Малахов курган Григорьев Сергей

За каменной стенкой старой оборонительной казармы над бастионом Корнилов заметил казака. Он, сидя на камне, держал на поводу двух коней: в одном из них Корнилов признал смирную лошадку Нахимова. Корнилов спешился и, отдав своего коня казаку, спросил:

— Где адмирал?

— Вин палить пийшов, — ответил казак, принимая повод.

Корнилов обогнул казарму, на которой пушки молчали. Здесь было дымно до того, что трудно дышать. У Корнилова запершило в горле от едкой серы. Он закашлялся и остановился.

На фасе бастиона, обращенном к Рудольфовой горе, из десяти орудий три молчали. Одно подбитое орудие откатили на середину бастиона. Оно стояло, повернутое, как пришлось — рылом в сторону, напоминая замученную работой лошадь, когда ее только что отпрягли и она стоит понуро, не в силах ни двигаться, ни есть траву... Вал бастиона местами осел и осыпался, края амбразур обвалились, деревянные щиты, устроенные для защиты орудийной прислуги от ружейного огня и осколков бомб, превратились в торчащие щепы, и амбразуры оттого походили на оскаленные пасти чудовищных зверей.

Корнилов спустился на бастион, принуждая себя не ускорять шагов по открытому месту, изрытому снарядами так, как будто тут паслось свиное стадо... Под ногу попадали камни, щепа, осколки чугуна.

Бастион палил, словно корабль бортовыми залпами. Комендоры, соревнуясь друг с другом, все усилия прилагали к тому, чтобы залп сливался в один громовой рев. Рыгнув дымом, пушки все разом откатывались.

Корнилов остановился под защитой вала между двумя орудиями. Появление адмирала заметили не сразу, а когда увидели, вдоль бастиона прокатилось от орудия к орудию: «Ура!» Матросы отвечали на приветствие, которого адмирал еще не выкрикнул, уверенные, что Корнилов их похвалил. Работа не прерывалась ни на одно мгновение. Матросы работали отчетливо, словно на артиллерийском корабельном учении. У них от пота лоснились черные, закоптелые лица. Белки глаз и зубы сверкали, словно у негров, а шапки, куртки и штаны, запорошенные известковой пылью, поднятой выстрелами, взрывами бомб, ядрами, казались совсем белыми.

У одной из пушек, склонясь над ней, командовал наводкой Нахимов.

Установив орудие по вспышке выстрела противника, Нахимов мячиком отпрыгнул в сторону, подняв вверх руку, взглянул вправо и влево и, убедясь, что все готово для залпа, резко опустил руку. Комендор поднес пальник. Пушка с ревом отпрыгнула назад. Разом грянули и все прочие пушки.

Корнилов увидел, что у Нахимова из-под козырька сдвинутой на затылок фуражки струится кровь, и крикнул:

— Павел Степанович! Вы ранены!

— Неправда-с! — воскликнул Нахимов, провел рукой по лбу и, увидев на ней кровь, крикнул: — Вздор-с! Слишком мало-с, чтобы заботиться. Пустяки. Царапина. Вы ко мне? Прошу-с.

Нахимов жестом любезного хозяина указал в сторону полуразрушенной казармы.

Огненный прибой

Адмиралы поднялись на плоскую крышу казармы, заваленную сбитыми с бруствера кулями с землей. Грудой обломков кораблекрушения валялись банники, размочаленные обломки досок, щепа, сломанные скамейки, разбитые ушаты, бочонки без дна, обрывки одежды, перебитые ружья.

С минуту Корнилов и Нахимов молча стояли над бушующим под ними огненным прибоем, лицом к Рудольфовой горе.

— Хорошо! — воскликнул Нахимов.

— Да, нам, морякам, хорошо, мы действуем, — ответил Корнилов, — а вот армейским плохо приходится: они стоят без дела и несут большой урон. Надо озаботиться устройством на бастионах и батареях блиндажей и укрытий для пехоты.

— Отведите назад пехоту. Зачем она? Штурма не будет!

— Снаряды падают по всему городу. Есть поражения даже на Приморском бульваре.

— А где Меншиков?

— Его светлость сейчас объезжает укрепления Корабельной стороны.

— Он уже два раза присылал ординарцев с приказом: беречь порох. Только бы он не вздумал распоряжаться! Все идет отлично-с!

— Боюсь и я...

— Пошлите вы его...

— Куда, Павел Степанович?

— К-куда? К-к... Н-на... Северную сторону! — заикаясь от злости, выкрикнул Нахимов.

Корнилов рассмеялся:

— Да, я ему хочу посоветовать, чтобы он берег свою драгоценную жизнь...

— Вот-вот, именно-с!

— Не нужно ли вам чего прислать?

— Пришлите воды. У нас цистерны скоро опустеют. Мы банили пушки мокрыми банниками, поливали орудия — калятся, рукой тронуть нельзя. Воды осталось — напиться...

— Хорошо, пришлю воды.

— Да, еще, я совсем забыл! Велите выпустить из-под ареста гардемарина Панфилова.

— Я уже велел выпустить всех арестованных моряков. Значит, и его.

Корнилов достал из полевой сумки чистый платок и сказал:

— Позвольте, друг мой, посмотреть, что у вас на лбу...

Нахимов отступил на шаг назад и гневно ответил:

— У меня, сударь, есть свой платок! Вот-с! И уже все прошло. Вздор-с!

Он достал из заднего кармана свернутый в комок платок, черный от сажи: Нахимов при пальбе вытирал платком запачканные пушечным салом руки.

— Прощайте, милый друг. Кто знает, может быть, мы больше не увидимся...

Они обнялись, расцеловались и молча разошлись. Нахимов вернулся на бастион, Корнилов направился к своему коню, комкая в руке платок.

Казак, завидев адмирала, поправил коню челку и гриву, попробовал подпругу и поддержал стремя, когда Корнилов садился в седло.

— Счастливо, брат!

— Бувайте здоровы, ваше превосходительство!

Корнилов зарысил вдоль траншей в сторону Пересыпи, к вершине Южной бухты. На зубах у адмирала скрипел песок. Почувствовав на глазах слезы, Корнилов отер лицо и, взглянув на платок, увидел на нем мокрые пятна пороховой копоти.

— Хорош же я, должно быть, со стороны! — пробормотал сердито Корнилов.

Седая пыль

— Могученко! Воды! — приказал Корнилов, возвратясь в штаб после объезда укреплений Городской стороны.

Он снял сюртук, засучил рукава сорочки, отстегнул воротничок и нетерпеливо ждал, пока старик хлопотал около умывального прибора. Могученко налил воды из кувшина в большой белый с синим фаянсовый таз и унес сюртук Корнилова, чтобы почистить. Адмирал склонился к тазу, избегая взглядом зеркала, висящего над столом, намылил руки — вода в тазу от мыла и копоти сразу помутнела, и на дне его не стало видно клипера, изображенного в свежий ветер на крутой синей волне под всеми парусами. Корнилов слил грязную воду в фаянсовое ведро с дужкой, плетенной из камыша, налил свежей и намылил руки, лицо, голову, шею.

Могученко вернулся с вычищенным мундиром.

— До чего въедчива севастопольская пыль! То ли дело в море — чисто, как на акварели, — сказал старик. — Вы словно на мельнице побывали, Владимир Алексеевич. Не прикажете ли добавить горячей воды из самовара?

— Пожалуй, — согласился Корнилов.

Прибавив в кувшин горячей воды, Могученко начал поливать голову Корнилова и сообщал новости:

— На Третьем бастионе горячо. У Константина Егорыча[16] сына убило... Он поцеловал его, перекрестил и пошел распоряжаться, а его самого тут же осколком в лицо... У орудий две смены начисто выбило. Англичанин фланкирует бастион.

— Построим траверсы. Всего сразу не сделаешь, — ответил Корнилов, принимая из рук Могученко белоснежное, чуть накрахмаленное камчатное полотенце, сложенное квадратом.

Ероша волосы полотенцем, Корнилов решился взглянуть в зеркало и, увидев в нем себя, не узнал: левый глаз с бровью, высоко поднятой дугою, был заметно меньше расширенного правого, над которым бровь нависала угрюмо прямой чертой. Корнилов озабоченно потер виски, где осталась мыльная пена. Пена не оттиралась: на висках проступила седина.

Корнилов скомкал и бросил полотенце на стол. Могученко подал второе полотенце и открыл флакон с «Кельнской водой». Брызгая на полотенце из флакона, Могученко говорил:

— На Малаховом башня замолчала. Ну, да не в ней сила. Земляные батареи палят исправно. Все средство в том, что у «него» ланкастерские пушки. «Он» бьет за две версты наверняка, а мы «его» едва досягаем.

— Войдет в охоту — подвинется поближе...

Корнилов освежил лицо полотенцем, смоченным в одеколоне, тщательно сделал пробор над левым виском и пригладил волосы жесткой щеткой.

Надев поданный Могученко мундир, Корнилов прицепил аксельбант в петлю верхней пуговицы и посмотрелся в зеркало.

— Крепкого чаю соизволите? С лимоном? С ромом?

— Давай чаю, Андрей Михайлович! — ответил Корнилов, направляясь в кабинет.

От утреннего надсадного раздражения у Корнилова не осталось следа, и, когда вскоре явился в штаб флаг-офицер Жандр, он нашел адмирала, каким привык его видеть всегда: немножко чопорным, чуть-чуть надменным, щеголеватым.

Жандр доложил, что французы бросают в город невиданные до сих пор ракеты с медной гильзой длиною в полтора аршина. На конце гильзы — пистонная граната. Большая часть гранат почему-то не взрывается, а те, что взорвались, вызвали в городе несколько пожаров, погашенных брандмейстерской командой.

— Любопытно... Это фугасная граната или зажигательный снаряд? Прикажите прислать мне эту новинку.

— Его светлость! — возвестил Могученко, распахнув дверь.

Меншиков вошел в плаще и не снимая морской фуражки. Он был в адмиральском мундире. Корнилов поднялся ему навстречу.

— Сидите, сидите! — махнув рукой, сказал Меншиков, опускаясь на подставленный Жандром стул. — Не до церемоний тут! Ну, как идут дела на правом фланге, Владимир Алексеевич?

— Отлично, ваша светлость. Я только что был на Пятом и на Четвертом бастионах. Думаю, что мы скоро заставим замолчать французов. А на левом, ваша светлость?

— Отвратительно! Дайте мне чаю.

— Могученко, чаю его светлости. Живо!

Все помолчали, прислушиваясь к вою канонады. Вдруг раздался чрезвычайный удар, от которого задребезжали и зазвенели оконницы и распахнулась дверь.

Корнилов позвонил и крикнул:

— Могученко! Что же чай?!

Могученко вошел, неся на подносе чай для князя. Расцветая улыбкой, старик сказал:

— Прошу простить великодушно. Не утерпел — на крыльцо выбежал. Над Рудольфом черный столб до неба. Мы, должно, у французов пороховой погреб взорвали! Красота! Чисто на акварели! Кушайте, ваша светлость, во здравие!..

Меншиков поморщился от матросской фамильярности, которую он считал недопустимой. Он попробовал стакан пальцами, осторожно налил чаю на блюдце и, поставив стакан на бумагу, начал пить чай по-московски — из блюдечка.

— Ваша светлость, осмелюсь вам дать совет: не рискуйте собой, — сказал Корнилов. — Помните, что вам писал государь: без вас Севастополь будет обезглавлен.

— Ну да, конечно! Войска видели меня. Думаю, что этого для воодушевления солдат довольно...

— Разумеется, ваша светлость!

— Я отправлюсь на Северную. Я вполне на вас полагаюсь, Владимир Алексеевич! — говорил Меншиков, допивая чай прямо из стакана.

— Рад заслужить доверие вашей светлости!

— «Ваша светлость, ваша светлость»! — передразнил Корнилова Меншиков, вставая. — Меня зовут Александр Сергеевич! Какой вы свежий — корни-шон прямо с грядки! Как будто вы на бал собрались!

Корнилов любезно улыбнулся, и князь мог считать, что каламбур, основанный на созвучии слов «Корнилов» и «корни-шон», удался.

На Третьем бастионе

Когда Меншиков и Корнилов садились на коней у штаба, к ним подъехал лейтенант Стеценков и доложил Корнилову, что, не встретив его на бастионах, сам решился снять оттуда юнкеров, чтобы не возбудить нареканий со стороны родителей, если бы одного из них убили. Среди юнкеров находились подростки четырнадцати-пятнадцати лет.

Меншиков, прислушиваясь к разговору, вставил:

— Пришлите ко мне, лейтенант, — я дам пять крестов. Возложите на достойнейших из юнкеров от моего имени.

— Слушаю, ваша светлость.

Корнилов проводил Меншикова до Графской пристани и тут с ним простился, а сам в сопровождении флаг-офицера Жандра направился к Пересыпи и тут встретился с Тотлебеном. Они съехались, остановили коней и поговорили о том, как протекает бой.

— Все идет, как следовало ждать, — говорил Тотлебен уверенно. — Потери, принимая во внимание количество снарядов, невелики. Я полагаю, на пятьдесят выстрелов противника у нас приходится один убитый или раненый. Не более. Это немного.

— Иногда один стоит десятерых.

— Даже и ста! Я распорядился, чтобы морские батальоны и пехота разместились по возможности безопасней.

— Надо озаботиться устройством блиндажей и укрытий для людей, а также траверсов от продольного обстрела, — сказал Корнилов.

— Конечно! Будет исполнено. Потом. Но главное — сегодня поддерживать огонь до вечера, расчищать амбразуры, оберегать пороховые погреба. Я так и распорядился...

— Вы уверены, что мы продержимся?

— Не вижу причин сомневаться.

— Не забудьте: неприятельский флот еще не заговорил.

— Флот не решится близко подойти к береговым батареям. Сюда они с кораблей не достанут. Главное — не прекращать пальбу. Нечего жалеть порох.

— Вы видели князя?

— Да, он объехал Корабельную сторону, здоровался с войсками. Ему не отвечали.

— Всегда так. У его светлости слабый голос. Его не слышат.

— Да еще при такой канонаде! Он хотел быть у вас. Как его самочувствие?

— Мы виделись. Я проводил его до Графской. Самочувствие как будто хорошее. Он утомлен, но все-таки сострил: сравнил меня со свежим огурцом.

— Да, у вас довольно свежий вид. Однако и вам, Владимир Алексеевич, полезно несколько отдохнуть. Заснуть вы не заснете, а полежать хорошо. Ведь дело еще только в первой половине. Все распоряжения мною сделаны. Вам нечего себя подставлять под английские снаряды. Не ровен час... Вам все известно, что делается на левом фланге от его светлости и вот от меня. Право же, поезжайте-ка до дому!

— А вы, Эдуард Иванович? — улыбаясь, спросил Корнилов.

— Я? Я еще не был на правом фланге.

— Но и вы устали! Я не могу вам на комплимент ответить комплиментом: у вас очень утомленный вид. Вам тоже надо помыться и полежать. Все, что делается на правом фланге, я вам доложу подробно. Им не хватает только воды — я распорядился послать. Право, так... Я все там видел.

— Нет. Знаете русскую пословицу: «Свой глаз — лучший алмаз».

Они разъехались: Тотлебен направо, Корнилов с Жандром налево. Держась с адмиралом стремя в стремя, Жандр продолжал уговоры Тотлебена.

— Оставьте это, Александр Павлович! — оборвал Корнилов своего флаг-офицера. — Что скажут обо мне солдаты, если меня сегодня не увидят!

Жандр умолк. Миновав Пересыпь, они поднялись по крутой тропинке прямиком к Третьему бастиону. Тут встретили Корнилова начальник артиллерии Ергомышев и командир бастиона Попандопуло со своим адъютантом. У Попандопуло голова была обмотана по самые глаза, как чалмой, белой перевязкой.

— Вот, англичане из меня турка сделали! — пошутил Попандопуло.

И точно, носатый, черный, как жук, Попандопуло походил в своей чалме на турка. У Корнилова мелькнула мысль: как это человек может еще шутить, когда всего час тому назад у него убило сына!

На бастионе то и дело рвались бомбы. Все стали убеждать Корнилова не подвергать себя опасности, обещая ему, что каждый свято исполнит до конца свой долг.

— Я знаю, господа, что каждый из вас поступит, как честь и обстоятельства требуют, но я в такой торжественный день имею душевную потребность видеть наших героев на поле их отличия! — отвечал Корнилов.

Покинув Третий бастион, Корнилов поскакал вдоль траншей к Малахову кургану. На пути туда он, увидев открыто стоящие батальоны Московского полка, послал Жандра с приказанием отвести солдат за Лазаревские казармы: их старинные стены, построенные в пять кирпичей, могли служить хорошим прикрытием. Исполнив поручение, флаг-офицер нагнал адмирала за мостом через Доковый овраг. Корнилов стоял, окруженный матросами флотского экипажа. Матросы приветствовали любимого адмирала громкими криками. Корнилов сделал знак рукой, требуя тишины. Крики умолкли.

— Будем кричать «ура», когда собьем все неприятельские батареи. А покамест замолчали только французские, — сказал Корнилов.

Въехав на курган с западной стороны, Корнилов сошел с коня у правого фланга вала, прикрывающего Малахову башню с юга. Башня с разбитым верхом уже молчала. Курган отвечал англичанам из орудий, поставленных за земляным валом, который охватывал башню подковой с восточной стороны.

Корнилова встретил начальник кургана адмирал Истомин.

Пятиглазая батарея

На высоте кургана, освежаемого дыханием двух бухт, не было того нестерпимого чада, как на Пятом бастионе. Дым стлался низко. Его всасывали бухты по Доковому оврагу и Килен-балке. Солнце сияло. Близился полдень. Английские батареи легко различались на фоне гор. Одну из них, вооруженную пятью тяжелыми дальнобойными пушками, на кургане успели уже прозвать «пятиглазой». В отличие от французов, англичане стреляли не залпами, а методично, по порядку: начиная с левого края батареи, из каждой амбразуры вылетали последовательно один за другим пять клубов дыма, и вслед за ними слышались пять раздельных ударов. Затем наступало молчание, и все повторялось снова в том же порядке.

Батарея вспыхнула огнем из левой амбразуры.

— Пушка! — крикнул сигнальщик.

Он стоял на завалинке перед бруствером и, выставясь по пояс, неотрывно наблюдал через вал за неприятельской батареей. Матросы, не обращая внимания на остерегающий крик, возились около орудий; комендоры без команды, как один, приложили пальники, и грянул залп, окутав бастион дымом.

Первое английское ядро упало посредине между башней и валом и, чмокнув, сразу ушло в землю со звуком, напоминающим прыжок испуганной лягушки с берега в воду.

— Пушка! — повторил сигнальщик.

— Второе! — сказал Истомин.

Второе ядро упало плоско и зарылось в землю с проворством крота, оставляя на поверхности взрытую кривую борозду.

Третье ядро попало на огромную плиту камня, брошенного за ненадобностью при постройке башни, и, сделав рикошет, с визгом пронеслось через головы адмиралов.

Четвертое ядро ударило в верх башни и брызнуло веером каменных осколков.

Пятое ядро, упав, заметалось по бастиону: катаясь по земле, оно кончило тем, что ударило в сложенные у одной из пушек пирамидкой ядра и тут затихло.

— Теперь пять бомб — это будет серьезней! — хмурясь, сказал Истомин.

Бастион едва успел послать англичанам еще один залп, как сигнальщик крикнул:

— Бомба!

Матросы разбежались от орудий под защиту вала и пали на землю.

— Наша! — прибавил сигнальщик.

Бомба ударила по ту сторону вала и взорвалась, не причинив никакого вреда.

Вторая бомба упала посредине бастиона и несколько секунд шипела, брызжа красными искрами, потом затихла и погасла.

— Сдохлась! — крикнул кто-то из матросов.

— Бомба! Наша! — предупредил сигнальщик через несколько мгновений.

Этим коротким перерывом воспользовались матросы у орудий, чтобы сделать кое-что для подготовки нового залпа, и опять по крику сигнальщика притаились. Бомба взорвалась на бастионе в то самое мгновение, как упала; со звоном и визгом полетели осколки. Вонючий дым растаял.

— Благополучно! — крикнул сигнальщик, оглянув бастион после разрыва.

Никто не был ранен.

Четвертая бомба ранила осколком в левую руку одного из пушкарей. Направляясь на перевязочный пункт позади кургана, отмеченный красным флагом на шесте, матрос прошел мимо адмирала, придерживая перебитую руку правой рукой, и смотрел на нее, как смотрит мать, баюкая ребенка. Матрос морщился и жалобно улыбался.

Пятая бомба подкатилась к средней пушке и привалилась к ее лафету. Она грозила при взрыве разбить его и вывести пушку из строя. Комендор этого орудия проворно подбежал к бомбе, с усилием поднял ее и кинул в ушат, где мочили банники.

— Померши! — крикнул он товарищам.

Матросы кинулись к своим орудиям, и с бастиона Малахова кургана грянул ответный залп.

— Вы не принюхались, Владимир Алексеевич, когда взорвалась бомба? — сказал Истомин. — Они начиняют бомбы каким-то особенным порохом.

— Да, пожалуй, запах необычный. Пожалуй, это порох Рюденберга. Имейте в виду — он опасен при обращении. Погашенную бомбу нельзя бросать — может взорваться, и разряжать надо осторожно. Вы скажите своим молодцам: я вижу, они очень беспечны.

Английская батарея продолжала размеренно стрелять. Малахов курган отвечал. На курган не упало больше ни одного снаряда: то были очереди, назначенные рейду и Корабельной слободке.

— Держитесь! — сказал Корнилов. — Важно выдержать нынешний день. Штурма сегодня не будет...

— Штурм?! — воскликнул Истомин. — Штурм если будет, то на правом фланге...

Сигнальщик, прицелясь зрительной трубой куда-то в сторону от английской батареи, кричал, маня Истомина правой рукой:

— Владимир Иванович, подьте сюда!

— Он что-то увидал особенное. Я сейчас вернусь! — кинул на бегу Истомин.

— Мы пойдем. Прощайте...

Истомин склонился над трубой. Сигнальщик что-то ему докладывал, указывая направо.

— Ну, пойдем! — обратился к флаг-офицеру Корнилов.

Они направились к правому флангу батареи, где оставили лошадей на скате.

— Пушка! Наша! — донеслось им вслед.

Жандр услышал странный мягкий звук, похожий на всплеск весла. Корнилов охнул и упал.

— Вас ранило?! — воскликнул Жандр, склонясь к адмиралу.

— Хуже! Это конец, — прошептал Корнилов.

Правая пола сюртука адмирала, втиснутая в живот, чернела от проступающей крови.

Ядро, ранившее Корнилова, тихо катилось вниз по скату, подпрыгивая на камнях, и успокоилось в яме.

На крик Жандра сбежались офицеры и матросы. Корнилов, превозмогая боль, сказал:

— Хорошо умирать, когда совесть спокойна! Отстаивайте Севастополь... Я счастлив, что умираю за отечество...

Явились носильщики-арестанты с черными бубновыми тузами, нашитыми на спинах суконных бушлатов. Они разостлали носилки (две палки с полотном меж ними) около Корнилова.

Видя, что не решаются его поднять, боясь причинить боль, Корнилов сам с мучительным стоном перевалился на полотно носилок через разбитое бедро.

Арестанты взялись за палки, подняли и понесли Корнилова ногами вперед под гору, в Морской госпиталь.

Жандр шел рядом и торопил арестантов.

Задний носильщик заметил, что по брезенту стекает струйкой кровь и попадает в правый сапог переднего носильщика.

— Митрий, подымай свой конец выше, — сказал арестант товарищу, — тебе в сапог льет.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Один против десяти

Еще до полудня из-за мыса Херсонской бухты показались первые корабли неприятельского флота. Они двигались в кильватерном строе: одною длинною вереницей. На море господствовал полный штиль, поэтому флот и опоздал к началу бомбардировки. Парусным кораблям пришлось идти на буксире пароходов, пришвартованных с левого борта. Когда корабли построились в один ряд выгнутой дугою и отдали якоря против входа на Севастопольский рейд, они заняли все пространство от Северной косы до развалин древнего Херсонеса.

С батареи № 10 насчитали в боевой линии неприятельского флота двадцать семь кораблей: одиннадцать английских, два турецких и четырнадцать французских. По числу кораблей можно было сообразить силу их огня. На флоте неприятеля находилось не менее двух тысяч пятисот орудий; таким образом, залп с одного борта был бы более чем из тысячи двухсот пятидесяти орудий. Неприятельский флот занял позицию на почтенном расстоянии от береговых батарей Севастополя. Неприятельский адмирал Дундас действовал осторожно, не желая рисковать флотом.

Севастополь мог отвечать на бортовой залп неприятеля только с береговых батарей всего из ста двадцати пяти — самое большее из ста пятидесяти орудий. Началось состязание один против десяти.

Корабли неприятеля открыли канонаду. В первом часу дня вся дуга неприятельского флота опоясалась огнем залпов. В это время французские батареи на горе Рудольфа уже замолчали: флот опоздал им на помощь, да со своей дистанции, выбранной очень осмотрительно, флот и не мог поражать пояса севастопольских бастионов, борьба шла только между неприятельским флотом и береговыми батареями.

Башня Волохова, вооруженная всего пятью-шестью пушками, состязалась с английским кораблем «Альбион», а батарея Карташевского из трех пушек поражала английский корабль «Аретуза». Англичане дерзко приблизились к Волоховой башне и батарее Карташевского и за это дорого поплатились. Расположенные на высоком берегу батареи стреляли удачно. Они засыпали английские корабли бомбами и калеными ядрами. Комендоры-матросы действовали с изумительным проворством.

На помощь «Альбиону» поспешил пароход «Поджигатель». На этот раз «Поджигателю» пришлось выступить в роли «гасителя». С большим трудом погасил он пожар на «Альбионе» и отвел его из-под выстрелов. На «Аретузе» тоже вспыхнул пожар. На буксире парохода «Аретуза» ретировалась. Отразив два крайних корабля, артиллеристы северных батарей перенесли огонь на следующий по очереди корабль, «Лондон», и заставили его удачными выстрелами сняться с якоря. Та же участь постигла затем корабль «Сан-Парейль». Весь левый фланг английского строя кораблей, сильно покалеченных, был вынужден отойти подальше от губительных выстрелов русских береговых батарей. Вооруженные всего восемью орудиями, они одержали верх над эскадрой, вооруженной четырьмя сотнями пушек. На Волоховой башне не было ни одного убитого и только несколько раненых. Ликующим «ура» проводили артиллеристы отступившего противника.

Англичане направили огонь своей эскадры против Константиновского форта, назначенного для обороны входа на рейд. На залп из ста двадцати четырех орудий с этих кораблей форт отвечал всего из двух орудий. Двадцать три пушки форт направил против французской эскадры, стоявшей очень далеко. В столь неравных условиях боя Константиновский форт сильно пострадал. Все-таки, поддерживаемый с батареи Карташевского и Волоховой башни, он успел вывести из строя еще три английских корабля.

На французском фланге неприятельского флота главная тяжесть боя выпала на долю батареи № 10. Каменная Александровская батарея палила по кораблям противника с дистанции около двух верст и мало ему причинила вреда, зато и сама понесла небольшой урон. Все же батарея № 10 вывела из строя три французских корабля: «Город Париж», «Шарлемань» и «Наполеон».

Во второй половине дня батарея № 10 сразу замолчала. Молчание батареи встревожило Нахимова — он подумал, что батарея уничтожена или вся орудийная прислуга там перебита. Сообщение с батареей, окутанной дымом, прервалось. На пространстве между морем и Шестым бастионом падали и взрывались тысячи бомб. Из матросов Шестого бастиона вызвались охотники пробраться через поражаемое пространство и узнать, почему батарея замолчала. Нахимов согласился. Матросы пошли к морю оврагом, ловко укрываясь за его крутым обрывом от снарядов. К вечеру, когда канонада с моря утихла, а на суше гремели только английские пушки против левого фланга севастопольских укреплений, матросы, посланные Нахимовым, вернулись. Командир батареи лейтенант Троицкий рапортовал Нахимову, что батарея понесла очень небольшой урон, а замолчала только потому, что орудия донельзя раскалились от пальбы.

В сумерки неприятельский флот прекратил пальбу и покинул свою позицию. Дым над морем растаял. Против входа в Севастопольскую бухту маячило только несколько дозорных пароходов.

Жаркий день

Веню разбудили первые выстрелы французов с Рудольфовой горы. Все, кроме батеньки и Хони, были дома. Батенька давно уже не ночевал с семьей.

— Что-то у нас хозяин разоспался! — сказала Анна, заметив, что Веня открыл глаза.

— Хозяину на службу пора, — отозвалась Наташа.

Она сидела на своем обычном месте у окна, только перед нею на столе вместо кружевной подушки высилась белая горка нащипанной корпии. Пальцы Наташи двигались с обычным проворством. Напротив Наташи сидела за той же работой Маринка.

Хони нет дома — она уже ушла в госпиталь. Анна, сложив руки на груди, стоит у самовара. Окинув комнату взглядом, Веня вспомнил, что сегодня все пророчили «жаркий день», вскочил с постели и проворчал, надевая сапоги:

— «На службу, на службу»! А у самих еще и самовар не поспел.

Самовар стоит еще под трубой у печки и стрекает на поддон красными искорками.

— Сейчас поспеет, хозяин! — отвечает мать, с шаловливой поспешностью сдергивая трубу с самовара, и дует в него; самовар загудел.

— Не до того, чтобы чаи гонять! — говорит Веня, снимая с вешалки свою матроску. — Прощай, мать!..

Веня взялся за скобку двери, но задержался: у него мелькает надежда, что мать остановит его, прикрикнув: «Куда это собрался? Сиди дома!»

Мать молча кивнула Вене головой.

— Высуни нос, высуни! — говорит Маринка с угрозой, словно на улице трескучий мороз.

— Поди, поди! — подтверждает угрозу Маринки Ольга.

Наташа тихо улыбнулась брату.

Веня шагнул через порог и крикнул:

— Смотрите вы у меня! Женщинам и малым ребятам приказано нынче из домов не выходить!

Он хлопнул дверью и выбежал из дому. На дворе к мирному утреннему запаху кизяков и антрацита примешался запах серы, словно в Корабельной слободке хозяйки затопили печи скверным углем. Вершину Малахова кургана окутывал пороховой дым. Флагшток белой башни лениво плескал гюйсом, вздымаясь над облаком дыма. Гюйс напоминал пеструю трепещущую бабочку, севшую на сухую былинку. Веня еще не успел взбежать на курган, как перебитый снарядом флагшток исчез. Пестрая бабочка испуганно слетела с его вершины и пропала в дыму.