Мужчины не ее жизни Ирвинг Джон
Рути чихнула. Немного пены для бритья попало на человекокрота. Он ненавидел пену для бритья. А убежать, если ты слепой, не так-то легко. Человекокрот ударился об откос внизу лестницы. Он попытался снова спрятаться за вешалкой в прихожей, но папа Рути увидел его и ухватил за штанину сзади в том месте, где из мешковатых брюк торчал его хвост, и вышвырнул через входную дверь на улицу.
А потом Рути получила особенное угощение. Ей было позволено съесть два пломбира и одновременно мыться в ванной, потому что никто не должен ложиться в постель, если он пахнет нестираной одеждой, пеной для бритья, скорлупой от яиц, кофейными зернами — и только немножко детским порошком. Маленькие девочки, ложась в кровать, должны пахнуть только детским порошком, и ничем другим».
На седьмой иллюстрации («По одной на каждый день недели», — говорил Тед Коул) изображена Рут под одеялом на своей кровати. Ее папа оставил открытой дверь в большую ванную, чтобы был виден ее ночничок. Через чуть приоткрытую оконную штору мы видим черную ночь и луну вдалеке. А на карнизе снаружи примостился человекокрот, он спит с таким безмятежным выражением, будто у себя под землей. Лицо свое он спрятал за своими широкими когтями, но его розовый звездообразный нос остался на виду, и не меньше одиннадцати его щупалец прижаты к окну спальни Рут.
В течение нескольких месяцев она за милю обходила мастерскую Теда, потому что там (помимо другой натуры, позирующей ее отцу) сменяли один другого мертвые кроты-звездорылы, отпугивающие ее не меньше, чем кальмаровые чернила. А один раз, открыв холодильник, чтобы достать фруктового мороженого, Рут обнаружила там в пластиковом мешочке звездорыла.
Только Эдуарда Гомес, казалось, не возражал, потому что садовник лютой ненавистью ненавидел всех кротов. Задание предоставлять Теду в достаточном числе кротов-звездорылов значительно подняло настроение Эдуардо.
Это случилось той долгой осенью после исчезновения матери Рут и отъезда Эдди О'Хары.
История эта множество раз переписывалась заново в течение лета 59-го года, а иллюстрации появились позднее. Все издатели Теда Коула (и его переводчики) умоляли его изменить название. Они, конечно, хотели, чтобы книга называлась «Человекокрот», но Тед настоял на том, чтобы название было «Шум — словно кто-то старается не шуметь», потому что это название подсказала ему дочь.
И теперь — в маленькой красной комнате с убийцей Рои — Рут Коул пыталась взять себя в руки, думая о храброй маленькой девочке по имени Рути, которая когда-то стояла на одной лестничной площадке с кротом, в два раза больше, чем она. Наконец Рут отважилась поднять глаза — только глаза. Она хотела увидеть, что делает убийца; его сипение сводило ее с ума, но еще она сумела разглядеть, что он двигается по комнате, в которой стало темнее.
Убийца вывинтил лампу из торшера перед минетным креслом. Лампа была такая маломощная, что ее отсутствие стало заметно гораздо меньше, чем тот факт, что комната стала гораздо менее красной. (Убийца снял и алый колпак цветного стекла.)
Потом из большого портфеля на минетном кресле человекокрот извлек мощный направленный светильник и ввинтил его в патрон торшера. Теперь комнату Рои залил свет. Ни комната, ни Рои не стали выглядеть лучше в этом новом свете, который упал и на стенной шкаф. Теперь Рут ясно видела свои щиколотки над туфлями. В узкой щели между занавесками было видно и ее лицо.
К счастью, убийца прекратил осматривать комнату. Его интересовало только, как освещено тело проститутки. Он направил ослепительный луч на кровать Рои, чтобы его предмет был освещен как можно ярче. Он нетерпеливо шлепнул по безответной руке Рои, не желавшей оставаться там, где ему было нужно; его, казалось, разочаровывало, что ее груди стали такими дряблыми, но что он мог с этим поделать? Больше всего ему понравилось, как она лежит на боку, когда на виду только одна из ее грудей.
В ярком свете было видно, что лысая голова убийцы покрылась капельками пота. Кожа его имела какой-то землистый оттенок, не замеченный Рут раньше, а его сипение стало тише.
Убийца, казалось, успокоился. Он по-прежнему рассматривал тело Рои, которому он только что придал нужную позу, через видоискатель своей камеры. Рут узнала ее — это был старомодный крупноформатный «поляроид», такой камерой отец снимал своих натурщиц. Получающийся черно-белый отпечаток нужно было сохранять, нанося вонючее поляроидное покрытие.
Чтобы сделать единственную фотографию, убийце не потребовалось много времени. После этого поза Рои совершенно перестала его интересовать. Он скинул ее с кровати, чтобы взять лежавшее под ней полотенце и отвинтить светильник, который он вернул в свой портфель. (Светильник, хотя и горел всего ничего, явно сильно раскалился.) Тем же полотенцем стер убийца свои отпечатки с маленькой лампы, которую перед этим вывернул из торшера; он стер отпечатки и с колпака цветного стекла.
В одной руке он держал кассету с проявляющимся снимком, размером с почтовый конверт. Секунд через двадцать — двадцать пять убийца открыл пленку, потом подошел к окну и чуть раздвинул шторы, чтобы можно было оценить качество фотографии в естественном свете. Фотография, казалось, вполне удовлетворила его. Вернувшись к минетному креслу, он засунул камеру назад в портфель, а на фотографию осторожно нанес вонючее поляроидное покрытие, потом помахал ею в воздухе, чтобы просушить.
В дополнение к своему посипыванию, которое стало заметно тише, убийца принялся напевать себе под нос какую-то неопределенную мелодию, словно готовя сэндвич, который с удовольствием намеревался проглотить в одиночестве. Продолжая помахивать уже сухой фотографией, он подошел к входной двери, проверить, как она отпирается, и, чуть приоткрыв ее, выглянул на улицу. К ручке и запору он прикасался через рукав своего плаща, чтобы не оставлять отпечатков.
Закрыв дверь, убийца увидел роман Рут Коул «Не для детей» на столе, где проститутка оставила ключи. Он взял книгу, перевернул ее, посмотрел на портрет автора. Потом, не прочтя ни слова, открыл книгу в середине и вложил фотографию между страницами. Он сунул роман Рут в портфель, но, когда он поднял его с минетного кресла, тот раскрылся. Торшер был выключен, и потому Рут не смогла разглядеть, что выпало на ковер, но убийца опустился на четвереньки и принялся поднимать разлетевшиеся предметы и возвращать их в портфель, сипя сильнее обычного; когда он снова встал и теперь уже надежно застегнул портфель, сипение вырывалось из него высокими хрипами.
Убийца в последний раз оглядел комнату. К удивлению Рут, он больше не посмотрел на Рои, словно проститутка теперь существовала только на фотографии. После этого так же быстро, как и убил ее, крот с землистого цвета лицом вышел на улицу. Он открыл дверь, не помедлив ни секунды, чтобы посмотреть, не идет ли кто по Бергстрат и не стоит ли в открытых дверях проститутка из соседней комнаты. Прежде чем закрыть дверь, он поклонился, словно сама Рои провожала его и стояла чуть в глубине комнаты. Прикасаясь к двери, он снова делал это через рукав.
Правая нога Рут затекла, но она еще минуту-другую прождала в стенном шкафу — кто знает, может, убийца надумает вернуться. Потом Рут, едва не упав, перешагнула через туфли и вышла из шкафа; она уронила свою сумочку, которая, как и всегда, была расстегнута, а потом в полутьме долго шарила руками по ковру в поисках того, что могло выпасть на пол. Она чувствовала, как важно вернуть все обратно в сумочку (или все, на чем значится ее имя). На коврике рука Рут наткнулась на какой-то тюбик или что-то в этом роде, правда слишком крупный, чтобы быть ее губным блеском, но она все равно сунула тюбик себе в сумочку.
В пару к тому, что позднее представлялось ей позорной трусостью (ее малодушная неподвижность в стенном шкафу, где Рут поразил страх), теперь она проявила трусость другого рода: Рут уже заметала следы, жалея, что оказалась здесь, и одновременно делая вид, будто ее здесь никогда не было.
Рут не могла заставить себя в последний раз взглянуть на Рои. Она, в отличие от крота, остановилась у двери, ведущей на улицу, приоткрыла ее и целую вечность ждала, когда уйдут из своих дверей все другие проститутки и на Бергстрат не будет прохожих. И тогда Рут быстро вышла в едва сгущающиеся сумерки — время, которое она так любила в Сагапонаке и которое здесь было насыщено лишь промозглостью уходящего осеннего дня. Кто заметит, что Рои не забрала из школы свою дочку, спрашивала себя Рут.
В течение десяти, может быть, двенадцати минут Рут пыталась убедить себя, что не убегает сломя голову; столько времени ей понадобилось, чтобы дойти до Вармусстрат, где располагался полицейский участок района де Валлен. Когда она снова оказалась в квартале красных фонарей, шаг ее заметно замедлился. Она не подошла к двум первым увиденным ею полицейским — это были конные полицейские, высоко возвышавшиеся над ней. И, оказавшись у дверей полицейского участка в доме № 48 на Вармусстрат, Рут не смогла заставить себя войти внутрь. Она обнаружила, что возвращается в свой отель. Ей стало приходить в голову, что она не только отчаянная трусиха, но еще и никудышный свидетель.
Нет, вы посмотрите только на нее — всемирно известная романистка с ее одержимостью деталями, наблюдая за проституткой с клиентом, не ухватила самую важную из всех деталей. Она бы никогда не смогла опознать убийцу, да и описать его вряд ли сумела бы. Она специально не смотрела на него! Его словно бы рудиментарные глаза, которые с такой силой напомнили ей человекокрота, вряд ли можно было считать какой-то особой приметой. Больше всего в убийце Рут запомнилось то, что было в нем обычного, — его плешь.
Сколько в мире плешивых бизнесменов с большими портфелями? Не все из них сипят и не у каждого есть крупноформатная камера-поляроид… да, по такой камере сегодня вполне можно было бы опознать человека. Рут догадалась, что эта фотографическая система представляет интерес только для профессионалов. Но вот насколько это сужает поле поиска?
Рут Коул была писательницей, а писатели обычно плохо соображают, когда действуют сгоряча. Она должна подготовить, может, даже записать то, что скажет полиции, — так она решила для себя. Дойдя до отеля, Рут поняла, в каком опасном положении оказалась: известная писательница, чрезвычайно успешная (хотя и незамужняя) женщина превращается в ошалевшую от страха свидетельницу убийства проститутки, наблюдавшую за преступлением из стенного шкафа. И она собирается убедить полицию (и публику) в том, что наблюдала за проституткой с клиентом в целях «исследования»; это она-то, романист, который не устает повторять, что опыт реальной жизни — дело второстепенное рядом с тем, на что способно воображение.
Рут легко могла предвидеть, какая будет на это реакция. Наконец она нашла то унижение, которое искала, но о таком унижении она, конечно, писать не стала бы.
Приняв ванну и подготовившись к ужину с Маартеном, Сильвией и членами книжного клуба, Рут успела набросать план того, что нужно сказать полиции. Но по степени своей рассеянности за ужином в книжном клубе Рут поняла: ей не удалось убедить себя, что письменный отчет об убийстве может заменить ее личную явку в полицию. Задолго до завершения ужина она почувствовала ответственность за дочь Рои. А когда Маартен и Сильвия отвезли ее в отель, Рут была исполнена чувства вины; к тому времени она уже знала, что не имеет ни малейших намерений когда-либо являться в полицию.
Детали комнаты Рои, которые она увидела в необычном ракурсе, из стенного шкафа, останутся с Рут гораздо дольше, чем требуется писателю, чтобы передать атмосферу рабочего места проститутки. Детали комнаты Рои будут так близко к Рут, как человекокрот, примостившийся на карнизе у окна ее детской и прижавший свой звездчатый нос к стеклу. Ужас и страх детских историй ее отца воплотился во взрослом обличье.
— А вот и он — тут как тут, ваш беззаветный поклонник, — сказал Маартен, увидев Уима Йонгблуда, ждущего на стоянке такси на Каттенгат.
— Это уже слишком, — устало сказала Рут, думая, что еще в жизни не была никому так рада. Она знала, что хочет сказать полиции, но не знала, как это сказать им по-нидерландски. Уим должен знать. Дело было только в том, чтобы внушить глупому мальчишке, будто он делает что-то другое. Поцеловавшись на прощание с Маартеном и Сильвией, Рут отметила вопросительный взгляд Сильвии.
— Нет, — прошептала Рут. — Я не собираюсь с ним спать.
Но влюбленный парень пришел к ней со своими собственными ожиданиями. Он принес и немного марихуаны. Неужели Уим и в самом деле думал, что ему удастся ее соблазнить, предварительно одурманив? Естественно, что получилось наоборот — она одурманила его. После это рассмешить его не составляло труда.
— У вас такой смешной язык, — начала она. — Скажи мне что-нибудь по-нидерландски — что угодно.
Когда он говорил, она пыталась повторять за ним — все было очень просто. Он назвал ее произношение истерическим.
— Как по-вашему будет «собака съела это»? — спросила она. Она сочинила несколько предложений, прежде чем произнесла нужное ей: — «Он лысый, гладколицый, с яйцевидной головой и неопределенной фигурой — не очень крупной». Ну-ка, ты наверняка сможешь это быстро произнести, — сказала она ему.
Потом она попросила его написать это на листе бумаги, чтобы она могла попытаться произнести это сама.
— А как ты скажешь: «Он не занимается сексом»? — спросила Рут у парня. — Ну, вроде как ты, — добавила она.
Уим был настолько одурманен, что даже рассмеялся, услышав это. Но он перевел, что она просила. Она не уставала повторять ему, чтобы он писал буквы четко.
Он все еще думал, что позднее займется с ней сексом, но пока Рут получала то, что было надо. Отправившись в туалет, она открыла сумочку, чтобы достать блеск для губ, но нашла там тюбик с поляроидным покрытием, который она, судя по всему, по ошибке подобрала с пола в комнате Рои. В тускло освещенной комнате проститутки Рут решила, что эта штука выпала из ее сумочки, но оказалось, что тюбик выпал из портфеля убийцы. На нем были его отпечатки пальцев и ее. Но какое значение будут иметь ее отпечатки? Ведь это была единственная реальная улика из комнаты Рои — этот тюбик с поляроидным покрытием нужно отдать в полицию. Рут вышла из туалета и уболтала Уима на еще одну самокрутку — сама она только делала вид, что вдыхала дым.
— «Это уронил убийца», — сказала она ему. — Произнеси, а потом напиши.
От секса с ним или от его мастурбации рядом с ней ее спас звонок Алана. Уим почувствовал, что Алан — кто-то важный для нее.
— Мне тебя не хватает больше, чем когда-либо прежде, — искренно сказала Рут Алану. — Я должна была заняться с тобой любовью, прежде чем отправиться сюда. Я хочу заняться с тобой любовью сразу по возвращении — я прилетаю послезавтра. Ты помнишь? Ты еще собираешься встречать меня в аэропорту?
Хотя и одурманенный, Уим понял намек. Он оглядел номер так, словно по ошибке поместил сюда половину своей жизни. Рут все еще говорила с Аланом, когда Уим ушел. Он мог бы устроить ей сцену, но он был неплохой мальчик — просто заурядный. Единственное, что он позволил себе, уходя, — это вытащить презерватив из кармана и уронить его на кровать, рядом с сидевшей на ней Рут, которая все еще разговаривала с Аланом. Это был один из презервативов с запахами — у этого, согласно рекламке, был запах банана. Рут решила привезти этот презерватив Алану. Маленький подарок из квартала красных фонарей, скажет она ему. (Она уже знала, что не скажет ему об Уиме — и о Рои тоже.)
Романистка сидела, переписывая то, что написал Уим, составляя из отдельных предложений цельное сообщение своим собственным почерком — вернее, печатными буквами. Она выписывала каждую букву незнакомого языка с необыкновенным тщанием — ей не хотелось, чтобы были ошибки. Полиция, конечно, придет к выводу, что у преступления был свидетель, но Рут не хотела, чтобы они знали, что этот свидетель — не нидерландец. Так полиция может прийти к выводу, что этот свидетель — другая проститутка, возможно, одна из соседок Рои по Бергстрат.
У Рут был простой конверт из оберточной бумаги формата А4 — Маартен дал ей его вместе с путеводителем. Она положила свои записки для полиции в конверт, туда же сунула тюбик с поляроидным покрытием. Она брала тюбик только за концы, держа его большим и указательным пальцами; она знала, что прикоснулась к тюбику целиком, когда подняла его с пола в комнате Рои, но надеялась, что отпечатки убийцы на нем сохранились.
Имен полицейских она не знала, но полагала, что будет достаточно адресовать конверт в полицейский участок на Вармусстрат, 48. Первым делом утром, еще ничего не написав на конверте, она спустилась в холл отеля и взяла почтовую марку у портье. Потом она пошла посмотреть утренние газеты.
Как минимум две амстердамские газеты поместили этот заголовок на первую страницу. Она купила газету, в которой под заголовком была фотография — Бергстрат ночью, видимость не очень хорошая. Полицейской лентой был огорожен тротуар перед дверью в комнату Рои. За лентой кто-то, похожий на полицейского в штатском, разговаривал с двумя женщинами, похожими на проституток.
Рут узнала полицейского. Это был тот самый крепко сбитый, мощного вида человек в грязных шиповках и фуфайке, похожей на бейсбольную. На фотографии он был чисто выбрит, но Рут не сомневалась: именно этот человек некоторое время следил за ней в де Валлене; Бергстрат и квартал красных фонарей явно были зоной его ответственности.
Заголовок гласил: «MOORD IN DE BERGSTRAAT»[37].
Рут не нужно было знать нидерландский, чтобы понять, о чем идет речь. Хотя в статье не упоминалась «Рои» — прозвище проститутки, — но говорилось о жертве убийства, некой Долорес де Рёйтер, сорока восьми лет. Кроме этого, в статье было названо еще одно имя — оно присутствовало и в подписи к фотографии, — имя полицейского, Харри Хукстра, которому сопутствовали два определения. В одном месте он был назван wijkagent, а в другом — hoofdagent. Рут решила, что отправит свой конверт только после того, как попросит Маартена и Сильвию рассказать, о чем написано в статье.
Она положила газету в сумочку и взяла с собой на ужин. Это был ее последний ужин с ними перед отлетом из Амстердама, и Рут отрепетировала, как она вроде бы естественным образом подаст историю с убийством проститутки: «Я правильно поняла, о чем это? Я прогуливалась по этой улице».
Но ей не понадобилось вытаскивать газету: Маартену уже попалась эта статья, и он вырезал ее для нее.
— Вы это видели? Знаете, что это такое?
Когда Рут изобразила недоумение, Маартен и Сильвия посвятили ее в детали.
Рут уже предположила, что тело будет найдено проституткой помоложе, которая работает в комнате Рои по ночам, — той самой девицей в кожаном топе, которую она видела в окне. Удивило ее в статье лишь то, что не была упомянута дочь Рои.
— А что такое wijkagent? — спросила Рут у Маартена.
— Участковый полицейский, — сказал он ей.
— A hoofdagent?
— Это его звание, — ответил Маартен. — Это старший полицейский чин — чуть пониже сержанта.
Рут Коул вылетела из Амстердама в Нью-Йорк вечерним рейсом на следующий день; по дороге она остановила такси у ближайшей почты, откуда отправила конверт Харри Хукстре, почти что сержанту амстердамской полиции, второй район. Рут удивилась бы, узнав девиз второго района, написанный на латыни на брелоках полицейских:
ERARE
HUMANUM
EST
Рут знала, что человеку свойственно ошибаться. Ее послание, вместе с поляроидным покрытием, скажет Харри Хукстре гораздо больше, чем хотела сказать Рут.
Послание тщательно выписанными буквами гласило по-нидерландски:
1. De moordenaar liet dit vallen.
(Убийца уронил это.)
2. Hij is kaal, met een glad gezicht, een eivormig hoofd en een onopvalend lichaam — niet erg groot.
(Он лысый, гладколицый, с яйцевидной головой и неопределенной фигурой — не очень крупной.)
3. Hij spreekt Engels met, denk ik, een Duits accent.
(Он говорит по-английски, кажется, с немецким акцентом.)
4. Hij heeft geen seks. Hij neemt ййn foto van het lichaam nadat hij het lichaam heeft neergelegd.
(Он не занимается сексом. Он снимает одну фотографию тела, сначала придав телу нужную позу.)
5. Hij loenst, zijn ogen bijna helemaaldichtgeknepen. Hij zieteruit als een mol. Hij piept als hij ademhaalt. Astma misschien.
(У него косые глаза, почти полностью закрытые. Он похож на крота. Он сипит. Может быть, астма.)
6. Hij werkt voor SAS. De Scandinavische luchvaart-maatschappij? Hij heeft iets te maken met beveiliging.
(Он работает в SAS. Скандинавские воздушные линии? Это как-то связано с безопасностью.)
Это вместе с тюбиком поляроидного покрытия было полным свидетельским отчетом Рут. Ее бы обеспокоило, услышь она неделю или около того спустя, что говорил Харри Хукстра своему коллеге по полицейскому участку на Вармусстрат.
Харри не был детективом; убийцу Рои уже искали шесть или больше детективов. Харри Хукстра был всего лишь уличным полицейским, но более тридцати лет квартал красных фонарей и район Бергстрат были его участком. Никто в де Валлене не знал проституток и их мир лучше, чем он. И потом, отчет свидетеля был адресован Харри. Поначалу казалось, что вполне можно допустить: свидетелем был кто-то, знавший Харри, скорее всего проститутка.
Но Харри Хукстра никогда не делал допущений. У Харри были свои методы. Детективы занялись убийцей, а Харри предоставили заниматься менее существенным делом — свидетелем. Если его спрашивали, как продвигаются дела с расследованием убийства проститутки — приблизился ли он уже к обнаружению убийцы? — то без пяти минут сержант Хукстра отвечал: «Убийца — не мое дело. Я ищу свидетеля».
«Проводили до дома из "Цирка летающей еды"»
Если ты писатель, твоя беда в том, что, как бы ты ни пытался остановить поток мысли, связанный с задуманным тобой романом, твое воображение продолжает работать; ты не можешь его отключить.
И потому Рут в самолете, летящем из Амстердама в Нью-Йорк, против воли сочиняла первые предложения будущего романа. «Наверно, я все же должна выразить благодарность моему последнему плохому любовнику». Или: «Пусть он и был отвратителен, но я благодарна моему последнему плохому любовнику». И так далее, и тому подобное; потом она услышала, как пилот сказал что-то об ирландском побережье.
Она хотела бы задержаться над этой землей чуть подольше. Рут обнаружила, что, когда под ней не было ничего, кроме Атлантики, а она прекращала думать о своем новом романе, воображение погружало ее в менее приятную область: что теперь будет с дочерью Рои? Этот вопрос не давал ей покоя. Осиротевшей девочке теперь может быть семь или восемь лет, а может, столько, сколько Уиму, или еще больше, хотя нет, ведь Рои все еще забирала ее из школы!
Кто теперь будет заботиться о ней? Дочь проститутки… этот вопрос занимал воображение писательницы не меньше, чем название романа, который ей хотелось написать.
Чтобы покончить с этими навязчивыми мыслями, Рут принялась рыться в своей ручной клади в поисках какого-нибудь чтения. Она забыла о книгах, которые путешествовали с ней из Нью-Йорка в Сагапонак, а потом — в Европу. Она начиталась (на сей день) «Жизни Грэма Грина», и при сложившихся обстоятельствах ей была невыносима мысль о чтении «Шестидесяти раз» Эдди О'Хары. (Одни только сцены мастурбации могли бы окончательно выбить ее из колеи.) Вместо этого Рут снова взялась за канадский детективный роман, врученный ей Эдди. Ведь, в конечном счете, разве Эдди не сказал ей, что эта книга — «хорошее чтение для самолета»?
«Пусть уж лучше это будет дешевый детектив», — думала Рут, которая в тот момент готова была читать что угодно — лишь бы бежать от собственного воображения.
Рут снова испытала раздражение, поглядев на расплывчатую фотографию автора; раздражало ее и то, что эта загадочная писательница скрыла свое имя. Псевдоним «Алис Сомерсет» ничего не говорил Рут. Но если бы это имя на обложке увидел Тед Коул, то он бы очень внимательно рассмотрел эту книгу, а особенно — фото автора, при всей его неотчетливости.
Девичья фамилия Марион была Сомерсет, а ее мать звали Алис. Миссис Сомерсет возражала против брака дочери и Теда Коула. Марион всегда сожалела об охлаждении отношений с матерью, но поделать с этим ничего не могла. А потом, незадолго до гибели Томаса и Тимоти, ее мать умерла; вскоре после этого умер и отец, тоже не дожив до гибели обожаемых сыновей Марион.
На заднем клапане обложки об авторе говорилось только, что это — американка, эмигрировавшая в Канаду в конце пятидесятых и во время Вьетнамской войны помогавшая молодым американцам, уезжавшим в Канаду, чтобы избежать призыва. «Хотя миссис Сомерсет вряд ли назвала бы бесценное "Пособие для иммигрантов призывного возраста в Канаду" своей первой книгой, — сообщалось на заднем клапане, — ходят слухи, что она внесла немалый вклад в его создание».
Все это раздражало Рут: сдержанная информация на клапане, неразборчивое фото автора, манерный псевдоним, не говоря уже о заглавии.
«Проводили до дома из "Цирка летающей еды"» — это напоминало Рут название какой-нибудь песни в стиле кантри-вестерн, слушать такую песню у нее не было ни малейшего желания.
Она не могла знать ни того, что в конце семидесятых в Торонто был популярный ресторан под названием «Цирк летающей еды», ни того, что ее мать работала там официанткой; Марион, которой в то время было под шестьдесят, гордилась этим — все остальные официантки в ресторане были молодыми женщинами. (Фигура у Марион все еще была хороша.)
Не могла Рут знать и того, что первый роман ее матери, изданный в США, имел скромный успех в Канаде. Роман «Проводили до дома из "Цирка летающей еды"» был издан и в Англии; этот и два следующих романа Алис Сомерсет выдержали несколько очень успешных изданий в других странах. (В особенности немецкий и французский переводы — на немецком и французском книги Марион разошлись гораздо большими тиражами, чем английское издание.)
Но Рут достаточно было дочитать до конца первую главу «Проводили до дома из "Цирка летающей еды"», чтобы понять, что Алис Сомерсет — это псевдоним Марион Коул, ее матери, добившейся скромных успехов на писательском поприще.
Первая глава
Продавщица, которая к тому же подрабатывала официанткой, была найдена мертвой в своей квартире на Джарвис к югу от Джерарда. Эта квартира отвечала ее доходам, но лишь потому, что снимала она ее вместе с двумя другими продавщицами. Они втроем продавали бюстгальтеры у Итона.
Для погибшей девушки работа в крупном магазине была шагом наверх. До этого она продавала нижнее белье в магазинчике, называвшемся «Бра бар»[38]. Она говорила, что «Бра бар» расположен так далеко на Авеню-роуд, что это уже на полпути к зоопарку; это было преувеличением. Она как-то пошутила, сказав подружке, что клиенты в «Бра бар» чаше приходят из зоопарка, чем из Торонто, что, конечно, тоже было преувеличением.
Ее товарка по комнате сказала, что у погибшей девушки было классное чувство юмора. По словам этой подруги, погибшая подрабатывала официанткой, потому что, как она говорила, среди покупателей бюстгальтеров практически не бывает парней. В течение пяти лет ночами она работала в «Цирке летающей еды», куда ее приняли (как и других женщин, которые там работали), потому что в футболке у нее был соблазнительный вид.
Футболки для официанток в «Цирке летающей еды» были в обтяжку и с низким вырезом, под которым был изображен гамбургер. У гамбургера имелись крылья, распростертые прямо на грудях официанток. Когда товарки погибшей нашли ее тело, на ней ничего не было, кроме футболки в обтяжку с низким вырезом и летящим гамбургером, закрывающим ее груди. Мало того, футболку на нее надели, когда она уже была мертва. В груди мертвой девушки обнаружили двадцать колотых ран, но ни одного разреза в футболке с летящим гамбургером.
Все соседки жертвы утверждали, что убитая продавщица «ни с кем не встречалась» в последнее время. Но дверь в квартиру не была взломана, значит, молодая женщина кого-то впустила сама. И потом она предложила пришедшему стакан вина. На кухонном столе стояли два полных стакана с вином, хотя ни на одном из них отпечатков губ не обнаружилось, а единственные отпечатки пальцев на обоих стаканах принадлежали ей. Ни в одной из колотых ран не было найдено нитей материи, иными словами, когда ее закололи, она была раздета. Либо она впустила кого-то в квартиру, будучи голой (а в таком случае пришедший был ей хорошо знаком), или же ее уговорили раздеться, что она сделала без особого сопротивления, возможно, под угрозой ножа. Если ее изнасиловали, то она не оказала насильнику сколько-нибудь заметного сопротивления (возможно, это тоже было сделано под угрозой ножа), или же она занималась любовью добровольно, что казалось менее вероятным. Но то, что незадолго перед убийством она имела соитие с мужчиной, не вызывало сомнений.
Ее партнер не надевал презерватива. Подружки убитой сказали женщине-полицейскому, которая первой опрашивала их, что погибшая всегда пользовалась колпачком. На сей раз колпачка у нее не обнаружилось, что лишний раз свидетельствовало об изнасиловании. А футболка с летящим гамбургером указывала на кого-то, кто знал ее по работе в «Цирке летающей еды», а не кого-то, с кем она познакомилась у «Итона» или в «Бра баре». Ведь убийца, заколов девушку, надел на нее не бюстгальтер, а именно футболку.
Детективы из отдела убийств, вдвоем расследовавшие это преступление, напарниками стали недавно. Штабной сержант Майкл Кагилл пришел в отдел по расследованию убийств из спасательной команды. Хотя Кагиллу нравилось в отделе убийств, в душе он оставался спасателем. У него было предметное видение мира, что, естественно, побуждало его расследовать вещи, а не людей. Он предпочитал искать волоски на ковре или пятна спермы на подушке, а не разговаривать со свидетелями.
Женщина, напарница Кагилла, была ему хорошей парой. Начала она работать констеблем на улице, хотя и стригла свои каштановые волосы до плеч, засовывая их под фуражку. Сержант-следователь Маргарет Макдермид умела разговаривать с людьми и узнавать у них то, что им было известно; в том, что касалось информации, она была настоящим пылесосом.
Именно штабной сержант Кагилл нашел свернувшуюся капельку крови в складке занавески в ванной. Он пришел к выводу, что преступник, убив продавщицу и надев на нее футболку с летящим гамбургером, не торопясь принял душ. Еще Кагилл нашел капельку крови в мыльнице — размазанный отпечаток, оставленный основанием ладони убийцы.
Именно сержант-следователь Маргарет Макдермид разговаривала с подругами убитой. Она сосредоточилась на «Цирке летающей еды», что, впрочем, было вполне естественно. Детектив была вполне уверена, что главным подозреваемым окажется человек, питающий особые чувства к официанткам с крылатыми футболками или, по крайней мере, к одной из них. Возможно, он был коллегой убитой или завсегдатаем заведения. Может, новым любовником. И совершенно очевидно, что убитая продавщица знала убийцу не так хорошо, как думала.
Идти пешком из ресторана до квартиры официантки было слишком далеко. Если убийца следовал за ней с работы, чтобы узнать, где она живет, то ему пришлось следовать за ее такси в машине или в другом такси. (Подруги сказали, что убитая официантка всегда брала такси, чтобы добраться с работы домой.)
— Надевая на нее футболку, он должен был весь перепачкаться, — сказал Кагилл напарнице.
— Поэтому-то он и принял душ, — сказала Маргарет.
Ей все меньше и меньше нравилось работать в отделе убийств, но причиной тому были вовсе не неуместные замечания Кагилла. Кагилл ей очень даже нравился. Чего бы ей хотелось, так это поговорить с убитой девушкой.
Сержант Макдермид каждый раз обнаруживала, что ее больше интересует жертва, чем убийца, хотя, найдя убийцу, она и испытывала чувство выполненного долга. Ей бы хотелось иметь возможность сказать продавщице не впускать первого попавшегося человека в дом. Маргарет знала, что такие чувства не подобают детективу из отдела по расследованию убийств; по крайней мере, проку от них на такой работе мало. Может быть, ей было бы лучше в отделе по розыску пропавших, где существовала хоть какая-то надежда найти человека, прежде чем он или она станет жертвой.
Маргарет пришла к выводу, что ей лучше бы искать потенциальных жертв, чем убийц. Когда она поделилась своими мыслями с Кагиллом, штабной сержант невозмутимо сказал ей:
— Может, тебе и следует попробовать отдел по розыску пропавших.
Позднее в машине Кагилл сказал, что вид пропитавшегося кровью летящего гамбургера вполне мог превратить его в вегетарианца, но Маргарет не позволила ему отвлечь ее этим замечанием. Она уже воображала себя в отделе по розыску пропавших, где она будет искать людей, чтобы спасать их, а не ловить. Она предполагала, что многие пропавшие будут молодыми женщинами, а немалая часть пропаж будет связана с убийствами.
В Торонто похищенные женщины редко обнаруживались в городе. Тела находили где-нибудь неподалеку от 401-го шоссе, или же — после того как вскрывался лед в заливе Джорджиан-Бей или сходил снег в лесах — трупы выкидывали на 69-й дороге между Парри-Саунд и Пуант-о-Бариль или около Садбери. Иногда находку делал какой-нибудь фермер в поле у 11-й линии в Броке. В Штатах человек, похищенный в городе, обычно и обнаруживался в том же городе, может быть, в грузовике, вывозящем мусор, или в угнанной машине. Но в Канаде все тела находили именно в этом районе.
Некоторые из пропавших молодых женщин были беглянками. Убежав из сельского Онтарио, они чаще всего оказывались в Торонто, где многих из них без труда находили. (Нередко они становились проститутками.) Но более всего интересовали Маргарет пропавшие дети. Правда, детектив Макдермид никак не была готова к тому, что работа в отделе по розыску пропавших лиц неминуемо влечет за собой изучение фотографий пропавших детей. Еще она не была готова к тому, что фотографии этих пропавших детей будут сниться ей по ночам, будут преследовать ее днем.
Фотографии систематизировались, и, по мере того как ненайденные пропавшие дети вырастали из своих последних фотографий, Маргарет делала в уме поправку на их изменившуюся внешность. Так она узнала, что для успешной работы в отделе по розыску пропавших лиц требуется хорошее воображение. Фотографии пропавших детей были важны, но это был лишь черновик — ведь дети растут. Эта способность, которую детектив делила с родителями пропавших детей, была воистину особым, но мучительным даром — видеть умственным взором, как шестилетний ребенок будет выглядеть в десять, двенадцать лет или как подросток будет выглядеть, когда ему или ей перевалит за двадцать; «мучительным» этот дар был потому, что для родителей нет ничего больнее, чем представлять себе, как растут или становятся взрослыми их пропавшие дети. Родители ничего с этим не могут поделать — воображение не дает им покоя. Но сержант Макдермид обнаружила, что она тоже ничего не может с собой поделать.
Этот дар делал ее незаменимой в отделе, и он же практически лишал ее личной жизни. Дети, которых она не могла найти, становились ее детьми. Когда дела на них по истечении срока давности закрывались, она брала их фотографии домой.
Особенно ее мучили два мальчика. Это были американцы, исчезнувшие во время Вьетнамской войны. Родители мальчиков думали, что те бежали в Канаду в 1968 году, когда число перебравшихся через границу «противников войны», как их называли, было особенно велико. В тот год мальчикам было семнадцать и пятнадцать. Семнадцатилетнего от призыва отделял всего один год, но отсрочка, предоставляемая студентам, освобождала его еще не меньше чем на четыре года. Его младший брат убежал вместе с ним — мальчики были неразлучны.
За побегом семнадцатилетнего, возможно, стояло потрясение, вызванное разводом его родителей. Для сержанта Макдермид оба мальчика были в большей степени жертвами ненависти, которую питали друг к другу их родители, чем Вьетнамской войны.
В конечном счете дело мальчиков было закрыто. Если семнадцатилетний и пятнадцатилетний парни были живы и по сей день, то им уже перевалило за тридцать! Но дело мальчиков не было закрыто ни для их родителей, ни для Маргарет.
Отец, который говорил о себе, что он привык «мыслить реалистически», предоставил в отдел по розыску медицинские карточки мальчиков от дантистов. Мать прислала фотографии, которые сержант Макдермид и взяла домой.
Тот факт, что Маргарет была незамужней и давно вышла из детородного возраста, несомненно сказался на ее одержимости красивыми мальчиками, которых она видела на этих фотографиях, и ее не менее навязчивой одержимости мыслями о том, что могло с ними произойти. Если они живы, то где теперь находятся? Как выглядят? Какие женщины могли бы влюбиться в них? Каких собственных детей, возможно, они воспитывают теперь? Что могло стать с их жизнями? Если они живы…
Со временем доска, на которую Маргарет пришпилила фотографии мальчиков, переехала из комнаты, служившей ей одновременно гостиной и столовой (где фотографии время от времени давали повод для комментариев ее гостям), в спальню, где их не видел никто, кроме Маргарет.
Сержанту Макдермид было под шестьдесят, хотя она все еще могла успешно скрывать свой возраст. Еще несколько лет — и она с такой же неизбежностью должна была отправиться в архив, как и дело о молодых пропавших американцах. И она уже вышла из того возраста, когда приглашала мужчин в свою спальню, где с кровати открывался вид на доску с фотографиями.
Случалось, в бессонные ночи она жалела, что поместила эти многочисленные фотографии рядом с собой. Но обеспокоенная и скорбящая мать продолжала присылать фотографии. Она сопровождала их такими подписями: «Я знаю, они уже стали другими, но в характере Уильяма есть что-то такое, что особенно заметно на этой фотографии». (Уильям был старший из мальчиков.)
Или же мать писала: «Я понимаю, что на этой фотографии их лица видны неотчетливо (то есть я знаю, что их лица здесь вообще не видны), но в озорстве Генри есть что-то такое, что может быть полезно в ваших поисках».
На фотографии была изображена сама мать, еще молодая, привлекательная женщина. Она была снята в кровати, в номере какого-то отеля. Судя по виду номера, Маргарет заключила, что отель этот европейский. Молодая мать улыбается, может, даже смеется, а оба ее мальчика лежат с ней в кровати, только они не видны под одеялом. На фотографии видны только босые ножки мальчиков.
«Она думает, что я смогу узнать их по их ногам!» — в отчаянии думала Маргарет.
И все же она не могла оторвать взгляд от этой фотографии.
Или от фотографии Уильяма, на которой он был снят маленьким мальчиком, изображающим доктора, который лечит оцарапанную коленку Генри. Или от той, на которой мальчики в возрасте приблизительно пяти и семи лет чистят омаров — Уильям делает это легко и сосредоточенно, а Генри эта задача, похоже, представляется отвратительной и к тому же выше его способностей. (Для матери это было лишним свидетельством того, как различались характеры мальчиков.)
Но лучшая фотография мальчиков относилась ко времени незадолго до их исчезновения, она была снята после хоккейного матча, видимо в школе, где учились мальчики. Уильям выше матери — он держит в зубах хоккейную шайбу, — а Генри все еще ниже матери. Оба мальчика в хоккейной форме, но коньки уже успели снять, и на ногах у них баскетбольные кеды.
Эта фотография была популярна среди коллег Маргарет в отделе по поиску пропавших (пока поиски еще продолжались) не только потому, что их мать была красива, но еще и потому, что мальчики в хоккейной форме походили на канадцев. Но для Маргарет в этих пропавших мальчиках было что-то неуловимо американское, некое самоуверенное сочетание озорства и бесконечного оптимизма, словно каждый из них полагал, что его взгляд на мир никогда не изменится, а его машина всегда будет на нужной полосе.
Но сержант Макдермид если и сожалела, что ушла из отдела по расследованию убийств в отдел по поиску пропавших, то случалось это лишь в бессонные ночи или когда она слишком долго или слишком часто смотрела на эти фотографии. Когда Маргарет искала убийцу молодой официантки в футболке с летящим гамбургером, спала она хорошо. Убийцу они так и не нашли, как не нашли и пропавших американских мальчиков.
Если Маргарет встречала Майкла Кагилла, который по-прежнему работал в отделе по расследованию убийств, то она, естественно, как коллега спрашивала у него, что он теперь расследует; такой же вопрос задавал и он ей. Когда у них были дела, так ничем и не кончавшиеся, — на которые с самого начала можно было вешать бирку «глухарь», — они совершенно одинаково выражали свое разочарование: «У меня одно из этих дел типа: проводили до дома из "Цирка летающей еды"».
Пропавшие лица
На этом месте — в конце первой главы — Рут могла бы прекратить чтение. Сомнений у нее не осталось ни малейших: Алис Сомерсет — это Марион Коул. Фотографии, описанные канадской писательницей, — это не могло быть случайностью, что уж там говорить о воздействии, которое эти фотографии оказывали на не находящую покоя сотрудницу отдела по поиску пропавших лиц.
Рут не удивило ни то, что ее мать все еще тосковала по ее погибшим мальчикам, ни то, что она, видимо, была одержима мыслями о том, какими бы стали Томас и Тимоти в зрелости, какими бы были их жизни, не погибни они тогда. Немало удивило Рут — когда она немного пришла в себя после сделанного открытия об авторе — и то, что ее мать могла не от первого лица писать о тех мыслях, что не отпускали ее. И самое главное, Рут потрясло, что ее мать была писательницей, и, кажется, даже неплохой писательницей.
Рут не могла бросить книгу. Конечно, дальше пойдет речь и о других фотографиях, и она сможет вспомнить их все. Роман можно было назвать детективным, как это было заявлено, только в том плане, что в нем прослеживалось до самого конца одно из дел отдела по розыску пропавших лиц: полиция находила двух маленьких девочек, которые живыми и здоровыми обнаруживались у похитителя, оказавшегося вовсе не сексуальным маньяком и не насильником над малолетними (хотя именно такое впечатление и возникало поначалу), но едва ли менее ужасным одиноким отцом и разведенным мужем.
Что же касается официантки, найденной в футболке с летящим гамбургером, то она остается метафорой нераскрытого или нераскрываемого преступления, как и пропавшие американские мальчики (реальные и вымышленные одновременно), которые и в конце романа являются по ночам сержанту Макдермид. В этом смысле «Проводили до дома из "Цирка летающей еды"» выходит за рамки детективного жанра. Пропавшие в нем — это что-то вроде психологического состояния. Пропавшие становятся перманентным состоянием ума охваченной меланхолией главной героини.
Еще не закончив чтения первого романа матери, Рут отчаянно захотела поговорить с Эдди О'Харой, догадываясь (совершенно справедливо), что Эдди известно кое-что о писательской карьере Марион. Алис Сомерсет явно написала что-то еще кроме этой книги. «Проводили до дома из "Цирка летающей еды"», небольшой по объему роман, был издан в 1984 году. К 1990 году, полагала Рут, ее мать вполне могла написать и издать еще один-два.
Вскоре Рут узнает от Эдди, что и в самом деле были изданы еще два романа, каждый из которых развивал тему пропавших лиц. Названия были не самым сильным местом ее матери: «Макдермид, отдел по розыску пропавших», «Макдермид, рубеж жизни».
Основная сюжетная канва в «Макдермид, отдел по розыску пропавших» — это поиски сержантом Макдермид сбежавшей жены и матери. В романе одна американка бежит от своего мужа и ребенка; муж, который ищет ее, убежден, что его жена убежала в Канаду. В ходе поисков пропавшей жены и матери Маргарет обнаруживает что-то вроде скелета в шкафу у этого семейства — муж постоянно изменял жене. Хуже того, детектив понимает, что бежать от ужасающей возможности полюбить ее нового ребенка (того самого, которого она бросила) обезумевшую мать заставляет любовь к предыдущему ребенку, погибшему в авиационной катастрофе. Когда Макдермид обнаруживает эту женщину, прежде работавшую официанткой в «Цирке летающей еды», сержант полиции проникается таким сочувствием к беглянке, что позволяет ей уйти. Плохой муж так никогда и не находит ее.
«У нас есть основания полагать, что она находится в Ванкувере», — сообщает Маргарет мужу, прекрасно зная, что беглянка живет в Торонто. (В этом романе фотографии пропавших американских мальчиков по-прежнему занимают свое место в монашеской спальне детектива.)
В книге «Макдермид, рубеж жизни» Маргарет, которой на протяжении двух романов было «под шестьдесят, хотя она по-прежнему могла успешно скрывать свой возраст», наконец переваливает на седьмой десяток. Рут сразу же поймет, почему на Эдди О'Хару особое впечатление произвел этот третий роман Алис Сомерсет: здесь речь идет о возвращении к престарелому сержанту полиции прежнего любовника.
Когда Маргарет было немного за сорок, она всю себя отдавала добровольной работе по оказанию помощи молодым американцам, приезжавшим в Канаду, чтобы избежать призыва и участия во Вьетнамской войне. Один из молодых людей влюбляется в нее — мальчишка, которому нет еще и двадцати, в женщину на пятом десятке! Эта связь, описанная в откровенно эротических тонах, быстро заканчивается.
И вот, когда Маргарет переваливает за шестьдесят, ее «молодой любовник» приходит к ней — ему снова нужна ее помощь. На сей раз он приходит потому, что у него пропали жена и ребенок — предположительно они похищены. Ему теперь под сорок, и сержант Макдермид не находит себе покоя — она все время спрашивает себя, считает ли еще бывший любовник ее привлекательной. («Нет, это невозможно, — говорит себе Маргарет, — как может быть привлекательной такая старая карга?»)
— Для меня она по-прежнему была бы привлекательна! — скажет Эдди, разговаривая с Рут.
— Нужно сказать это ей, а не мне, Эдди, — ответит Рут.
В конце бывший молодой человек счастливо воссоединяется со своей женой и ребенком, а Маргарет утешается тем, что снова выдумывает жизни пропавших американских мальчиков, которые смотрят на нее с фотографий в ее спальне.
Рут одобрит броскую строчку на обложке романа «Макдермид, рубеж жизни»: «Лучший из пишущих детективных авторов!» (Слова эти принадлежали президенту Британской ассоциации детективных писателей, хотя его мнение разделялось не слишком многими.) Книга «Макдермид, отдел по розыску пропавших» получила так называемого «Артура» за лучший роман. (Ассоциация детективных писателей Канады назвала эту премию по имени Артура Эллиса; этот человек — настоящее его имя было Артур Инглиш — служил с 1913-го по 1935-й в Канаде палачом; его дядюшка Джон в тот же период служил палачом в Англии. Впоследствии палачи в Канаде принимали имя «Артур Эллис» как профессиональный псевдоним.)
Однако — что случалось нередко — успех в Канаде (и даже более заметный успех ее французских и немецких переводов) не означал, что Алис Сомерсет будет так же широко известна и издаваема в Штатах; напротив, в Штатах ее практически не печатали. Американский дистрибьютор ее канадского издателя предпринял безуспешную робкую попытку продвинуть на рынок ее «Макдермид, рубеж жизни». (Третий из романов был единственным, представлявшим интерес для американцев, что давало некоторые основания хотя бы говорить о его издании в Штатах.)
Эдди О'Хара завидовал зарубежным продажам книг Алис Сомерсет, но в не меньшей мере гордился он ее попытками рассказать о личной трагедии и горе в художественной форме.
— Твоя мать молодец, — скажет Эдди Рут. — Она взяла все, что доставляло ей боль, и превратила в детективный сериал!
Но Эдди не был уверен, что именно он послужил прототипом молодого любовника, который возвращается в жизнь Маргарет Макдермид, когда ей переваливает на седьмой десяток; может, у Марион был другой молодой любовник-американец во время Вьетнамской войны.
— Не валяй дурака, Эдди, — скажет ему Рут. — Она пишет о тебе, только о тебе.
Эдди и Рут сойдутся в самом важном относительно Марион: они позволят ей оставаться пропавшей, пока она сама не захочет иного.
— Она знает, где нас искать, — скажет Рут своему ново-обретенному другу, но Эдди не верил, что Марион когда-либо захочет снова увидеть его, и вечно носил эту печаль.
Приземлившись в Джей-эф-кей[39] и пройдя таможню, Рут ожидала увидеть встречающего ее Алана; она немало удивилась, увидев, что встречают ее Алан с Ханной. Насколько то было известно Рут, они не были знакомы, и, увидев их вместе, она была неприятно поражена. Она знала, что должна была бы лечь в постель с Аланом до своего отлета в Европу, а теперь вместо нее он переспал с Ханной! Но как такое могло случиться? Они ведь даже не знали друг друга, но вот, пожалуйста, они стояли перед ней, и вид у них был, какой бывает у пары.
На взгляд Рут, они были похожи на пару, потому что, казалось, разделяли какую-то страшную тайну, — увидев ее, они словно исполнились раскаяния. Только писатель может выдумать такую чепуху. (Отчасти именно из-за своей извращенной способности воображать бог знает что Рут в данном случае не смогла вообразить очевидного.)
— Ах, детка, детка… — говорила ей Ханна. — Это я во всем виновата!
Ханна держала в руках помятый номер «Нью-Йорк таймс»; газета была скручена, как канат, словно Ханна пыталась ее удушить.
Рут стояла в ожидании, что Алан поцелует ее, но он заговорил с Ханной.
— Она не знает.
— Не знаю чего? — с тревогой спросила Рут.
— Твоего отца больше нет, Рут, — сказал ей Алан.
— Детка, он покончил с собой, — сказала Ханна.
Рут была потрясена. Она никак не думала, что ее отец способен на самоубийство, потому что она никак не думала, что он способен чувствовать себя виноватым.
Ханна протягивала ей «Таймс», вернее помятые остатки газеты.
— Некролог просто жуткий, — сказала Ханна. — Весь на основании плохих рецензий о нем. Я никогда не знала, что на его книги было столько плохих рецензий.
Рут в оцепенении прочла некролог. Это было легче, чем разговаривать с Ханной.
— Я встретил Ханну в аэропорту, — объяснял Алан. — Она представилась.
— Я прочла этот вшивый некролог в газете, — сказала Ханна. — Я знала, что ты возвращаешься сегодня, и поэтому позвонила в Сагапонак. Я говорила с Эдуардо — он его и нашел. От Эдуардо я узнала и номер твоего рейса, — сказала Ханна.
— Бедный Эдуардо, — ответила Рут.
— Да, он просто никакой, — сказала Ханна. — А приехав в аэропорт, я принялась искать Алана. Я полагала, что он будет здесь. Я его узнала по фотографии…
— Я знаю, чем занимается моя мать, — сказала им Рут. — Она писательница. Пишет детективные романы, но они гораздо больше чем просто детективы.
— Она никак не может поверить, — сказала Ханна Алану. — Бедная детка, — сказала ей Ханна. — Это все моя вина, моя!
— Это не твоя вина, Ханна. Папа о тебе забыл на следующий же день, — сказала Рут. — Это моя вина. Я его убила. Сначала я надрала его в сквош, а потом убила его. Ты к этому не имеешь никакого отношения.
— Она злится — это хорошо, что она злится, — сказала Ханна Алану. — Это лучше, чем замкнуться в себе.
— Иди в жопу! — сказала Рут своей лучшей подружке.
— Это хорошо, детка… я хочу сказать, твоя злость тебе на пользу.
— Я приехал на машине, — сказал Алан Рут. — Мы можем поехать в город — или я могу отвезти тебя в Сагапонак.
— Я хочу в Сагапонак, — сказала ему Рут. — Я хочу увидеть Эдди О'Хару. Но сначала я хочу увидеть Эдуардо, а потом — Эдди.
— Слушай, я тебе позвоню сегодня вечером, — сказала ей Ханна. — Тебе попозже, наверно, захочется выговориться. Я тебе позвоню.
— Я тебе сама позвоню, Ханна, — сказала Рут.
— Конечно, можно и так, — согласилась Ханна. — Позвони ты мне, или я позвоню тебе.
Ханне нужно было на такси, стоянка которых находилась в одном углу аэропорта, машина Алана находилась в другом. Они неловко распрощались на ветру, который еще больше растрепал номер «Нью-Йорк таймс». Рут не хотела брать газету, но Ханна настаивала.
— Прочти некролог позднее, — сказала Ханна.
— Я его уже прочла, — ответила Рут.
— Ты должна прочесть его позднее, когда успокоишься, — посоветовала ей Ханна. — Вот что тебя разозлит по-настоящему.
— Я уже спокойна. Я уже зла, — сказала Рут подружке.
— Она успокоится. А потом уже разозлится по-настоящему, — прошептала Ханна Алану. — Вы уж о ней позаботьтесь.
— Непременно, — сказал ей Алан.
Рут и Алан увидели, как Ханна встала в очередь на такси. Когда они оказались в машине Алана, он наконец поцеловал ее.
— Ты в порядке? — спросил он.
— Как это ни странно — в порядке, — ответила Рут.
Непонятно почему, но она, узнав о смерти отца, не чувствовала ничего; если она что и чувствовала, так это отсутствие какого-либо чувства к нему. Она по-прежнему думала о «пропавших», среди которых она никак не ожидала встретить отца.
— Так что о твоей матери… — терпеливо начал Алан.
Он почти час (на протяжении которого они ехали молча) позволил Рут собираться с мыслями.
«Именно такой мужчина мне и нужен», — думала Рут.
Читать бесплатно другие книги:
