а нападали, думали не о себе, а об оставшихся на свободе товарищах. Даже прокурор на процессе сквозь зубы признал, что в последние минуты жизни они думали не о себе, а об интересах общества, партии. Во время Процесса Двадцати подданные узнали о предсмертных словах Александра II о народовольцах: «Это странные люди, в них есть что-то рыцарское». Империя вдруг разом поняла, что «горстку героев», отчаянно кричавших России, что так жить невозможно, остановить нельзя, даже убив их. Поняла и пришла в движение, постепенно приходя к мысли, что монархии ничего доказать нельзя, с ней бесполезно и небезопасно даже говорить, с ней надо только драться, а поскольку она начала ни за что убивать людей, то и сама должна быть готова погибнуть. Двенадцатилетний мальчик Володя Ульянов еще не сказал, не прокричал свои знаменитые слова: «Как царь с нами – так и мы с царем!» Трехлетний ребенок Боря Савинков еще не пришел к мысли, что надо убивать высших чиновников тысячами, и только тогда возможен политический диалог в империи. Власти самодержцев надо было очень сильно постараться, чтобы ее возненавидели не горсти героев, а миллионы революционеров. Она старалась и быстро добивалась успеха.

Александр Михайлов заявлял на процессе: «Партия долго уклонялась от политической борьбы, но постепенно репрессии правительства обостряли враждебность партии к нему и довели, наконец до решительных столкновений. Особенно на это повлияла гибель семидесяти человек в тюрьмах, во время следствия по делу 193-х, по которому было арестовано более семисот человек, а потом отменен оправдательный приговор суда по этому же делу для двенадцати человек и заменен им административной ссылкой. Главным виновником этого произвола был Мезенцев, за что и был приговорен партией к смерти. После него началась деятельность Дрентельна, выразившаяся в самом широком произволе, высылках, преследовании молодежи, обрушившихся на те сферы, откуда партия черпает новые силы. Это побудило партию покарать и нового шефа. Так завязалась борьба с правительством, которая в силу централизованности правительственной машины и единого санкционирующего начала – неограниченной власти царя – неминуемо привела к столкновению с этим началом. В 1879 году революционная мысль единиц уже работала в этом направлении».

Прокурор назвал Михайлова главарем шайки убийц. Революционер ответил: ««Народная воля» – не шайка убийц, а политическая партия, борющаяся за вознесение интересов народа выше интересов единодержавия». Зря оскорблял прокурор руководителя революционеров. Он хотел, как лучше, но почему-то не получилось.

Александра Михайлова обвинили в соучастии в покушении на царя А.Соловьева и во всех смертных грехах. Колодкевича, Фроленко, Лебедеву и Меркулова обвинили в участии во взрыве царского поезда под Москвой в ноябре 1879 года. В этом же обвинили Исаева, Якимову, Тетерку, само собой Михайлова, Баранникова, Морозова и Арончика, Николая Суханова обвинили в измене воинской присяге, не давая ему быстрой смерти. Александр Михайлов прокричал на всю Россию: «Где же залог беспристрастного правосудия? Где посредник, которому мы могли бы аппелировать? Где общество, где гласность, которая могла бы выяснить отношения враждующих? Их нет и двери закрыты?» Приговор Особого присутствия Сената в очередной раз опозорил самодержавие в империи и во всем мире. Михайлов, Суханов, Колодкевич, Исаев, Фроленко, Клеточников, Емельянов, Тетерка, Лебедева и Якимова были приговорены к смертной казни через повешение, Баранников, Морозов, Ланганс, Арончик и Меркулов – к пожизненной каторге, Тригони, Люстиг, Фриденсон и Терентьева – к двадцатилетней каторге. Самодержавие жаждало получить пятнадцать народовольческих трупов сразу и пять чуть позже, но у него получилось не все. И в России и Европе поднялась буря протестов. Если на робкие либеральные возражения и нелегальные листовки в империи монархия как обычно могла не обращать внимания, нагнав на место казни пятнадцать тысяч охранников, то с Европой было сложнее. Все ведущие европейские газеты напечатали призыв великолепного Виктора Гюго: «Цивилизация должна вмешаться! Сейчас перед нами беспредельная тьма и среди этого мрака десять человеческих существ, из них две женщины, две женщины! обреченные на смерть. Пусть русское правительство поостережется!!! Оно должно опасаться первого встречного, каждого прохожего, любого голоса, требующего милосердия!» Александру III положили на его императорский стол гору иностранных газет и он заменил виселицу на медленную смерть пятерым народовольцам. Несмотря на отрицательный для России резонанс, царь не мог отказаться от желания увидеть в петле Михайлова, Суханова, Клеточникова, Колодкевича и Исаева. Исполнительный Комитет тут же сообщил об этом в Париж и Виктор Гюго на большом дипломатическом приеме громогласно произнес тост: «Пью за царя, который помиловал пять осужденных на смерть и который помилует и остальных пятерых!» Александр III сквозь зубы оставил смертную казнь только для Суханова, заменив повешение расстрелом, а остальным приготовил медленную смерть. Повешение было заменено пожизненной каторгой. 19 марта 1882 года Суханов был расстрелян перед матросским строем в Кронштадте. Михайлова, Колодкевича, Баранникова, Фроленко, Клеточникова, Морозова, Ланганса, Арончика и Тетерку на каторгу в Сибирь, конечно не отправили, а стали мучить в Алексеевском равелине Петропавловской крепости, а через два года тех, кто уцелел, перевели в ужасающую Шлиссельбургскую крепость-тюрьму. Александр III лично приехал туда, чтобы оценить условия содержания заключенных, и с удовольствием сказал, что Шлиссельбург хуже виселицы. В июле 1883 года погиб Клеточников, к которому его бывшие сослуживцы относились особенно жестоко. В знак протеста против зверств охраны больной Клеточников объявил голодовку и через неделю умер. Через месяц в равелине замордовали Баранникова, еще через месяц замучили Ланганса. Тогда же сошел с ума Арончик. Его полностью парализовало и шесть лет до своей смерти он трупом пролежал в одиночной камере, без ухода и медицинской помощи, покрытый язвами, в которых резвились черви. В апреле 1888 года Арончик умер в страшных мучениях. Михайлова специально держали в мертвой тишине. Он просто исчез для мира, во всяком случае так думали в Зимнем. 18 марта 1884 года был составлен документ, что Михайлов умер от «острого катарального воспаления легких». Как на самом деле умер руководитель «Народной воли», осталось неизвестным. Тогда же уморили Терентьеву. В марте 1884 года уморили Колодкевича, знавшего, что без медицинской помощи три года назад в муках рядом в камере умерла Геся Гельфман, в тот же день когда у нее отняли их с Колодкевичем трехмесячного сына. Существуют свидетельства, что до мучительной смерти Гельфман доводил специально откомандированный в Петропавловскую крепость лейб-медик Александра III. Морозов, Фроленко, Тригони и Исаев были переведены в Шлиссельбургскую тюрьму, где в апреле 1886 года домучили взрывника Исаева. Фроленко, Морозов и Тригони просидели в Шлиссельбурге более двадцати лет и были освобождены революцией 1905 года. Емельянов, Люстиг, Лебедева и Якимова были отправлены в страшную Карийскую каторжную тюрьму, где и сгинули или были переведены в дальние сибирские села. Отчаянная Якимова сбежала из Сибири, попыталась продолжить борьбу с царем, была быстро арестована и возвращена в сибирскую ссылку. Самодержавие думало, что оно расправилось с Исполнительным Комитетом и успешно толкало страну в ужасный 1917 год. Борьба отчаянных народовольцев за счастье не свое, а миллионов подданных с монархией вызвали широкие отклики по империи и Европе. Ими восхищались и подражали. В 1881 году на революционеров было открыто сто шестьдесят уголовных дел, через год – двести сорок и еще через год – сто пятьдесят. В Париже, Чикаго, Нью-Йорке, Лондоне, Глазго, Эдинбурге проходили многотысячные митинги в поддержку народовольцев. Биографии российских революционеров, прокламации Исполнительного Комитета читали в Европе, Азии и обеих Америках. Выдающийся американский писатель Марк Твен заявил: «По доброй воле пойти на полную мучений жизнь и в конце концов на смерть только ради блага других – такого мученичества не знала, я думаю, не знала ни одна страна, кроме России. Какое величие духа!» Его поддержали Генрих Ибсен и Бернард Шоу. В Российской империи уже почти не говорили о тщетности революционной борьбы. Общество, часть которого со злорадством писала о гибнущих народовольцах, в своем большинстве понимало и поддерживало этих величественных людей. Из Петропавловской крепости в феврале 1882 года до всей России через метровые стены и тысячи штыков до шелестел шепот гибнущего Александра Михайлова и Зимний вздрогнул и зашатался. Неизвестно, как руководитель «Народной воли» сумел написать и передать партии свое «Завещание», но в марте газета народовольцев с этим удивительным документом расходилась по империи в тысячах экземплярах:

«Завещаю вам, братья, не расходовать силы для нас, но беречь их от всякой бесплодной гибели и употреблять их только в прямом стремлении к цели.

Завещаю вам, братья, издать постановления Исполнительного Комитета от приговора Александру II и до объявления о нашей смерти включительно. При них приложите краткую историю деятельности организации и краткие биографии ее погибших членов.

Завещаю вам, братья, не посылайте слишком молодых людей в борьбу на смерть. Давайте окрепнуть их характерам, давайте время развить все их духовные силы.

Завещаю вам, братья, установить единообразную форму дачи показаний до суда, и рекомендую вам отказываться от любых объяснений на следствии, как бы ясны ни были бы оговоры или сыскные сведения. Это избавит вас от многих ошибок.

Завещаю вам, братья, еще на воле установить знакомства с родственниками один другого, чтобы в случае ареста и заключения вы могли поддерживать какие-либо отношения с оторванным товарищем. Этот прием в ваших прямых интересах. Он сохранит во многих случаях на суде достоинство партии. При закрытых судах, думаю, нет нужды отказываться от защитников.

Завещаю вам, братья, контролировать один другого во всякой практической деятельности, во всех мелочах, в образе жизни. Это спасет вас от неизбежных для каждого отдельного человека, но гибельных для всей организации ошибок. Надо, чтобы контроль вошел в сознание и принцип, чтобы он перестал был обидным, чтобы личное самолюбие замолкло перед требованиями разума. Необходимо знать всем ближайшим товарищам, как человек живет, что он носит с собой, как записывает и что записывает, насколько он осторожен, наблюдателен, находчив. Изучайте друг друга. В этом сила, в этом совершенство организации.

Завещаю вам, братья, установить строжайшие сигнальные правила, которые спасали бы вас от повальных разгромов.

Завещаю вам, братья, заботиться о нравственной удовлетворенности каждого члена организации. Это сохранит между вами мир и любовь. Это сделает каждого из вас счастливым, навсегда сделает памятными дни, проведенные в вашем обществе.

Затем целую вас всех, дорогие братья, милые сестры, целую всех по одному и крепко, крепко прижимаю к груди, которая полна желанием, страстью, воодушевляющими и вас. Простите и не поминайте лихом. Если я сделал кому-либо что-то неприятное, то, верьте, не из личных побуждений, а единственно из своеобразного понимания нашей общей пользы и из свойственной характеру настойчивости.

Прощайте, дорогие! Весь и до конца ваш

Александр Михайлов».

Александр III сидел и сидел в Гатчине и в его охрану внедрить народовольцев не удалось. Через три дня после объявления приговора Особого присутствия на Процессе Двадцати по приговору Исполнительного Комитета в Одессе был застрелен одиозный прокурор Стрельников. Вера Фигнер писала о той весне 1882 года в империи: «За невозможностью немедленного второго цареубийства наступило затишье. С нашей стороны оно было вынужденным, но общественное мнение толковало его как затишье перед грозой. Само правительство разделяло такой взгляд и ожидало новых трагических событий. Напряженное ожидание было характерным признаком общественного настроения того времени. Действия Исполнительного Комитета за весь прошедший период были окружены тайной. Никто не знал и того, какими средствами, в смысле персонала и техники, располагает «Народная воля». Эту полную неизвестность и вместе с тем признание Исполнительного Комитета вершителем судеб России, в смысле поворота к свободе или еще большего усиления реакции, выражали многие писатели: «Что-то с нами теперь сделает Исполнительный Комитет?»

Военный прокурор генерал Стрельников был широко известен в империи своей жестокостью и цинизмом по отношению к народовольцам, которых десятками посылал на виселицу и каторгу. Исполнительный Комитет поручил подготовить покушение на прокурора Вере Фигнер. Стрельников для имитации своей деятельности производил массовые обыски и арестовывал людей, совершенно не причастных к революционной деятельности, любил издеваться над задержанными и особенно их родственниками. Стрельников любил оскорблять подсудимых на суде, а из наказаний у него в арсенале была только смертная казнь. Военный прокурор в сопровождении телохранителей переезжал из Киева в Харьков и Одессу, борясь с народовольцами. В Одессу из Москвы прибыл Степан Халтурин, который вместе с Михаилом Клименко следил за одесскими перемещениями Стрельникова. Именно этот прокурор во время казни «бунтаря» Валериана Осинского заставил военный оркестр играть «Камаринскую». О нем говорили, что при мучениях жертв, прокурор испытывает садистское наслаждение. Его боялся даже Отдельный корпус жандармов, унтер-офицерам которого Стрельников мог спокойно и нагло заявить: «Достаточно только одного моего убеждения в вашей виновности, и вас обвинят на суде, для которого не обязательны улики». Стрельников лично готовил подложные признания товарищей арестованных, любил выпускать арестованного и тут же арестовать, делая так неоднократно. Военный прокурор всегда заявлял матерям задержанных, что их сын будет повешен, и многочисленные аресты, тюремные сидения и ссылки дополнялись почти эпидемией самоубийств на всем юге империи. Стрельников любил выдавать обычных уголовников-душегубов за народовольцев, расписывая в газетах их зверства.

В начале марта в Одессу прибыл особый полицейский отряд с опознавателями для ареста Фигнер и Халтурина, но члены Исполнительного Комитета были неуловимы в портовом городе. В Одессу приехал агент «Народной воли» Николай Желваков и народовольцы еще раз подробно исследовали знаменитый Приморский бульвар, в котором планировалось убить Стрельникова. По Приморскому бульвару дважды в день проходил на допросы задержанных военный прокурор, всегда в сопровождении телохранителей. Халтурин, Клименко и Желваков несколько дней смотрели на эти проходы и поняли, что после прокурорского расстрела их шансы скрыться от охраны были почти иллюзорны. Народовольцы поселились в набитой полицейскими гостинице «Крымская», где остановился приехавший Стрельников, и подробно изучили его привычки, маршруты по минутам. С четырех до пяти часов вечера после допросов и обеда Стрельников всегда курил сигару на Приморском бульваре, набитом охраной. Уже неделю Стрельников готовил в Одессе грандиозный процесс, в котором народовольцев специально перемешал с убийцами, проходившими по уголовным делам. Фигнер смогла узнать, что всем участникам будущего процесса инкриминируется преступная деятельность, направленная на разрушение существующего государственного строя. На Фигнер была объявлена охота, но эта невозможная женщина пешком ушла из почти зимней Одессы только тогда, когда покушение на прокурора было полностью подготовлено. Прокурор Стрельников был обречен и уже никогда не смог смешать народовольцев с бандитами.

17 марта народовольцы взяли в аренду лошадь и пролетку, говоря, что хотят стать извозчиками. Убивать Стрельникова решили на следующий день, чтобы не тратить партийные деньги на оплату конюшни. Днем 18 марта Халтурин забрал лошадь и пролетку у арендатора и к четырем часам дня подъехал к Приморскому бульвару, где находился Клименко. Тогда же на бульваре появился бывший студент Петербургского университета Желваков, одетый в студенческий мундир. На бульваре в сопровождении многочисленной охраны появился Стрельников, сел на скамейку центральной аллеи и закурил сигару. В пятидесяти метрах от дворца Новороссийского генерал-губернатора к скамейке подошел любимец Желябова Желваков, тут же тремя выстрелами застрелил Стрельникова и отстреливаясь от охраны из двух револьверов, рванулся к пролетке, от которой к нему на помощь бежал Халтурин. Четырех револьверов и двух кинжалов народовольцев на пятьдесят метров не хватило. Желвакова и Халтурина скрутили, а Одесса сутки патрулировалась усиленными конными патрулями. Утром следующего дня империя узнала о новом громком политическом убийстве. Здание полицейского управления, где держали террористов, сутки окружала живая жандармская стена. Почти двадцать часов без перерыва допрашивали Желвакова и Халтурина, но они даже не назвали своих настоящих имен. Ни один из тех, кого приводили опознавать народовольцев, их не назвал, хотя в Одессе Халтурина знали. Днем 19 марта из Гатчины в Одессу пришла телеграмма Александра III: «Очень и очень жалею о генерале Стрельникове. Потеря трудно заменимая. Прикажите судить убийц военно-полевым судом и чтобы в 24 часа они были повешены без всяких отговорок». В ночь с 20 на 21 марта 1882 года Желвакова и Халтурина осудили на повешение. Одесса тут же узнала слова Желвакова, только сейчас узнавшего, что он не промахнулся: «Меня повесят, но найдутся другие, вам всех не перевешать. От вашего конца вас не спасет ничего». Штатный палач отсутствовал, а уголовники, которым обещали амнистию, отказывались вешать народовольцев, совершивших политическое убийство. Приказ Александра III о скорой казни нужно было выполнить во что бы то ни стало, палача нашли и ранним утром 22 марта 1882 года Желваков и Халтурин были казнены неопознанными. Их принадлежность к «Народной воле» была установлена позже и некоторые высшие сановники обращались к так и не коронованному Александру III с просьбой о либеральных реформах, чтобы не ждать общенародного взрыва, с его неизбежным хаосом и кровью невинных и беззащитных. Даже временно сменивший председателя Кабинета министров Валуева граф Игнатьев предложил царю созвать не собиравшийся более двухсот лет Земский собор. Победоносцев тут же забился в истерике, бомбардируя императора России многочисленными письмами:

«Одно появление такого манифеста и рескрипта произвело бы страшное волнение и смуту во всей России. Люди, смущенные и теперь положением дел, пришли бы в окончательное смущение. Общество не только не ободрилось бы, но еще больше упало бы духом: радовались бы только политические мечтатели и газетные болтуны. Ведь для того, чтобы объяснить людям, что значит, по мнению заводчиков этого дела, земский собор, – надо было бы читать им курс древней истории. Простые люди не имеют об этом понятия, серьезные люди этому не верят, а пустые фантазеры не иначе поймут это и примут, как в смысле конституции.

Я узнал сегодня, что Аксаков прислал сюда к графу Игнатьеву Голохвастова, издавна занимающегося историей земских соборов. Этот Голохвастов прибежал ко мне сегодня ночью в ужасе: услышав, что граф Игнатьев пускает уже в дело в ход теперь же и что на днях могут появиться акты, он испугался и в волнении обдумывал уже, как найти доступ к Вашему величеству – умолять вас остановить это дело.

По истинной правде и по долгу совести и присяги, по здравому смыслу, по любви к отечеству обязываюсь сказать, что считаю это дело безумным! Не диво, что Аксаков проповедует его на листах газеты. Диво, что государственный человек вдруг решается пустить его в ход. В моих мыслях – это верх государственной бессмыслицы. Да избавит нас господь от такого бедствия!

Радуюсь, Ваше императорское величество, что вы изволите остановить это дело в самом его начале. Вместо всего этого нашему правительству следует составить себе ясный и определенный план, что делать и как действовать. Если мысль эта не определится в самом правительстве, – никакое собрание ее не выработает и не даст правительству твердый воли, без которой невозможна деятельность. А если воля и распоряжение перейдут от правительства на какое бы то ни было народное собрание, – это будет революция, гибель правительства и гибель России».

Царь, как обычно, выполнил предписания Победоносцева. Период его правления в России и Европе стали называть контрреформами. Английские газеты писали в статьях, тоже, уже как обычно, называвшиеся «Сумасшедший режим в России»: «Не удивительно, что время от времени гнев русского народа находит выход в действиях, называемых преступлениями. Это лишь свидетельство патриотического духа народа, который не в силах более терпеть злодейства тирании, ею вызванные и порожденные».

Власть выставила против «Народной воли» два ее дублера – тайное общество вельмож, великих князей и высших сановников «Священная дружина» и секретную службу полиции жандарма Георгия Судейкина, для уничтожения Исполнительного Комитета решившего создать провокаторскую параллельную «Народную волю». Противостояние «горсти героев» и имперской власти продолжалось.

В 1880 году среди вельмож и сановников начались разговоры о том, что полиция неспособна не только победить, но даже противостоять ужасному Исполнительному Комитету. Люди из придворных и аристократических кругов решили создать конспиративную организацию, чтобы бороться с народовольцами методами тайного политического общества. Они стали называть себя «группами мужественных добровольцев», которые решили «образовать железный круг около государя, чтобы парализовать зло и умереть вместе с Его величеством, если ему суждено погибнуть». Устав «Народной воли» говорил, что «Исполнительный Комитет должен быть невидим и недосягаем». Такой же должна быть и антиреволюционная тайная антисоциалистическая лига, невидимой и недосягаемой и ни в коем случае не связанной с официальной полицией. Работа над созданием такой организации резко активизировалась после цареубийства 1 марта 1881 года. Несколько вельмож во главе с князем Воронцовым-Дашковым, графом Шуваловым, князем Щербатовым и графом Игнатьевым в узком кругу заявили, что полиция не может справиться с революционной крамолой и необходимо задачу охраны императора решать группе придворной аристократии с использованием конспиративных приемов и принципов, включая и террористические акты против Исполнительного Комитета «Народной воли». Для ликвидации революционеров необходимо было проникнуть в их тайны и вельможи стали создавать тайное общество, которое первоначально назвали «Добровольной охраной». Илларион Воронцов-Дашков с марта по август 1881 года являлся начальником личной охраны Александра III, а затем занял очень важный пост министра императорского двора и уделов. Граф Игнатьев некоторое время после апреля 1881 года руководил Кабинетом министров и МВД. Граф Петр Шувалов служил в Конной гвардии, выполнял военно-дипломатические поручения, служил обер-полицмейстером Петербурга, в 1861 году стал начальником штаба Корпуса жандармов, а через пять лет был назначен Главноуправляющим Третьего отделения. Его полномочия были настолько велики, что в придворных кругах его называли Петром IV. Вступив в конфликт с будущей морганатической супругой Александра II Екатериной Долгоруковой-Юрьевской, в 1874 году был снят со всех постов и отправлен послом в Англию. К концу 1880 года Шувалов почти восстановил свое влияние и от имени империи подписал англо-русский договор 1878 года и в том же году участвовал в работе Берлинского конгресса. 12 марта 1881 года эти вельможи объявили борьбу с Исполнительным Комитетом. В мае 1881 года бывший либеральный глава Кабинета министров граф Валуев записывал для себя:

«Против крамольников образуется, не знаю по чьей инициативе, дружина, предназначающая себя для охраны государя и общественного порядка и набираемая по типу карбонариев, небольшими группами из пяти членов, из которых только один старший брат знает дальнейшее связующее звено. На проезде государя с железной дороги и обратно, члены дружины были распределены по улицам на пути следования. Первоначальная идея дружины была правильная, цель заключалась в негласном отпоре тайным покушениям. На первых порах к дружине примкнули многие офицеры, так понимавшие ее цель. Но вскоре, под влиянием неумелых, легкомысленных и тщеславных вожаков графа Воронцова, графа Шувалова и прочих, она приняла другой характер. Священная дружина обратилась в соперника государственной полиции и приняла тип бывшего Третьего отделения по части разных доносов и сплетен. От нее отшатнулись порядочные элементы и вместо них к ней примкнули элементы неприглядные и недобросовестные. Дружина утратила всякий кредит в глазах людей с толком, хотя по-видимому, она продолжает действовать с личною выгодою для действующих лиц».

Александр III, конечно, знал о создании его «Добровольной охраны». Вскоре тайное вельможное общество решило атаковать Исполнительный Комитет, превратилось в «Священную дружину» и решило проникнуть в ряды революционеров-террористов, чтобы уничтожить ее изнутри. Для этого дружина решила вступить в переговоры с «Народной волей». Департамент полиции МВД империи фиксировал деятельность конкурентов: «Доведенная до отчаяния ужасным преступлением группа мужественных добровольцев решила организовать с оружием в руках тайный крестовый поход против врагов порядка. Целью этого похода было вырезать анархистов – род тайных судилищ в средние века. Другой кружок добровольцев, со специальным намерением помочь суду и полиции в их розысках и сыскной деятельности как в России, так и за границей, действительно, сорганизовался. В его состав вошли лица, занимающие самые высокие положения в столице. Эта ассоциация носила имя «дружины» и функционировала до осени 1882 года».

Создание «Добровольной охраны» не прошло мимо К.Победоносцева, а возможно было им инспирировано. 3 марта 1881 года он писал в Москву дочери выдающегося поэта Федора Тютчева: «Мне жаль нового государя, как бедного, ошеломленного ребенка. Боюсь, что у него не будет воли. Кто же поведет его? Пока все тот же фокусник Лорис-Меликов. Теперь по всем признакам он его опутывает, ибо у него ключи в руках и он хранитель безопасности».

Вести почти сорокалетнего Александра III должен был только Победоносцев. Он называл Петербург проклятым местом, требовал сменить Кабинет министров и больше всего интересовался, с кем советуется новый император. Победоносцев очумело пугал и пугал Александра III: «Завтра, 16 марта, будет страшный день. Готовится покушение на государя и на принца прусского в четырех местах по дороге. В одном месте на Невском соберутся люди, переодетые извозчиками, чтобы открыть перекрестные выстрелы. У него, у полицмейстера, в руках уже весь план предположенных действий. Градоначальник Петербурга Баранов заявил мне, что я не спал бы ночь, если бы узнал, что обнаружено в эти дни, что сделано и приготовлено ими. Теперь из сорока восьми человек, которые должны действовать, девятнадцать у него в руках и он едет делать аресты. Представьте положение бедного государя, знающего, что на каждом шагу его может ждать смерть. Он очень беспокоится не о себе, но за императрицу и детей. По распоряжению Баранова перед Зимним дворцом роют канаву. При этом успели перерезать семнадцать проволок от мины».

Победоносцев и его клевреты отчаянно лгали императору, пугая его нелепой гибелью, чтобы водить его и советовать ему, как победоносно управлять Российской империей. Мы никогда не узнаем, верил ли Александр III страшной сказке о семнадцати перерезанных минных проволоках, но наглость и лживость Победоносцева так навсегда и осталась безнаказанной. За мракобесие одного вельможи-сановника заплатили здоровьем и жизнью совсем другие люди, по большей части не имеющие к борьбе за сферы влияния при дворе никакого отношения. Безусловно, логика парадокса, и уж тем более логика абсурда – сильнейшее оружие в политической общественной дуэли, и остается только горевать о том, что оно досталось человеконенавистнику. Газеты, близкие к Победоносцеву, писали о том, как в конце февраля террористы пытались убить Александра II, и этот бред докладывали новому императору: «Взрывчатые вещества в форме пилюль были посланы по почте из Парижа прямо на имя государя. Особенно рекомендовались эти пилюли против одышки и ревматизма. Пилюли прибыли по адресу, не возбудив никаких подозрений, и государь, всегда очень интересовавшийся всякими средствами, передал их доктору Боткину. Вернувшись домой, Боткин снял обертку и увидел, что пилюли завязаны ниточкой, два кончика которой немного торчали. Он дернул за один кончик и раздался мелкий треск, как от хлопушки. Испуг государя, когда на вопрос о пилюлях Боткин передал ему о взрыве, заставил обратить серьезное внимание на пилюли. По тщательном химическом исследовании оказалось, что затевалось новое покушение, задуманное с дьявольской хитростью. Пилюли содержали такое большое количество динамита, что его было достаточно, чтобы убить двух-трех стоящих поблизости человек. Боткин, открывавший пилюли, обязан спасением жизни только счастливой случайности. Должно быть, ниточный механизм как-нибудь отсырел или испортился».

Александр III получал анонимные письма, о содержании которых Победоносцев через Тютчеву рассказывал обществу: «Отец твой не мученик и не святой, потому что пострадал не за церковь, не за крест, не за христианскую веру, не за правое дело, а за то, что распустил народ, и этот распущенный народ его убил. Это безначалие, эта распущенность, это хищение казны, это страшное обеднение народа от пьянства, безнаказанность грабежей, воровства, разврата – вот внутренность, вот сердце великих дел, совершенных отцом твоим.»

В июне 1881 года Победоносцев ответил в письме Льву Толстому, почему он не передал царю его послание, в котором великий писатель просил монарха помиловать цареубийц: «Не взыщите, достопочтеннейший граф Лев Николаевич, за то, что я уклонился от исполнения вашего поручения. В таком важном деле все должно делаться по вере. А прочитав письмо ваше, я убедился, что наша вера одна, а моя и церковная другая, и что наш Христос не ваш Христос. Своего я знаю мужем силы и истины, исцеляющим расслабленных, а в вашем показались мне черты расслабленного, который сам требует исцеления. Вот почему я по своей вере и не мог исполнить ваше поручение».

Парижский префект полиции Андрие, в 1880 году арестовывавший народовольца Льва Гартмана, писал в российское МВД для передачи царю: «Никакое правительство не должно отступать перед насилием. Оно тоже не уступит. Пока заговорщики не будут стерты с лица земли русской и не будут отсечены от ее тела, как члены, пораженные гангреной, все законы отменяются и начинается преследование без пощады. Есть раны, которые требуют раскаленного железа, и нигилизм из числа таких ран. Для страшной болезни нужны страшные лекарства, террористов следует укрощать как диких зверей. Иначе правительство падет, потому что в России уже сильна социальная революция. Следует прибегнуть и к силе денег. Купленный продаст и сообщников». Андрие контактировал с теми членами «Священной дружины», которые пытались следить за народовольцами в Европе.

Победоносцев успешно интриговал против либерала великого князя Константина Николаевича, которому было приказано уехать из Петербурга и подать в отставку с поста председателя Государственного совета. Победоносцев писал Тютчевой, что нового государя «со всех сторон окружают опасности, беды от разбойников, беды от сродников, беды от лжебратии», клевеща на всех, кто имел влияние на Александра III. С лета 1883 года на всем пути движения царской кареты теперь всегда находились тысячи членов «Добровольной охраны». Агенты «Священной дружины» действовали и за границей. Эмигрант-анархист князь Петр Кропоткин писал в своей книге «Записки революционера»: «Когда Александр III вступил на престол, то для охраны была основана тайная лига. Офицеров различных чинов соблазняли тройным жалованьем поступать в эту лигу и исполнять в ней добровольную роль шпионов, следящих за разными классами общества. Два офицера, не зная, что они оба принадлежат к одной и той же лиге, вовлекали друг друга в вагоне в революционную беседу, затем арестовывали друг друга и убеждались, что напрасно потеряли время. Священная лига основалась в то же время, чтобы бороться с революционерами всякими средствами, между прочим убийством тех эмигрантов, которые считались вождями недавних заговоров. Я был в числе намеченных лиц. Предупреждение о вынесенном мне смертном приговоре я получил из России от одного очень высокопоставленного лица. Я ограничился тем, что сообщил этот факт и имена женевскому корреспонденту газеты «Таймс», с просьбой огласить их, если со мной что-нибудь случится». В феврале 1882 года газета «Народная воля» сообщала в статье «Лига добровольцев-шпионов»: «Контингент агентов вербуется из гвардейских офицеров, золотой молодежи и приказчиков. Приглашения за подписью Воронцова-Дашкова рассылаются в большом количестве и очень многих ставят в безвыходное положение. Деятельность Лиги пока ни в чем не проявляется, кроме дворцовых интриг».

Во главе «Священной дружины» стоял Совет, в состав которого вроде бы входил Победоносцев. Из Совета был выделен Центральный Комитет, которому подчинялись все дружинники Петербурга, Москвы, Киева, Харькова, разбитые на пятерки и имевшие особые инструкции. Члены дружины занимались наружной охраной царя и вели секретно-агентурную деятельность. Охранялись и контролировались все улицы, дома и строения по пути проезда Александра III, в императорских загородных резиденциях и по линиям железных дорог. Дружинники пытались собирать сведения о планах Исполнительного Комитета. Связь дружинников с полицейскими осуществлял член Центрального Комитета обер-полицмейстер Петербурга и заместитель министра внутренних дел. Была создана обширная заграничная агентура, издававшая в Швейцарии газеты «Правда» и «Вольное слово», пытавшиеся расколоть революционную среду, дискредитировать идею террора, ссорить между собой народовольцев, доводя их деятельность до абсурда, используя доказательства от противного. В старой столице дружинниками печатался «Московский телеграф», заигрывавший с либералами.

Все дружинники называли себя «Братьями», имели псевдонимы и давали особую присягу. Заслуженные члены получали повышения по официальной службе, многим платили повышенное жалованье. В оппозиционной среде «братья» распространяли ложные слухи, обвиняли видных революционеров в шпионстве. Главный инспектор секретной полиции Судейкин в сердцах говорил о деятельности «Священной дружины»: «Это такое учреждение, с которым нужно бороться не меньше, чем с террористами. Революционеры – это люди идеи, а это скопище, банда под покровительством. Эти проклятые добровольцы мне мешают невозможно».

«Священная дружина» начала конкурировать с Министерством внутренних дел. В крупных городах стали открываться дружинниками дешевые трактиры и ресторанчики, заманивавшие к себе студентов кредитами. Само собой, все студенческие разговоры подслушивались. Полиция сообщала об этом через своих агентов в студенческую среду, чтобы убрать конкурентов в деле сыска. Студенты стали массово набирать в таких ресторанчиках широкие кредиты, перестав обсуждать свои дела, и богатая касса дружинников понесла серьезные убытки. Департамент полиции МВД был завален донесениями «братьев»: «В обществе открыто говорят, что в сентябре начнется ряд террористических действий, направленных к разрушению существующего порядка. Цареубийство ставится на первом плане. В Стрельне бродит шайка нигилистов, очень подозрительная. Это большей частью хохлы из партии Драгоманова. Наблюдение за этой группой ведет к заключению, что эти личности что-то затевают. Они между собой видятся и ведут переговоры. На Гатчинской линии живет один из верховных социалистов профессор Тарханов. Около него идет деятельное подпольное движение. В редакции газеты «Улей» собрался кружок темных личностей. Газета «Порядок», издающаяся на деньги еврея Полякова, цитирует заграничную газету «Набат», пропагандируя его учение. Все заправители этой газеты крайне опытные, осторожные иезуиты, они всегда будут как бы в стороне, а под их рукой стоит легион еврейчиков и полячков, готовых в огонь и в воду по их указанию. Внушает сильное подозрение склад сыров Верещагина в доме 53 на Гороховой улице. Тут торговля на втором плане, а поэтому нельзя не принимать в соображение, что в подсобном месте подкоп – дело рассчитанное. Тут идет наблюдение».

В конце лета 1882 года руководители «Священной дружины» решили вступить в переговоры с Исполнительным Комитетом, не имея на это правительственных полномочий. В Женеве к эмигранту-оппозиционеру М.Драгоманову явился некий доктор Э.Нивинский и представился ему агентом влиятельной группы «Земская лига», уполномочившей его вести переговоры с «Народной волей» о прекращении террора взамен на либеральные уступки властей. М.Драгоманов направил Нивинского в Париж к П.Лаврову, где он встретился с народовольцами В.Дебагорием-Мокриевичем, недавно выехавшей за границу М.Ошаниной. Нивинский заявил, что послан за границу руководителем «Добровольной охраной» Петром Шуваловым для переговоров с Исполнительным Комитетом. Народовольцам предлагалось отменить смертный приговор Александру III, а «Добровольная охрана» попытается склонить царя принять конституцию и политические реформы. Исполнительный Комитет должен был выпустить прокламацию об отмене приговора царю, а взамен «Добровольная охрана» обещала вернуть из Сибири Н.Чернышевского, провести амнистию по политическим делам, дать стране свободу слова и добиться созыва Земского собора. «Народная воля» должна была гарантировать безопасность царя на коронации в Москве в обмен на конституционный режим в России. Члены Исполнительного Комитета поручили П.Лаврову составить проект соглашения, что он и сделал:

«1. Члены Исполнительного Комитета требуют прежде всего какого-нибудь ручательства, что переговоры идут с людьми, действительно серьезными.