За три моря. Путешествие Афанасия Никитина Кунин Константин

К святому городу Шивы

Весной 1471 года старый камнерез сказал Никитину, что индусские торговцы собираются в Шри-Парвати — к святилищу бога Шивы. Афанасий решил поехать с ними посмотреть на их богослужение и купить для Пир-Бабы и для себя цветных камней.

Он хотел взять с собой Юшу, но незадолго до отъезда Афанасия в Шри-Парвати Юша упал и повредил себе ногу.

Пришёл врач и сказал, что ничего опасного нет, только придётся лежать неподвижно недели три.

Никитин не мог ждать — празднество в святилище бога Шивы, должно было начаться через полтора месяца, а до Шри-Парвати было около месяца ходу. Юшу перенесли в дом его приятеля, молодого мусульманина Селима. Никитин оставил ему денег на еду и, присоединившись к каравану индусских купцов, покинул Бидар.

Путь лежал на юг, к реке Кистне. Шли пешком. Дорога была весёлая, разнообразная: то проскачет гордый мусульманский воин на откормленном, холёном коне, то покажутся громадные слоны, и все теснятся к краю дороги, чтобы не попасть под ноги серым великанам.

Встречались полуголые факиры с леопардовой шкурой на плечах и с огромной дубиной в руках, индийские отшельники — йоги, грязные и обросшие, которые спали на острых гвоздях, морили себя голодом или годами сидели, окаменев в молитвенном положении.

По краям дороги то и дело попадались маленькие храмы самых различных богов, процветавшие от подношений верующих. Вместе с ними процветала и толпа «святых» людей — жрецов, плясуний, йогов. Как вороны, слетались они в дни богомолья к большой дороге, ведущей в Шри-Парвати, клянчили, умоляли, грозили, проклинали, плясали, лечили душевные и телесные недуги, продавали наговоры, священную воду и землю.

Никитин умел, не задавая лишних вопросов и не возбуждая подозрений, выведать то, что ему хотелось, разузнать значение диковинного обычая или имя бога.

Чем ближе подходили путники к Шри-Парвати, тем гуще становилась толпа богомольцев, тем чаще попадались храмы и молельни, тем громче вопили жрецы и нищие.

Шри-Парвати лежал на южном берегу Кистны, многоводной и быстрой реки, перерезающей Декан почти от моря до моря. Стеснённая скалами, но глубокая, мчится она, крутясь водоворотами и кипя на стремнинах, по своему каменистому ложу. Не только крупные суда, но и лодки не могут плавать по Кистне. Однако против Шри-Парвати был устроен перевоз. Паломники, пришедшие поклониться Шиве, переправлялись здесь с помощью опытных гребцов в огромных круглых корзинах, сплетённых из лозы и обтянутых кожами.

По всему берегу горели погребальные костры. Многие верующие привозили трупы своих близких к святилищу Шивы и здесь, поджарив их немного на кострах, опускали в священные воды Кистны. На отмелях грелись стаи крокодилов; у Шри-Парвати их каждый день подкармливали человечиной.

Святилище бога Шивы оказалось целым городом, окружённым высокой стеной. У главных ворот богомольцев остановили сборщики пошлин, поставленные бахманийским султаном. Мусульманские властители всюду ревностно искореняли индуистские храмы, но они не хотели трогать святилище бога Шивы и храмы, лежавшие на пути к Шри-Парвати: слишком выгодно было собирать пошлины с неверных, желавших почтить великого Шиву.

Никитин с любопытством рассматривал огромную стену, сложенную из тяжёлых серых камней, и вырезанные на ней двенадцать венцов, где изображались чудесные деяния и превращения Шивы.

Уплатив пошлину, Никитин вступил в святилище. Внутри оказалось несколько храмов. Путники остановились в шатре, разбитом возле стены, отдохнули и поздним вечером начали осмотр святилища Шивы.

Их повёл жрец с факелом.

Один за другим вставали из мрака страшные индийские боги — с тигровыми, птичьими, обезьяньими лицами, шести- и десятиглавые люди с дюжиной рук; свирепые, увешанные черепами богини, пляшущие бешеную пляску на человеческих костях…

Всё дальше вёл богомольцев жрец, и всё страшнее делались лики богов, всё неистовее их пляска.

Глубокой ночью вернулись путники к себе в шатёр. А по прошествии следующего дня началась «Ночь бога Шивы». Старое предание гласило:

Некогда бродил охотник по джунглям, на берегах Кистны. Был он человек нечестивый и убивал дичь даже накануне ночи, посвящённой богу Шиве, когда надлежит молиться и соблюдать пост.

Обильную добычу собрал он к вечеру и, утомлённый тяжестью ноши, заснул в лесу. Проснулся он глубокой ночью. Страшно стало ему в джунглях. Охотник забрался на дерево и, мучимый голодом и страхом, провёл всю ночь, бодрствуя и дрожа. Роса, попадая на его тело, скатывалась вниз. Ветви и листья падали с дерева под его тяжестью. А наутро оказалось, что под этим деревом стояло изображение бога Шивы и охотник, сам того не зная, совершал всю ночь поклонение Шиве, осыпая его листвой и кропя росой. И остался Шива доволен этим невольным поклонением. Когда пришёл смертный час охотника, Шива продлил ему жизнь. Благодарный охотник построил в честь Шивы храм.

С тех пор ежегодно в память об этой ночи сходились в Шри-Парвати богомольцы и осыпали изображение бога листьями и цветами.

«Ночь бога Шивы» Афанасий провёл в главном храме. Здесь под сводами из чёрного мрамора стояло огромное изображение Шивы из чёрного камня. Длинный хвост Шивы опоясывал его дважды и ниспадал по ступенькам. Обезьяний лик бога был выкрашен красным, два изумруда сверкали в глазницах. Правую руку бог поднял высоко и распростёр её, как бы благословляя верующих, а в левой зажал позолоченное копьё. Верующие осыпали бога Шиву цветами.

Множество факелов, лампад и светильников освещало храм. У Никитина разболелась голова от грохота барабанов и рёва дудок, от одуряющего запаха цветов.

Неделю шли празднества в Шри-Парвати. В эти дни сюда со всей Индии съезжались купцы. Торговали цветами для подношения Шиве, притираниями и украшениями, дешёвыми перстнями и запястьями, тканями и посудой.

Пир-Баба дал Никитину письмо к одному своему приятелю — торговцу самоцветами в Шри-Парвати. Тот продал Афанасию немало самоцветов и свёл с другими камнерезами, тайно торговавшими камнями. Скупая потихоньку драгоценные камни, Никитин прожил в Шри-Парвати почти месяц. Камни были здесь очень дёшевы, и Афанасий мог рассчитывать на большую наживу, достаточную, чтобы рассчитаться с долгами и при первой возможности возвратиться на Русь не с пустыми руками.

Снова в Бидаре

Никитин подходил к воротам Бидара. Он с удовольствием думал о предстоящей встрече с Юшей, об отдыхе после утомительного месячного пути.

Карта поездок Афанасия Никитина по Индии.

Но у ворот странников задержали: султан въезжал в свою столицу после удачной охоты.

С нетерпением ждал Никитин, когда закончится великолепное шествие. Он уже неоднократно видел выезды и рассеянно, без особого любопытства следил за пышной свитой султана.

Вдруг он вздрогнул. Мимо него шёл молодой знаменосец, одетый в голубой халат и посеребрённую кольчугу. За широкий зелёный пояс был заткнут кривой кинжал. Русая прядь выбивалась из-под чёрного шлема и играла на ветру.

— Юрий! — крикнул, не помня себя, Афанасий.

Юноша пошатнулся, знамя в руках его закачалось.

Но в это время послышался зычный окрик.

— На колени, собаки! Славьте престол аллаха, славьте мудрейшего из мудрых, свет ислама — султана Мухаммеда!

Никитин и все толпившиеся у ворот упали на колени. Мимо них медленно проехал на белоснежном жеребце вялый юноша в шитой золотом одежде.

* * *

Сам не свой добрался Афанасий до дхарма-сала. На обратном пути в Бидар он всё время думал о том, что заберёт Юшу и отправится на Русь. И вот теперь, когда ничто, казалось, не могло помешать осуществлению его заветной мечты, Юша расстроил всё. Поздно вечером он прибежал к Афанасию и бросился ему в ноги.

Он рассказал о своём давнишнем желании поступить в войска султана, о том, как не решался просить об этом Никитина, как стыдно ему было жить на его хлебах. Он покаялся Афанасию, что его давно уже привлекала воинская слава. Когда его товарищ Селим поступил в отряд телохранителей султана, и он, Юша, решился пойти вместе с ним. Теперь он должен был прослужить в войсках султана ровно год и один день. Своим жалованьем Юша думал помочь Афанасию.

— Службой я доволен, харчи хорошие, одежда справная и почёт велик, — закончил юноша. — Жалованье я получил за три месяца вперёд и всё сберёг.

Молча выслушал Афанасий рассказ Юши.

— Ну, Юрий, — сказал он задумчиво, — согрешил ты немало. Что-то рано начал своим умом жить! Решил свою судьбу, со мной не советуясь, вот и закабалился на год целый. Уж если приглянулась тебе воинская доля, шёл бы на Русь, в княжеское войско, оборонял бы родную землю от ворогов. А ты связался с бесерменинами. Хотел я на Русь ехать. Из-за тебя год сидеть здесь придётся. Ну, сделанного не воротишь! Только наперёд без меня такие дела не решай. А через год мы с тобой на Русь подадимся. Опостылела мне чужая земля, сплю и во сне Волгу вижу.

* * *

Никитин всё сильнее тосковал по родной стране. Юша был теперь занят, редко приходил в гости, и не с кем было Никитину даже поговорить по-русски.

Зато к тетради своей он обращался теперь чаще. Она заменяла ему собеседника.

Иногда тоска эта прорывалась неожиданно, по случайному поводу.

Так, однажды Афанасий записал с чьих-то слов, какой жар стоит на Бахрейнских островах, в Египте, в Аравии, в Хорасане, в Средней Азии и других местах, и отметил, что Турция, Волошская и Подольская земли всем обильны. И тут же он написал на причудливой смеси арабского, турецкого, персидского и русского языков:

«Да сохранит бог землю Русскую. Боже, сохрани её! В этом мире нет подобной ей земли. Да устроится Русская земля. О боже, боже, боже, боже!»

Через Персию лежал обратный путь на Русь. В свою тетрадь он записал подробный расчёт пути из Индии в Ормуз: сколько городов, гаваней по дороге и как долго плыть от одной к другой.

Часто заходил он к Пир-Бабе, и старый камнерез, знавший от своих друзей всё, что делалось в сопредельных землях, рассказывал Никитину о персидских делах.

Из Персии шли нерадостные вести. Там всё сильнее разгорались смуты и неурядицы. Коварством, ядом и силой одолевал Узун-Хассан своих врагов и присваивал власть над их владениями.

Никитин с беспокойством думал, как ему теперь попасть на Русь. Если итти на Ормуз, оттуда ни на Хорасан, ни на Джагатай, ни на Иезд пути нет — везде смуты и неурядицы.

Мрачные мысли мешали ему сидеть спокойно на одном месте, в опостылевшем Бидаре, и он собрался в новую поездку — на юг, в Райчор, богатое место добычи алмазов. Никитин решил купить там для Пир-Бабы и для себя самоцветов. Он попросил Ахмеда присмотреть за Юшей и отправился в путь.

Ехать нужно было, в общем, в том же направлении, что и в Шри-Парвати. Пять месяцев пробыл в этой поездке Никитин, повидал Райчорскую унылую и выжженную равнину. В жёлто-красной глинистой земле копошились тысячи полуголых рабочих. Они добывали алмазы для султана, а вокруг стеной стояла стража, следившая, чтобы рабочие не уносили тайком алмазы. Пойманного забивали палками насмерть.

Невдалеке от алмазных копей пестрели шатры скупщиков алмазов. Они съезжались в Райчор со всей Индии. Скупщики давали начальникам стражи крупные взятки, и те не тревожили их. По ночам к купцам прокрадывались люди с приисков. Некоторые глотали алмазы, другие надрезали себе икры, бёдра, прятали в раны алмазы и так проносили их мимо стражников.

* * *

Когда Никитин вернулся в Бидар, он не застал там Юшу.

Ахмед рассказал Афанасию, что Малик-аль-Тиджар затеял войну с Биджаянагаром — извечным и злейшим врагом Бахманиев.

Биджаянагар означает «Град победы». Этим именем звали не только столицу, но и все индуистские государства, лежавшие к югу от реки Кистны. 

Прежде чем начать поход, Малик-аль-Тиджар отправил к повелителю Биджаянагара посла с самыми оскорбительными требованиями. Он знал, что «царь царей» биджаянагарский откажется исполнить их, и заранее готовился к войне.

Юша вместе с Селимом попал в число телохранителей, сопровождавших посла в Биджаянагар.

Ахмед рассказал Афанасию, что Юша показал себя хорошим воином; ему выдали коня. По словам Ахмеда, конь был неказист, но Юша счастлив.

В Бидаре было шумно. Все собирались в поход на юг, под стены Града победы. Воины откармливали и холили коней, покупали и чинили оружие и латы. Торговцы всевозможными товарами, плясуны, лекари, укротители зверей — все готовились к отъезду вместе с войсками, все укладывали вещи, покупали быков или коней, нанимали носильщиков. В Индии за войском, идущим в поход, всегда, как шакалы за тигром, следовали толпы всякого люда, слетавшегося в расчёте на поживу. Кто врачевал, кто увеселял и забавлял воинов, кто снабжал их пищей, напитками, оружием и латами, кто скупал награбленное добро и захваченных пленников. Казалось, весь город собрался в поход.

Пораздумав, Никитин тоже снарядился в дальнюю дорогу. Все говорили, что Биджаянагар — сердце Декана. Оттуда привозили в Бидар лучшие самоцветы. Кроме того, шёл уже восьмой месяц, с того дня, как Юша поступил на службу к султану, и Никитин хотел быть вместе с ним в тот день, когда срок кончится. Он опасался, как бы юноша не закабалил себя ещё на год.

Поход

Выехать из Бидара было мудрено. Как только глашатаи прошли по улицам и базарам города и объявили, что султан приказал снарядить войско своё в поход, дабы сокрушить неверного и нечестивого владыку Биджаянагара, сразу поднялись цены на быков, на повозки, на мулов и коней.

Выручил Ахмед. Татарину было поручено доставить под стены Биджаянагара оружие. Он взял с собой и Афанасия. В третий раз Никитин ехал из Бидара на юг, но впервые ему довелось странствовать на слоне. На ночь вожаки развьючивали слонов и привязывали их к небольшим колышкам у шатров. Слоны легко могли выдернуть колья или порвать канаты. Но это были умные, учёные животные. Они спокойно простаивали всю ночь около шатров и ели свежую траву, охапками сложенную около них.

На рассвете вожаки вели слонов на водопой, а если ночевали у реки или пруда, долго купали и мыли их.

Когда освежённые и весёлые слоны, трубя, подходили к стану, всё уже бывало готово.

По приказу вожаков, слоны опускались на колени, чтобы удобней было нагружать их вьюками с оружием, мешками с рисом, сушёными ягодами, бурдюками с водой.

Потом люди взбирались в башенки на спинах слонов, вожаки кричали и тыкали железными крюками в небольшие ранки на плечах у слонов.

С коротким рёвом слоны поднимались на ноги и, постояв немного, трогались в путь. Шли они гуськом, иногда останавливаясь, чтобы хоботом сорвать ветку или пальмовый лист.

Вся дорога была запружена повозками, носилками, всадниками и пешеходами. Все торопились на юг.

Никитин вспомнил своё путешествие на богомолье в Шри-Парвати. В этот раз всё было по-иному. Окрестные жители — индусы — боялись воинов султана. Никто не выходил на дорогу за милостыней или за новостями.

Слуги важного эмира, восседавшего на жирном, лоснящемся коне, бежали впереди своего повелителя и с криками: «С дороги, собаки!» осыпали всех ударами плетей. Иногда отряд наёмников-индусов или абиссинских рабов вступал в ссору с хорасанскими копейщиками, и тогда начиналось побоище.

Ахмед с Никитиным ехали на головном слоне. Обычно им давали дорогу. Но не раз случались такие заторы, что вожаки до хрипоты кричали: «Дорогу слонам султана!», а слоны долго наносили хоботами удары направо и налево, прежде чем удавалось пробиться сквозь гущу носилок и повозок, запряжённых быками.

Дорога шла через горы. Часто слонам приходилось шагать по узкой тропе над пропастью. Эти животные, неуклюжие и неповоротливые на вид, показали себя среди опасных круч ловкими и сообразительными. Они ступали осторожно, тщательно осматривая дорогу и выбирая удобные места, прежде чем опустить ногу.

Однажды утром, когда слоны шли узкой горной тропой по краю пропасти, Ахмед и Никитин увидели в пропасти пять слонов. Трое лежали неподвижно, а двое ещё шевелили хоботами.

Они узнали, что четыре дня тому назад здесь проходил отряд слонов. На крутом подъёме один из них оступился, попятился назад и, не удержавшись, упал в пропасть, увлекая за собой ещё четырех слонов. Вместе с ними в пропасть скатились и сидевшие на них воины. Пятьдесят человек погибло, тридцать было изранено. Слоны сломали себе ноги, и их бросили здесь издыхать.

— Почему же не прикончат их? — спросил Афанасий.

— Никто не смеет убить слона султана, — ответил Ахмед.

Перевалив через горы, отряд Ахмеда попал в только что завоёванный край. Деревни были выжжены, поля вытоптаны, многие колодцы оказались или засыпанными, или заражёнными гниющими трупами. Нигде нельзя было добыть свежего мяса: все коровы, куры, козы давно были съедены воинами султана. Приходилось довольствоваться рисовыми лепёшками.

Под стенами Града победы

Наконец добрались до стана Малик-аль-Тиджара. Столица Биджаянагара лежала на крутом южном берегу реки Тунгабадры, самого большого притока Кистны, а Малик-аль-Тиджар расположился против вражеского города, на пологом северном берегу.

На ровной, очищенной от камней площадке раскинулся бахманийский стан. Вокруг дорогого, расшитого золотом и серебром шатра Малик-аль-Тиджара были расположены шатры главных военачальников и приближённых могущественного вазира, дальше — палатки мелких эмиров, длинные шатры для самых ценных коней, слонов, охотничьих леопардов и собак.

По берегу Тунгабадры были разбросаны палатки воинов, землянки купцов, носильщиков, погонщиков караванов и, наконец, базары и склады.

Отряду Ахмеда отвели место у самого речного берега. Афанасий, отдохнув после дороги в своей палатке, решил отправиться на поиски Юши. Он узнал, что шатры телохранителей разбиты далеко от реки.

Наступил вечер. Всюду готовили ужин. Дым от сырых веток и кизяка застилал всё вокруг.

Афанасий долго плутал вокруг бесчисленных шатров, натыкаясь на сонных верблюдов, на верёвки, протянутые между палатками, на охапки сена, мешки с рисом и просом. Он хотел попросить кого-нибудь указать ему дорогу, но из шатров то и дело выбегали слуги, конюхи и подручные, ругали его, грозили палками и гнали прочь.

— Выслуживаются, собаки, перед хозяином! — проворчал Афанасий. — Воистину правы персы: не так приходится терпеть от сильных мира сего, как от обезьян их.

Наконец натолкнулся он на стражников. Те шли гуськом, били в барабаны и орали во всё горло: «Хабардар!» — «Берегись!»

Им надлежало оберегать стан от воров, но этими криками они прежде всего предупреждали о своём приближении самих воров.

Афанасий спросил стражников, где палатки телохранителей. Те посоветовали ему держать путь к «небесному свету» — очень высокому столбу, хорошо заметному из любого конца стана. На столбе висел бунчук из чёрных и белых буйволовых хвостов.

Никитин отправился туда. Пока он шёл, совсем уже стемнело, и на верхушке столба зажёгся светильник, сиявший, как звезда. От него и получил этот столб своё название: «агуаси дие» — небесный свет.

Подойдя к столбу, Афанасий увидел у подножия его шатёр эмира, надзиравшего за порядком в стане. Здесь были шум и толчея. К «небесному свету» приводили потерявших хозяина коней и быков, приносили найденные вещи. И всякий знал, что пропажу нужно искать именно здесь. Стражники приводили сюда пойманных воров на расправу. К «небесному свету» шли и те, кто, вроде Афанасия, заблудился в стане. Эмир дал Никитину провожатого, и скоро Афанасий очутился в палатке, где жили Юша с Селимом.

Юша был очень рад приезду Афанасия.

Они вышли из палатки и направились к берегу реки. Быстрая Тунгабадра с шумом бежала мимо. На другом берегу высилась освещённая яркой луной твердыня Биджаянагара.

— Государево жалованье немалое, — рассказывал Юша, — но эмир наш жирный кус себе урывает. Хочешь добыть хорошего корму для коня из султановых складов — неси дары, хотя корм тот даровой; хочешь оружие получше выбрать или не хочешь в дозор итти — за всё неси эмиру подарки.

— А враг силён! — вдруг после недолгого молчания сказал Юша, глядя на башни Биджаянагара. — Когда ещё мир был, побывал я там с послом. Город большой. По одну сторону река течёт, а по другую — джунгли. Стоит он на горе и защищён хорошо… Видел я там и войско. У самого царя триста слонов, да сто тысяч рати своей, да коней пятьдесят тысяч. И нанимает он ещё множество воинов. Трудно будет нам воевать!

— Через три месяца конец твоей службе, Юрий. Что думаешь делать?

— А ты, дяденька Афанасий?

— На Русь пойду.

— И я с тобой! Неужто здесь оставаться! — засмеялся Юша.

Долго беседовали они, сидя на берегу.

Юша проводил Афанасия до шатра Ахмеда и, попрощавшись, пошёл к себе. Афанасий долго смотрел вслед статному, высокому юноше.

В этот вечер он видел его в последний раз!

Через два дня в палатку Ахмеда прибежал Селим, израненный, с выбитым стрелой глазом. Он рассказал Афанасию, что накануне ночью их отряд повели на приступ маленькой крепости. Когда они подступили к стенам, ворота неожиданно распахнулись и, гремя цепями, из крепости выбежали двадцать боевых слонов.

Внезапный натиск был так стремителен, что отряд султана дрогнул. Воины сгрудились в узком, сдавленном скалами ущелье, и слоны перебили почти всех. Спаслись только те, кто успел спешиться и вскарабкаться на скалы. В числе их был и Селим. По его словам, Юша сражался у самых ворот крепости. Его, одного из первых, слон хоботом сорвал с коня и втоптал в землю.

Афанасий вышел из шатра. Ему хотелось остаться одному.

Он пошёл к берегу Тунгабадры, туда, где несколько дней назад, беседовал с Юшей при свете луны. Он хотел вспомнить его таким, каким видел в последний вечер — высоким, загорелым,— вспомнить его голос, улыбку.

Но внезапно под плеск реки он вспомнил другую реку и другой вечер, дальние заволжские луга, костёр на берегу и Юшу, тогдашнего Юшу — несмелого худенького подростка, — и его слова:

«Одним бы глазком посмотреть! Была бы моя воля, всю бы землю хоть пешком обошёл, все бы чудеса повидал…»

— Вот и повидал чудеса, — невесело усмехнулся Никитин.

Под утро вернулся он в шатёр и сказал Ахмеду, что идёт на Русь:

— Нечего мне делать на чужбине. Опостылела мне она, и никого у меня здесь не осталось.

— А на Руси кто у тебя остался? — спросил Ахмед.

Никитин задумчиво посмотрел на татарина:

— На Руси у меня — родина!

— Ступай, друг, — сказал татарин, — ты вольный человек.

И вдруг неожиданно, наклонившись к Никитину, прибавил сдавленным шопотом:

— Будет воля аллаха, я догоню тебя в Дабуле. Не меньше твоего стосковался по родине!

На родину

Страшные засухи посещают порой Декан. Они длятся иногда по пять-шесть лет. Пересыхают реки, иссякают колодцы, в прудах остаётся на дне лишь глинистая, зловонная грязь. Хлеба выгорают в поле. В такие годы вымирают от голода целые деревни, и пышные города, покинутые жителями, становятся добычей джунглей.

На этот раз засуха совпала с войной Бахманиев против Биджаянагара.

Никитин ехал медленно. По дороге нельзя было купить ничего съестного, и он довольствовался рисом, взятым у Ахмеда.

Так странствовал Афанасий по безрадостной земле почти месяц. Он снова перевалил через прибрежные горы, но уже по другому ущелью. Наконец море заблестело перед ним, и он обрадовался ему, как старому другу…

В Дабуле, индийском порту, лежащем, как и Чауль, на Аравийском море, но дальше к югу, Никитин пробыл неделю. Он рад был бы не останавливаться там вовсе, но пришлось ждать, когда отплывёт корабль.

Наконец Никитин покинул Дабуль. Была весна 1472 года. Четыре года прошло с тех пор, как Афанасий ступил на индийскую землю. А теперь неудержимая сила тянула его на родину. Он считал недели и месяцы, прикидывал, когда же удастся добраться до Руси.

Но уже в самом начале путешествия расчёты Афанасия не оправдались. Бури и грозы не позволяли кораблю итти прямым путём вдоль берегов Индии и Персии. Они угнали его далеко на запад; целый месяц носился он по волнам Индийского моря, пока наконец не очутился у берегов Эфиопии.

Как хищные птицы, налетели на корабль прибрежные разбойники — чернокожие сильные воины с выкрашенными в красный цвет курчавыми волосами. Они были вооружены узкими мечами, длинными копьями и белыми с жёлтым узором щитами.

Карта обратного пути Афанасия Никитина Индийским морем от Дабуля до Ормуза.

Эфиопы на лодках подплыли к кораблю, окружили его со всех сторон, и вождь, поднявшись на палубу, потребовал выкупа. Пришлось дать им перцу, риса и хлеба. Разбойники уплыли, но на другое утро явились вновь. Пять дней не было ветра, пять дней корабль не мог отплыть от эфиопского берега, пять дней приезжали разбойники за данью.

Наконец подул попутный южный ветер, и корабль покинул эфиопские воды.

Скоро показались берега Аравии. Солнце палило нещадно. И палуба и ящики с товарами — всё было горячим, всё обжигало руки. С берега жаркий ветер приносил мелкий белый песок пустыни. Само море было тёплым, как парное молоко, и не приносило прохлады. Даже ночью было жарко, и раскалённые предметы не успевали остынуть.

По прихоти ветров, корабль описал громадную петлю, обогнул всё Аравийское море и добрую половину Индийского океана.

Никитин увидел знакомые стены и минареты Ормуза. Первым делом он отправился на базар, чтобы узнать новости. Ещё в Индии слышал он, что готовится новая война. Узун-Хассан, подчинивший себе потомков Тамерлана, властителей Хорасана и персидского Азербайджана, готовился к решающей схватке с главным врагом — турецким султаном Мухаммедом II, завоевателем Константинополя.

Как всегда бывало на Востоке, слухи о надвигающейся войне давно уже гуляли по базарам. В Ормузе предсказывали, что войско Узун-Хассана скоро выступит в поход и вторгнется в турецкие пределы.

Афанасий торопился пробраться на север, пока ещё не началась война.

Но только через двадцать дней ему удалось присоединиться к каравану, который направлялся в Шираз.

Ормуз и пролив, отделявший этот город от Бендер-Абаса, остались позади…

Выйдя через Ширазские ворота, караван  стал подниматься в гору; к полудню достигли перевала.

Никитин обернулся.

Далеко внизу синело Индийское море. Там, в светлой дали, лежала Индия… Там скрывались дальние острова за тёплыми водами… Там погиб Юша…

Через город Лар добрался Никитин до Шираза.

— Вот Рокнабад, — сказал караван-баши, показывая на маленькую мутную речушку.

Никитин вспомнил вдруг Хаджи-Якуба. Ширазец так восхвалял свой родной город, его холмы, сады, дивную реку Рокнабад!

«Разыщу старика», подумал он.

Но Шираз, о котором Никитин слышал столько чудес, разочаровал его, так же как и река Рокнабад. Это был обычный персидский город, каких он видел уже немало, правда очень большой, больше Кума, Кашана и Иезда. Замечательно было только озеро, обширное и глубокое озеро Дарья-и-Махалу, в которое впадал Рокнабад. Оно лежало в чаше среди гор, на расстоянии полдня пути от Шираза, и несказанно радовало глаз в этой безводной стране камня, песка и соли.

Отдохнув в грязном и душном караван-сарае, Афанасий принялся за поиски Хаджи-Якуба. Старый ширазец говорил, что дом его стоит у Багдадских ворот. Искать Хаджи-Якуба долго не пришлось.

Оказалось, все жившие у Багдадских ворот знали его. Скоро Никитин очутился перед невысокой каменной оградой. Маленькая дощатая дверка была закрыта. Никитин звякнул медным кольцом, вделанным в дверь.

— Мир да будет с тобой, — ответил знакомый голос. — Заходи!

Афанасий толкнул дверку и очутился в чисто выметенном дворике. По стенам висели хурджумы, сбруя, пучки каких-то трав. Через двор были протянуты верёвки, а на них сохли мотки жёлтых и красных ниток. Под навесом у стены жевал солому ослик.

В середине двора на огне стоял медный чан. Маленький Хаджи-Якуб вытягивал палкой из чана только что окрашенные нитки.

Его обнажённые руки были вымазаны жёлтой и красной краской. Увидев Никитина, он от неожиданности опустил палку. Моток упал в чан, обрызгав жёлтой краской кожаный передник старика.

— Афанасий! Мой дом да будет твоим! — радостно приветствовал его старик. — Где мальчик?

— Убили нашего Юшу, — глухо сказал Афанасий, опускаясь на каменную скамью.

Лицо Хаджи-Якуба омрачилось. Он подошёл к Никитину, сел рядом с ним на скамью и молча выжидал, когда тот заговорит.

Никитин рассказал старику о своих странствованиях.

Пришла жена Хаджи-Якуба, такая же, как и он, маленькая, худенькая старушка в чёрной чадре и тяжёлых шлёпающих туфлях на босу ногу. Старики накормили Афанасия каким-то особенным, пряным пловом, лепёшками.

Семь дней прожил Никитин у ширазца, и все эти семь дней старик и его жена наперебой ухаживали за ним.

В бедном домике Хаджи-Якуба не было ковров и богатой посуды. На полу лежали кошмы, а в стенных нишах вместо дорогих украшений бережно хранились свитки стихов излюбленных поэтов Хаджи-Якуба — его великих земляков Хафеса и Саади.

Никитину нравилось здесь, и он редко уходил со двора. Ширазские улицы утомляли его, а у Хаджи-Якуба было так тихо и спокойно! Через семь дней Никитин снова отправился в путь.

Караван шёл далеко на север, через всю Персию, на Иезд, Исфагань, Кашан и Кум. Правда, из Шираза в Исфагань вёл прямой путь, но эта дорога была очень неспокойная: там хозяйничали какие-то никому не подчинявшиеся войска. Они жили грабежом. Поэтому караваны из Шираза в Исфагань ходили окружным путём, через Иезд.

Путешествовать по Персии в эти тревожные предвоенные дни стало опасно и неудобно. Иногда удавалось сразу пройти большое расстояние. Но часто караван много дней проводил в городах, выжидая удобного времени, чтобы отправиться дальше.

Никитин чрезвычайно досадовал на эти задержки. Персию он пересекал вторично, в пути на этот раз он видел очень мало нового. К тому же он вообще утратил охоту видеть новые страны.

Усталость, гибель Юши и всё нараставшая тоска по родине брали своё. Теперь он почти ничего не записывал в свою тетрадь, лишь перечислял города, где останавливался, и время, потраченное на переезды.

Летом 1472 года добрался Никитин до северной Персии. Тут ему пришлось призадуматься над выбором пути. Возвращаться старым путём, через Баку и Волгу, стало невозможно. Путь, которым ехал Никитин из Руси в Персию, был теперь закрыт. Татарский хан Ахмед воевал в это время с московским великим князем Иваном III. Плыть из Каспийского моря вверх по Волге было рискованно: была опасность попасть в плен к татарам. Никитин выбрал другой путь: на Тебриз, а потом на берег Чёрного моря, города Трапезунд и Кафу. Потом он круто повернул на юго-запад и попал в богатый торговый город Султания.

Не раз слышал Никитин об этом городе. В Султании русские купцы, привозившие меха, холсты и соколов, встречались с индусами, продававшими жемчуга и пряности. Каждый день через двенадцать ворот Султании проходили караваны из дальних и ближних земель.

Из Султании Никитин отправился в Тебриз. Теперь дорога шла горами Северной Персии. Здесь было прохладней, и потому стало легче странствовать. Вот показался опоясывающий Тебриз земляной вал с башнями по углам и над воротами. Тебриз — столица Узун-Хассана — был похож скорей на военный стан, чем на обычный город. На улицах и площадях виднелись шатры туркменов, коновязи, табуны верблюдов. Узун-Хассан готовился к походу на Турцию.

Узун-Хассан раскинул свои шатры в окрестностях Тебриза. Никитин побывал в его ставке. Он провёл там десять дней и за это время не раз имел случай видеть прославленного завоевателя.