Малахов курган Григорьев Сергей

Головы юнг исчезли...

Вместо «№ 3» вышло нечто невероятное. Еще несколько тактов ухали октавами басы-геликоны и бухал турецкий барабан: на них лимоны не оказали никакого действия.

Музыка смешалась. Умолкли в смущении и басы-геликоны. Только барабанщик с испуганными глазами колотил по шкуре барабанной палкой и бил в тарелки, уставясь в нотную тетрадь, пока на него не прикрикнул капельмейстер.

Публика сгрудилась около павильона. Слышались возмущенные голоса и смех. Жандарм, подобрав саблю, побежал куда-то, вернулся и остановился у павильона, оторопело крутя черный ус...

Растерянные музыканты объяснили капельмейстеру, что случилось.

— Да где же они? Какие юнги? Кто их видел? — слышались из публики голоса.

— Да они тут, в кустах, наверное, спрятались! — догадался кто-то.

Жандарм приосанился, твердой походкой направился в кусты и раздвинул ветки саблей.

— Так точно! Здесь они, голубчики!

Под кустом, сжавшись в тесный комочек, сидели с испуганными, бледными лицами трое юнг. У младшего из юнг в руке был зажат нетронутый лимон.

— Вылазьте! — приказал жандарм.

Юнги вылезли из куста и отряхнулись...

Трехцветный флаг

Сестры Могученко гуляли в этот вечер по нижней аллее бульвара. В те годы и в столицах и в провинциальных городах можно было встретить в местах общественных гуляний вывески: «Простолюдинам вход воспрещен». В Севастополе такого запрета не существовало, но сам собой сложился обычай, что по верхней аллее, где играла музыка, гуляли господа, а по нижней — простой народ: канцелярские служители с женами, штабные писари, мастеровые доков, матросы, девушки из городских слободок. Иногда с верхней аллеи снисходили до нижней армейские и флотские офицеры; никому не запрещалось и с нижней аллеи восходить на верхнюю, хотя там и дежурили для порядка жандармы. Но, в общем, обычный порядок соблюдался — так и на корабле матросский бак и офицерский ют живут обособленной жизнью.

Сестры Могученко появлялись на бульваре не часто, но их появление замечали.

Завсегдатаи бульвара говорили:

— А! Вот и трехцветный флаг явился!

Наташа, Ольга и Маринка приходили на бульвар, повязанные платочками — белым, красным и синим, — и шествовали всегда в одном порядке: слева Наташа, справа Маринка, посредине Ольга.

На скате между аллеями стояли мичман с озорными глазами, Нефедов-второй, и какой-то гардемарин.

— Смотри, Панфилов, — сказал мичман гардемарину, — это наша достопримечательность — трехцветный флаг. Сегодня флаг с траурной каймой...

На левом фланге шеренги сестер Могученко выступала сегодня Хоня — в черном платочке. Ее не видали на бульваре с прошлого лета.

— Пойдем познакомимся, — предложил гардемарин. — Эта в черном платочке прямо красавица. Какие тонкие черты лица!

— Все четыре хороши. Это сестры. Мне больше нравится та, что в синем платочке, — задорная девчонка. Только сегодня она что-то печальна.

— Пойдем развеселим...

— Нельзя. Ты, прибыв из Кронштадта, еще не знаешь наших порядков. Видишь, за ними «в затылок» идут трое. Пожалуй, явится и четвертый... Конвой в полном составе!

— Жаль. Впрочем, у меня на музыке дело. Я кое-что задумал...

— Что еще?

— А вот увидишь или, верней, услышишь. Прощай!

За сестрами неотступно следовали в ряд: Ручкин, Стрёма и Мокроусенко, каждый за своею милой. Если говорить о Ручкине, то это вышло само собой, что он шел «в затылок» Хоне. Ему сегодня нравилась Маринка — смирная, тихая и печальная. Отчего печаль, Ручкин догадывался: Погребов не пришел. Куда он подевался? Чувствительное сердце Ручкина заходилось от жалости — ему хотелось утешить Маринку. Ручкин придумывал самые нежные и веселые слова, чтобы развеселить Маринку. Уж не рассказать ли им всем историю, что от царского лекаря Мандта прислан циркуляр: лечить все болезни рвотным орехом?! Уже Ручкин готов был перейти с левого фланга на правый, но подумал: а вдруг только начнешь рассказывать, а Погребов и явится! Нет, не надо! Хоня Ручкину нынче не нравится совсем, даже ни одного обидного слова ему не хочет сказать. Соперничать с Мокроусенко Ручкину и в голову не приходит. Ольга то и дело оглядывается через плечо и дарит шлюпочного мастера улыбкой: она только сегодня узнала, что Станюкович хотел повесить Мокроусенко за отпуск леса Тотлебену. Это льстит Ольге, она честолюбива. Мокроусенко смотрит козырем: что и говорить, герой! О Наташе нечего и думать: у нее даже уши порозовели, когда Стрёма начал «в шаг» читать стихи, еще не слышанные никем:

На берегу сидит девица,

Она платок шелками шьет.

Работа дивная, но шелку

Ей на цветок недостает.

На счастье, видит: парус вьется,

Кораблик по морю бежит.

Сердечко у красотки бьется —

На палубе моряк стоит!

«Моряк любезный, нет ли шелку

Хотя немного для меня?»

— «Ну, как не быть? Такой красотке,

Ей услужить приятно мне.

У нас есть шелк, есть белый, алый.

Какой угодно для тебя?

Но потрудись взойти по трапу

И выбрать шелку для себя».

Она взошла, надулся парус.

Ей шкипер шелку не дает,

Но про любовь в стране далекой

Ей песню чудную поет.

Под шум волны и песен звуки

Она заснула крепким сном,

Но, пробудившись, видит море,

Все море синее кругом.

«Моряк, пусти меня на берег,

Мне душно от волны морской!»

— «Проси что хочешь, но не это

— Мы здесь останемся с тобой!..»

«Откуда у Стрёмы что берется!» — с завистью думает Ручкин.

И Мокроусенко понравились стихи. Наташа вслух призналась Хоне:

— Ах! Если бы я грамоте умела! Я бы списывала на бумагу песни и на сердце их носила. Что за кружево можно из слов сплести!..

Маринка шла, поникнув головой.

— Стрёма, чего это Погребова нет? — тихо спросил Ручкин у Стрёмы.

— Погребова нет? Пропал Погребов. Мы все думали: куда он девался? А его по секрету с флотской командой в Николаев послали: порох и бомбы принимать...

— Вон что! А скоро он вернется? — громко спрашивает Ручкин.

— Когда вернется — как сказать? С транспортом и вернется. Это ведь не морем, а сухопутьем. А скоро дожди пойдут. Дороги испортятся. Месяц пройдет, а то и больше. То ли дело море!..

Разговор идет все время так, будто у сестер свой разговор, а у кавалеров — свой. Переговариваться прямо или разбиться на пары и затеять свой душевный разговор вдвоем днем на бульваре считается неприличным. Поэтому на слова Стрёмы отзывается Ольга:

— Последние денечки, сестрицы, догуливаем: того гляди, дожди пойдут!

В этих словах заключен вопрос, обращенный к Стрёме:

«А может быть, Погребов до дождей успеет вернуться?»

Стрёма отвечает:

— Пожалуй, что раньше небесных дождей англичанин с французом начнут нас поливать чугунным дождем со свинцовым градом...

Белая акация

На бульваре заиграла музыка, расстроилась внезапно и замолкла. Сверху послышались крики. Поднялась суета. Народ и с нижней аллеи кинулся наверх. Побежали туда и сестры Могученко. Кавалеры напрасно пытались проложить им дорогу в середину толпы. Народ густо роился около музыки.

В это время на опустевшей верхней аллее показался адмирал Нахимов в сопровождении своего флаг-офицера Жандра. Нахимов остановился против павильона и приказал Жандру:

— Александр Павлович, узнайте, что там такое.

— Есть!

Жандр пробился в середину толпы. Узнавая нахимовского флаг-офицера, люди давали ему пройти. Через две-три минуты толпа раздалась надвое, и флаг-офицер вышел оттуда, подталкивая в спины трех юнг; за ними шли капельмейстер оркестра, мичман Нефедов-второй и гардемарин Панфилов. Жандарм в кивере и с саблей шел позади всех.

Юнги озирались волчатами. Веня, увидев Панфилова, показал ему лимон, скорчил рожу и погрозился кулаком.

Капельмейстер откозырял Нахимову и доложил ему о случившемся.

— Ба! Да все знакомые лица! — сказал Нахимов улыбаясь. — Веня, Трифон, Олесь. Что это вы? Зачем ели лимоны?! Ели?

— Ели, Павел Степанович! — в один голос ответили Тришка и Олесь.

— А ты, что же, Веня, не ел?

— Уж больно кислый! Да я подумал: сем-ка я снесу лимон батеньке, он любит с лимоном чай пить...

В толпе засмеялись.

— Нехорошо, брат! Вы, значит, сговорились все трое?

— Сговорились, — ответил Веня.

— А ты не съел? Ая-яй! — под общий смех укорял Веню Нахимов. — Всю музыку испортил? Кто вас научил?

— Никто не научил, мы сами, — твердо ответил Веня.

— Маэстро! — обратился Нахимов к дирижеру оркестра. — Продолжайте концерт...

Капельмейстер откозырял и направился к павильону. Оркестр грянул, очень старательно повторяя неожиданно прерванный «№ 3».

— Жандарм! Доставь юнг ко мне в штаб. Я разберусь.

— Слушаю, ваше превосходительство! — ответил Нахимову жандарм. — Однако они убегут с дороги...

— Нет, не убегут. Вот этого мальца возьми за руку, держи покрепче. Товарищи его не бросят. Я скоро буду. Сдай их там Андрею Могученко.

Нахимов двинулся из круга. Перед ним почтительно расступились.

Сумерки накрывали город. Толпа на бульваре быстро редела. Музыка замолчала. Сестры Могученко пошли домой. Впереди Ольга с Мокроусенко, за ними Стрёма и Наташа.

Ольга фыркала:

Это всё вы, Мокроусенки. Всё Олесь.

— Так я же ничего не знаю. Чи Олесь, чи Веня. Два сапога пара.

К Хоне подошел гардемарин Панфилов и предложил ее проводить. Теперь Маринка осталась одна. Она опустилась на край садовой скамейки. Ручкин направился к скамейке, где сидела девушка, но, увидев, что на другой конец скамьи уселся мичман с озорными глазами, Ручкин пошел прочь.

— Стоит ли печалиться, портить красоту? — обращаясь к Маринке, произнес мичман.

Маринка взглянула на Нефедова и спросила:

— Вы которого экипажа, господин мичман?

— Увы! Мой корабль покоится на дне морском. Я с «Трех святителей»...

— Ах! Вы его знаете! Наверное знаете!

— Кого, смею спросить?

— Комендора Погребова.

— Да, как же.

— Знаете? Сударь, это верно, что Нахимов его отправил с командой за снарядами?

— Нет, не слыхал. Если б отправили, мне было бы известно...

— Я знала! Я знала! Он погиб! Я в этом виновата! Он мне сказал, что не снесет позора и погибнет вместе с кораблем. А я! А я! — заливаясь слезами, пролепетала Маринка. — Я над ним посмеялась, не поверила, думала — хвастает. Не отговорила, не утешила.

Мичман задумался. Комендор Погребов не явился на перекличку. Никто не знал, где он и что с ним. Его записали без вести пропавшим. Нефедов вспомнил трюм корабля, куда ему перед затоплением «Трех святителей» пришлось спуститься с фонарем... Мичману вспомнились крысы, одинокий на палубе капитан Зарин, жуткая тьма сырого трюма, журчание воды... Мороз пробежал по спине мичмана при этом воспоминании: словно в темном лесу один на дороге ночью, а из-за каждого куста смотрят, притаясь, разбойники. «Струсил!» — бранил себя, слушая рыдания Маринки, Нефедов. После ее слов он уверился в том, что комендор Погребов остался на корабле, чтобы вместе с ним погибнуть. Это он, наверное, и поднял на бушприте гюйс...Мичман тяжело вздохнул и неожиданно почуял в воздухе сладкий запах. Взглянув вверх, Нефедов увидел над головой на ветке акации кисть распустившихся белых цветов: это бывает иногда осенью с акацией, яблонями, черемухой, со всеми растениями, пышно цветущими весной. Осенью, в последние золотые дни, на них появляются одинокие цветы. Мичман встал на скамью, сорвал кисть и положил ее на колени Маринке. Девушка рассеянно взглянула на цветы.

— Пойду догоню наших, — сказала она, вставая. Мичман пошел с ней рядом и заговорил о Погребове. Он хвалил его: это был лихой комендор! А как его любили товарищи матросы! А при Синопе! Он так часто палил, что у него раскалилась и чуть не лопнула пушка!

Маринка перестала плакать, не гнала от себя и слушала Нефедова. Он нашел верный путь к сердцу девушки и хвалил, хвалил погибшего комендора.

Трое юнг

Тем временем жандарм привел троих юнг в штаб. Дорогою жандарм держал Веню за руку. Юнга и не пытался вырываться. Но, лишь подошли к крыльцу штабного дома, Веня ловко выдернул руку из жесткой лапы жандарма и взбежал на крыльцо, опередив всех.

Андрей Могученко дремал, сидя на клеенчатом диване в дежурной, дожидаясь адмиралов. На столе тихонько булькал приглушенный самовар. Веня с разбегу ткнулся в грудь отца и протянул ему лимон:

— Батенька, я тебе лимон принес!

— Спасибо, сынок! Вот уж спасибо! Да ты откуда?

— С бульвара. Сейчас еще придут. Ты спрячь лимон.

— Али ты его где слимонил? — пошутил старик, пряча в карман лимон.

Веня не успел ответить: в дежурную вошли юнги и за ними жандарм.

— По приказанию его превосходительства адмирала Нахимова, примай арестантов. Все трое налицо. Без расписки.

— Арестантов? Тришка — ты? Олесь? А третий кто же?

— А вот он, первый-то вбежал. Он и есть третий.

— Что-то не пойму...

— Его превосходительство сейчас придут и разберутся. Тогда и поймешь. Бунтовщика вырастил! Имею честь просить прощения. Бывайте здоровеньки...

Жандарм звякнул шпорами, повернулся и ушел.

— Арестанты? А? — Могученко покачал головой. — Ну, садитесь, арестанты, ждите решения... Я пойду взгляну, не идет ли Павел Степанович.

Старик ушел. Юнги сели на диван и шепотом переругивались.

— Який же ты дурень, Веня, — говорил Олесь, — не съел лимона! Съел бы — «где улики?». Мы б сказали: «И не бачили лимонов нияких! А только корчили рожи от музыки!».

— Карцера нам не миновать. Посадят в трюм на блокшив. Крысы, братцы, там с кошку!

— Попадись мне теперь этот гардемарин! — ворчал Трифон. — По гривеннику обещал, а сам убежал. Сдрейфил!

— Мы бы его в трое рук отмолотили, — согласился Веня. — Только где его достанешь!

Не успел Веня произнести эти слова, как в дежурную вошел гардемарин Панфилов.

— Вот и они все трое! — воскликнул он. — Юнги! Что же вы расселись, не встаете, когда входит начальник?

— Мы арестанты, а не юнги. А ты гардемарин еще, а не офицер! — угрюмо ответил Трифон.

— Арестанты? Вот и я сяду рядом и тоже буду вроде.

Юнги потеснились.

Панфилов сел с краю на диван.

— Обещал по гривеннику, а сам убежал! — упрекнул гардемарина Веня.

— Правильно! Между прочим, я затем сюда и явился, — согласился Панфилов, достал из кошелька два гривенника и отдал их Олесю и Трифону.

— А мне? Это что же, братцы! — возмутился Веня. — По условию, всем по гривеннику.

— А условие было — кто лимон съест. А ты не съел...

— Я не съел? А где же он у меня? — Веня показал пустые руки и вывернул карманы брюк. — И за пазухой нет. Хочешь — обыщи...

— Братишки, верно, что он съел лимон?

— Верно, господин гардемарин! — подтвердил Трифон. — Мы и моргнуть не успели, как он дорогой сразу проглотил.

— Ну ладно, получай гривенник...

Приняв гривенник, Веня похвалил гардемарина:

— Видать, что ты будешь правильный мичман!

— Идет! — возвестил Могученко. — Встаньте!

Предупреждение было излишне: гардемарин и юнги проворно вскочили на ноги и вытянулись.

Вошел Нахимов. Увидев гардемарина, он на ходу спросил:

— Вы ко мне? Пожалуйте-с!

Панфилов последовал за Нахимовым в зал присутствия.

— Чему обязан вашим приходом, молодой человек? — спросил Нахимов, садясь к столу.

— Честь имею, ваше превосходительство, явиться: гардемарин Панфилов.

— Лишнее-с. Я вас знаю.

— Павел Степанович! Юнги ни в чем не виноваты — я их подговорил. Они не знали даже, что будут играть гимн. Я один виноват.

— Что вы явились, делает вам честь. Но стыдно-с! Стыдно заниматься шалостями в такие дни-с! Вы через год будете мичманом, стыдно-с! Какой вы подаете пример мальчишкам? Какие из них выйдут моряки? Политика? Я понимаю, молодой человек, ваши побуждения. Но политика — не игра в бирюльки-с! Вспомните декабристов. Они не запятнали ни русского флага, ни чести моряка. Они клялись вести себя так и поступать во всем так, чтобы не заслужить ни малейшего укора. Политик, сударь, должен быть чист и прозрачен, как кристалл! Такие они и были-с! Будет время — Балтийский флот станет гордиться ими, а Черноморский завидовать, что не числил их в своих рядах. Я должен наказать вас. Не за то, что музыка играть перестала, это вздор. А за то, что вы вели себя не так, как подобает моряку... Покамест извольте идти на блокшив. Скажите коменданту: в трюм на хлеб, на воду на семь суток! О вашем поступке я доложу адмиралу Корнилову. Ступайте!

— Об одном осмелюсь просить, — сказал Панфилов, — когда начнется бомбардировка, освободить меня, чтобы на бастионах я мог загладить свою вину.

— Хорошо-с! Я не вызову конвоя — не стану срамить вас. Идите один.

— Есть!

Гардемарин четко повернулся и вышел. Нахимов позвонил.

На звонок вошел Могученко.

— Юнг отпустить! — приказал Нахимов.

— Есть!

На утренней заре

Ночь на 28 сентября выдалась бурная. При шквалистом норд-осте по небу мчались, иногда совсем помрачая лунный свет, рваные облака и проливались над городом холодным секучим дождем. Ветер дул в сторону противника. В русских секретах, высланных с укреплений, сквозь вой ветра иногда слышался неясный шум.

Кавалерийская разведка накануне дала знать, что в англо-французском лагере идет большое движение: на высоты втаскивают пушки, подвозят туры и шанцевый инструмент. Очевидно, неприятель предпринимал какие-то работы.

На рассвете 28 сентября с телеграфа и с библиотечной вышки наблюдатели заметили в подзорные трубы ничтожную, с первого взгляда, новость: на сером скате ниже Рудольфовой горы, занятой французами, появилась желтая горизонтальная черта из свеженасыпанной земли — французы, пользуясь бурной ночью, заложили на скате траншею на расстоянии примерно четырехсот метров от Пятого бастиона. Новость сообщили первому Тотлебену. Он очень обрадовался и послал Меншикову, Корнилову и Нахимову приглашение прибыть в библиотеку, обещая приятный сюрприз. Они немедленно явились и поднялись на крышу библиотеки. Тотлебен запоздал. Он взмылил своего Ворона в скачке по правому флангу укреплений, где отдал распоряжения, сообразные со сделанным открытием.

Три адмирала ждали его на вышке. Меншиков зябко кутался в плащ и смотрел не вдаль, на горы, занятые неприятелем, а на улицу, ожидая Тотлебена. Корнилов и Нахимов по очереди прикладывались к зрительной трубе, установленной на треножном штативе, и переговаривались между собой.

— Ага! Вот и он! — воскликнул Меншиков.

Тотлебен на взмыленном Вороне скакал в гору к библиотеке. Его обычная посадка, когда всадник и конь казались вылитыми сразу из чугуна в одной форме, изменилась: квадратная, грузная фигура инженер-полковника, порхая на скаку в седле, отделялась от коня. Тотлебен летел!..

Он появился на вышке сияющий, возбужденный.

— Поздравляю вас, ваша светлость! Поздравляю вас, господа!

— Благодарю, — ответил Меншиков. — И вас, полковник, судя по тому, как вы сияете, тоже надо поздравить. Но с чем?

 — Ваша светлость, неприятель, вы это видите собственными глазами, начал рыть траншеи. Штурма не будет. Они отказались от штурма! Вспомните наш разговор: я утверждал — они перейдут к правильной осаде...

Меншиков с сомнением усмехнулся:

— Я хотел бы видеть это не собственными глазами, а вашими, полковник. Напротив, я уверен, что они начнут и кончат штурмом. Разумеется, штурм будет предварен артиллерийской подготовкой. А посему, — Меншиков обратился к Корнилову, — я считаю необходимым усилить гарнизон Севастополя несколькими полками армейской пехоты.

— Очень хорошо, ваша светлость! — с легким поклоном ответил обрадованный Корнилов.

Бомбардировка

Англичане захватили Балаклаву и водворились в ней. Английский флот вошел в Балаклавскую бухту и приступил к выгрузке тяжелых пушек и прочего снаряжения. Французам в Камышовой бухте прежде всего пришлось заняться на пустом берегу постройкой бараков для материалов, свезенных с кораблей. Своему барачному поселку французы дали название «город Камыш».

Маршал Сент-Арно, измученный болезнью, сдал командование французской армией генералу Канроберу и отправился на корабле в Стамбул лечиться. В пути он умер. Командование французскими армиями перешло к человеку робкого, нерешительного склада. Лорд Раглан снова предложил штурмовать Севастополь, не откладывая. Канробер ответил отказом, опасаясь удара во фланг и тыл со стороны армии Меншикова. Разведка, произведенная союзниками, говорила, что русские хотя и не успели закончить крепостные работы, но вооружили батареи тяжелой артиллерией, снятой с кораблей. Для успешности штурма сначала было необходимо ослабить огонь русских батарей бомбардировкой — так полагал Канробер. Вняв этим доводам, и англичане отказались от попытки взять Севастополь одним ударом. Союзники решили приступить к правильной осаде и принялись устанавливать осадную артиллерию на высотах, господствующих над Севастополем.

Защитники Севастополя, поглощенные целиком постройкой укреплений, все-таки мешали осадным работам неприятеля небольшими вылазками пехоты с полевой артиллерией и обстрелом из пушек высот, занимаемых союзниками. Вылазки и обстрел не позволяли французам и англичанам строить батареи и ставить орудия на близком расстоянии от города.

Меншиков бездействовал, хотя его армия получила подкрепления. Главнокомандующий продолжал считать свои силы недостаточными и непрерывно бомбардировал Петербург просьбами о посылке еще нескольких дивизий. Солдаты строили для себя шалаши и рыли землянки на Северной стороне, в то время как на Южной стороне моряки, саперы и жители копали рвы, насыпали валы и устанавливали пушки.

В начале октября Севастополь опоясался цепью батарей. Бастионы и батареи соединялись, где нужно, окопами, приспособленными для защиты от штурма ружейным огнем.

Днем 4 октября на стороне неприятеля замечалось оживленное движение. Рыбаки сообщали, что флот союзников готовится выйти из своих убежищ. На следующий день следовало ожидать бомбардировки города с суши и моря. Если бы неприятелю удалось подавить огонь русской артиллерии, мог последовать штурм.

— Завтра будет жаркий день, — говорил Корнилов своим сотрудникам. — Англичане употребят все средства, чтобы произвести полный эффект. Боюсь, что у нас от непривычки будут большие потери. Впрочем, наши молодцы скоро устроятся. Без урока обойтись нельзя, а жаль: многие из нас завтра лягут!

— Вам надо беречь себя, Владимир Алексеевич! — сказал один из окружающих.

— Не время теперь думать о своей безопасности, — ответил Корнилов. — Если завтра меня где-нибудь не увидят, что обо мне подумают?!

На рассвете 5 октября вахтенный начальник оборонительной казармы над Пятым бастионом увидел в подзорную трубу, что на валу французов копошатся люди, выбрасывая мешки с землей: неприятель открывал орудийные амбразуры.

Вахтенный приказал барабанщику бить тревогу. Орудийная прислуга стала к орудиям.

В семь часов утра с французской батареи грянули один за другим три выстрела из тяжелых мортир. Это было сигналом для начала общей канонады.

Пятый бастион ответил на первый выстрел с французской батареи пальбой из всех пушек. Тревога прокатилась по всему фронту обороны, с правого фланга на левый. Вчера еще противники не знали определенно мест огневых точек — первые залпы указали обеим сторонам эти места, цели определились. Началась артиллерийская дуэль.

Солнце взошло в полном блеске на безоблачном небе, но уже через несколько минут после начала канонады затмилось от порохового дыма и казалось бледным месяцем. Сизая мгла скрыла окрестность. С русской стороны вскоре сделались невидимы за мглой порохового дыма даже вспышки неприятельских выстрелов. Пользуясь наводкой, сделанной при первых залпах, комендоры продолжали палить в неприятельскую мглу. Сказалась приобретенная на кораблях привычка «палить всем бортом» по близкой цели. В короткие минуты затишья с неприятельской стороны слышался рокот барабанов. Могло случиться то, в чем Меншиков был уверен: за дымовой завесой французы и англичане ринутся в атаку. На этот случай около всех орудий на бастионах и батареях была припасена картечь. Стрелки со штуцерами сидели в траншеях наготове, чтобы встретить штурм ружейным огнем. Позади укреплений в городе и на Корабельной стороне стояли в ружье батальоны, готовые отразить атаку штыками.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Пороховая копоть

С рассвета Корнилов был на коне и объезжал линию укреплений, показываясь всюду. Ночью ему плохо спалось; снов ему никаких не снилось, но и во сне не покидали озабоченность и тревога. Он скакал с бастиона на бастион, охваченный горячим раздражением. На Театральной площади он увидел батальон пехоты. Солдаты стояли в ружье во взводных колоннах плотной массой, открыто. Их пригнали сюда еще ночью. У солдат осунулись лица. Они смотрели угрюмо. Зачем-то солдат привели в полном снаряжении, как будто им предстоял длинный марш. Офицеры стояли, собравшись кучкой. Перед батальоном одиноко шагал знакомый Корнилову полковник. Пройдя по фасу в один конец, полковник делал четкий поворот, словно молоденький юнкер, и, выбросив вытянутый носок левой ноги, размеренно шагал в другую сторону, по-видимому считая шаги. Казалось, он дает своим солдатам примерный урок маршировки.

Корнилов подъехал к полковнику. Они поздоровались.

— Почему вы стоите так открыто, полковник?

— А как бы вы хотели, адмирал? Мы всегда строимся в колонны. Нас прислали сюда стоять — мы и стоим. Бомбы рвутся везде. У меня уже снесли троих.

Корнилов, внимательно взглянув в лицо полковника, увидел, что и тот после бессонной ночи пребывает тоже в раздражении, готовом прорваться криком или вздорной выходкой.

Из сизой мглы с воем прилетела, рассыпая искры, бомба, ударила в середину батальона и взорвалась со звуком: вамм!

— Вот, извольте видеть! — повел рукою командир батальона.

Не оглядываясь, Корнилов крикнул:

— Полковник! Прикажите батальону снять ранцы! Рассыпьте батальон! Пусть люди лягут...

Корнилов послал коня и поскакал к Пятому бастиону. Через пять минут конь примчал Корнилова на Пятый бастион, окутанный пороховым дымом.