Малахов курган Григорьев Сергей

Веня хорошо знал, где и что находится на Малаховом кургане, и хотел прямо попасть на правую батарею, которой командовал мичман Нефедов-второй; на вал этой батареи Веня с прочими тоже таскал землю и считал ее своей. Больше того: юнга З6-го флотского экипажа Вениамин Могученко считал себя приписанным к орудийной прислуге третьей пушки на батарее, той самой пушки, которую Веня помог втащить на курган. В орудийной прислуге «третьего» были свои: Стрёма и Михаил. Вчера, засыпая, Веня думал о том, что, если у «номера третьего» убьет комендора, он выхватит из его разбитой руки пальник и станет на место товарища.

...Веня не узнавал знакомого места. В едком непроницаемом дыму он видел только то, что у него под ногами. Он споткнулся обо что-то и увидел под ногой ядро; оно лежало в ямке, а впереди в ряд виднелось еще несколько ямок: ядро походило на мяч при игре в лунки. Веня быстро нагнулся, чтобы схватить его. Ядро было горячее и тяжелое. Юнга не мог его поднять и с трудом лишь вывернул из лунки. Справа грянул залп из нескольких орудий. Веня, оставив ядро, хотел бежать, но не мог выпрямиться и увидел, что земля у него под ногами медленно повертывается. У юнги закружилась голова. Веня упал и руками уцепился за землю — она кружилась все быстрей и гудела, как ловко спущенная юла.

Веня очнулся от криков: «Воды! Воды давай! Сюда давай!» Так надрывно кричат в дыму пожарные праздно стоящей толпе.

Солнце, еще невысокое, бледно светило сквозь дым, но все же припекало. По солнцу Веня понял, что заблудился и лежит во рву под валом. Он вскарабкался на вал и сел на гребень. У него под ногами ладили пушку: пробанили, зарядили, забили пыж, дослали снаряд, забили второй пыж.

— Орудие к борту!

Матросы с дружным криком накатили орудие.

У Вени стучали зубы. Он скатился с гребня вала и сел на банкет. Пушка ударила и отпрыгнула, блеснув огнем.

— Откуда, юнга?

— У англичан был! — ответил юнга, стуча зубами.

— Ха! Ха! Ха!

— Хлопчик, брысь!

— Пошел домой! — услышал Веня знакомый голос.

К нему склонилось в дыму чье-то знакомое лицо. На черном лице сверкали озорные глаза.

— Что, юнга, холодно?

— У меня лихорадка... — ответил Веня.

— Лихорадка?! Проглоти натощак три зернышка перцу. Как рукой снимет.

Ни к кому не обращаясь, Веня сказал:

— Пойду домой, съем три зернышка перцу. Я ведь ничуточки не боюсь, только вот лихорадка...

— Беги, беги, хлопчик! Да не оглядывайся, а то «оно» тебя догонит...

Веня спрыгнул с банкета и пошел, медленно шагая. Зубы еще стучали. Веня держался в густом дыму так, чтобы солнце светило в спину, и скоро выбрался на скат кургана. Здесь дыму было меньше. Снова грохнул, сотрясая землю, пушечный залп.

— Воды, воды давай! — услышал Веня после залпа далекий крик с кургана.

Сладкая вода

Зубы у Вени перестали стучать, когда он вошел в дом.

— Что скоро оборотился? — спросила Веню мать. — Али на улице страшнее?

— Маменька! Дай мне три зернышка перцу.

— Зачем, милый?

— Съесть. У меня лихорадка.

— Ой ли?

— Верно. Мичман Нефедов велел натощак три зернышка перцу съесть.

Мать достала из поставца коробочку и дала Вене три зернышка перцу. Веня разгрыз одно зернышко. Во рту у юнги загорелось... Он задышал открытым ртом, выдувая горечь.

— А ты не грызи, а глотай, глупый...

— Не глотается! — ответил Веня.

Ему захотелось пить, и он вспомнил крик: «Воды, воды давай!»

— Вы тут рассиживаете, — проворчал Веня, — а на бастионе матросики пить хотят. Воды нет — горло промочить. Все инда охрипли.

— Неужто ты на бастионе был?

— А где же еще? Где мне полагается быть? Я бы и не вернулся, да мне приказано: «Вели бабам хоть ведро воды принести»...

Ольга схватилась с места и с криком: «Воды давай!» — выбежала из дому.

Круглый колодец при доме Могученко во всей Корабельной слободе славился холодной, сладкой водой. Он был очень глубок. Над колодцем, обрамленным камнем, прилажен на деревянном наклонном брусе блок для выкачивания воды.

Вслед за Ольгой и Веней к колодцу, бренча пустыми ведрами, побежали Анна и Маринка. Блок, визжа, завертелся. Бадья с плеском ударялась о воду.

— Я, я буду тащить! — кричал Веня, не выпуская из рук конца веревки.

— Тащи!

Когда бадья показалась над краем колодца, Ольга подхватила ее и налила ведра. Обе сестры побежали со двора к кургану.

— Девушки! — крикнула им вслед Анна. — Ведер-то у нас больше нет! Пошумите шабренок[17]. Пускай с ведрами идут...

— Есть пошуметь шабренок! — на бегу ответила Маринка.

— Напоишь их такой водой! Постой-ка, сынок! — сказала Анна, попробовав колодезной воды из горсти.

Анна спустилась в погреб под домом и выкатила оттуда большую кадушку.

— Не должна бы рассохнуться. Давай, сынок, попробуем нальем.

Блок завизжал. Бадья упала с плеском в воду. Веня закинул веревку через плечо и пошел от колодца. Веревка больно давила на ключицу. Веня подложил под веревку свою матросскую шапку. Вдвоем с матерью они наполнили кадушку доверху. Вода сочилась меж клепками тонкими струйками. Пазы меж клепками почернели от влаги, но вода убывала мало.

— Ничего, забухнет! — сказала Анна, ушла в дом и вскоре вернулась оттуда с туго набитым мешком на плече и квасной веселкою в руке.

— Чего это ты, маменька, квас, что ли, затирать собралась? — спросил Веня.

— Лучше квасу, милый, будет, лучше пива, лучше браги, лучше всякого вина.

Приговаривая так, Анна насыпала из мешка в кадушку соли и начала ее размешивать веселкой. Попробовала и похвалила:

— Ох, хороша стала вода!

И Веня попробовал — не понравилось, сплюнул:

— Голая соль!..

— В том-то и смак! В таком жару сладкой водой не напьешься... Пить станут, хвалить будут.

Вернувшись с пустыми ведрами, Маринка и Ольга дробно тараторили, зачерпывая воду из кадки:

— Ах, маменька, вот где пекло-то! Бомбы лопаются, ядра по земле катаются... На башне все пушки подбило. Мертвые тела везде лежат. Раненых несут, несут — нет конца! Которые и сами идут.

— Ох, Никола милостивый! Вот беда! А Павел Степаныч на кургане был?

— Крестный Хонин, слышь, на Пятом бастионе действует, — сказала Ольга.

— Сохрани его, царица небесная! А хороша ли ваша вода, девушки, показалась?

— Да что вода — два-то ведра. Они бы сразу две бочки выпили... Только и кричат со всех сторон: «Давай, давай!»

— Поди, Нефедову целое ведро споила?! — упрекнул Маринку брат и, подмигивая на окно, громко спросил: — А Стрёме дали напиться?

Из окна выглядывала и прислушивалась к разговору Наташа.

— Стрёма! Ох! — закричала Маринка со смехом. — Он отказался: «Умру, пить не буду. Разве что принесет мне напиться, мол, Наталья свет Андреевна! Из ее белых рук только напьюсь!» Да как сунет банник в пушку. Пушка даже захрипела! Сам черный весь! И видать, так ему пить хочется...

Ольга и Маринка рассмеялись, подхватили ведра и побежали со двора.

— Да что вы простоволосые бегаете? Повязались бы платочками, срам какой!.. — кричала вслед девушкам мать.

Вычерпанный колодец

Во двор вбежали две соседки с ведрами и коромыслами. За ними еще две. Потом сразу три. Набрав воду, матроски одна за другой шли в гору вереницей, меняя ногу, чтобы ведра не расплескались на коромыслах. Кадка опустела.

— Давай качать еще, сынок!..

Анна с сыном принялись за работу и снова наполнили кадку водой. Анна насыпала опять в воду соли и размешала веселкой. У Вени ныли плечи, руки от веревки горели, на ладонях вскочили мозоли.

— Умаялся, милый? Поди отдохни, погляди, чего Наташа делает. Только руки не мочи — больнее будет... Громыхает-то как — даже уши заложило. Дым-то свет белый застит! Солнца не видно! Где-то батенька наш? Где Павел Степанович родной?

— Батенька при своем деле, Павел Степанович при своем. Мы с тобой еще пять кадушек накачаем.

— Ох, утешенье ты мое! — обнимая и целуя Веню, говорила Анна. — Поди-ка Наташу утешь, небось слезами обливается... Воды на пять кадушек, пожалуй, в колодце и не хватит.

Веня тихо приоткрыл дверь и крадучись вошел в комнату. Наташа сидела за рабочим столиком и щипала корпию. Белая пухлая горка заметно выросла. Пальцы девушки проворно шевелились. По щекам Наташи скатывались крупные редкие слезинки.

Веня кинулся к сестре:

— Не плачь, Наталья. Чего ты, глупая? Стрёму жалко, а пойти к нему боишься? Идем. Я там был — ничуть не боялся. Только лихорадка. Да уж от перца прошла. Пойдем снесем Стрёме воды.

— Ведра нет, — улыбнувшись, ответила Наташа.

— А мы кувшин возьмем. Ему и довольно. Вставай, повязывайся, пойдем. Совсем не страшно. Только на всякий случай ты проглоти три зернышка перцу.

Веня нашел берестяную коробочку с перцем и совал ее в руки Наташе.

— Только не жуй, а прямо глотай!

Наташа, смеясь, достала из коробочки одно за другим три зерна и проглотила...

Девушка повязалась белым платком, утерев уголками мокрые глаза. Веня схватил с полки красный глиняный кувшин и зачерпнул им из кадушки воды.

— Мы с Натальей пойдем Стрёму поить. Она одна боится.

— Подите, родные. Поди, Наташенька! А чего ты в узле несешь?

— Да, может, его ранило — взяла ветоши да корпии на перевязку...

— Только бы не до смерти! Ступай, доченька моя милая, ступай!

Веня потянул Наташу за руку. Анна осталась во дворе одна. Ей хотелось заплакать, но слез не было.

Вскоре во двор вернулись матроски с пустыми ведрами и вычерпали кадку до дна.

— Хвалят твою воду. Анна! — говорили соседки. — Там еще девушки с нижних колодцев стали воду носить. Да матросики говорят — не та вода...

— Моя вода особенная! — улыбнулась Анна, указав на мешок с солью. — Из вас бы, девушки, кто остался, а то мне одной не накачать кадушку. Хоть ты, Маремьянушка, останься.

— А что ж, и останусь, — согласилась соседка.

Женщины ушли с полными ведрами. Анна опустила бадью в колодец, закинула веревку на плечо и потащила. Маремьяна выливала воду в кадку из бадьи.

Пять раз еще наполнилась до краев кадушка водою, и мешок с солью опустел. Солнце уже склонилось к закату. Бадья в последний раз опустилась в колодец, сухо стукнулась о каменное дно и вернулась наполовину пустая.

Перевязочный пункт

Веня с Наташей свернули с Саперной дороги по взрытому боку кургана. Через несколько шагов они увидели сквозь дым старого матроса. Он лежал, опираясь на левый локоть, в спокойной и удобной позе, лицом к морю. Матрос, заметив Наташу с братом, вынул изо рта окованную медью трубочку и приветливо кивнул. Наташа остановилась в недоумении: странным и непонятным казался этот мирно отдыхающий человек в пороховом дыму при гуле канонады.

— Здравствуйте! — сказала Наташа смущенно. — Отдыхаете?

— Здравствуй, красавица! Отдыхаю. Милому несешь воды напиться? — взглянув на кувшин, спросил матрос.

— Да...

— Ну, ступай, милая, ступай: там нынче, что в сенокос, горит народ...

— А вы оттуда, дядюшка? — спросила Наташа, не отрывая глаз от важного и спокойного лица матроса.

— Угу! — заложив трубку в угол рта, ответил матрос.

Веня дернул Наташу за руку и указал на покойно вытянутую ногу матроса: около колена на земле виднелось черное пятно.

— Вас ранило, дядюшка? Что же вы сами пошли? Вас снесли бы...

— Всех не перетаскаешь, носильщиков не хватит. Думал, дойду, да вот и свалился. Прямиком шел. Рана-то пустая — кость не тронуло, — да, видно, черепок от бомбы застрял, не дает идти...

Наташа склонилась над матросом:

— Испейте, дядюшка, воды...

— А милого не обездолю? Признаться, внутри горит, как в топке пароходной.

Матрос вытер седые усы рукавом и отпил из кувшина.

— Хороша вода! — похвалил матрос. — Спасибо. Теперь ступайте, куда шли. Скажите — там-де под горкой боцман Антонов со второй вахты лежит. Когда черед дойдет, пускай придут возьмут.

— А может, дядюшка, мы вам поможем? — предложил Веня. — Вон у Наташи в узелке все есть — тряпки, корпия.

— Помочь? Что ж, и это можно, — согласился Антонов.

— Только я ничего не умею! — горестно воскликнула Наташа.

— Кто не учен, научится! А ученого учить — только портить. Ну-ка, хлопчик, стягивай правый сапог. Тяни, не бойся. Только, гляди, ногу не оторви.

Матрос сел на землю и, кривясь от боли, приподнял раненую ногу.

Веня сдернул сапог, из него на сухую траву полилась кровь.

— Ничего, девушка, не бойся крови. Видишь, какая ловкая.

Пачкая руки в крови, Наташа размотала мокрую портянку и хотела обмыть ногу из кувшина.

— Мочить не надо: кровь пойдет сильнее. Завертывай штанину. Выше, выше... Вот так, — командовал матрос, — я тебя научу. Не впервой ранило. В лазаретах всего насмотрелся. Мне хоть бы в фельдшера идти... Эх, трубка погасла! Хлопчик, вот огниво. Выкресай огня.

Веня был очень польщен. Пока он возился с огнивом, матрос инструктировал Наташу:

— Я тебя и малой и большой хирургии научу. Не надо сразу бинтовать. Мы сначала кровь остановим. Нет у тебя каболки в узелке?.. Ручничок? Ничего, и ручничок пригодится. Ишь ты, какая чудная работа! Сама плела?.. Мастерица! Ну, перетяни ручником. Туже не можешь? Эй, хлопчик, гляди, вон палка лежит, давай ее сюда... Вставь накосо. Так. Крути...

Веня закрутил перевязку палкой.

— Теперь, дивчина, и ранку можно повязать. А может, лучше ногу напрочь отрезать, хлопчик? Ножик у тебя есть? — подмигивая Вене, спросил матрос.

Веня нащупал в кармане складной матросский нож.

— Нету у меня ножа! — ответил Веня в страхе, что матрос заставит отрезать ногу.

— Эге! Дома нож забыл? Плохой из тебя выйдет матрос. Вынь нож из моего кармана.

— Дяденька, не надо! — закричал Веня. — Не надо резать, она срастется!

— Надеешься? Ну ладно. А нож все-таки достань.

Веня сунул руку в карман матроса, достал нож и раскрыл. Юнга со страхом и любопытством ждал, что станет делать боцман. Охая и кряхтя, старик запустил острие ножа в зияющую рану и выковырнул из нее небольшой осколок чугуна.

— Я и говорю: черепок. Теперь, красавица, накладывай повязку.

Наташа положила на рану корпию и сделала повязку. У матроса на лице выступили капельки пота. Наташа отерла лицо матроса смоченной тряпкой и поцеловала старика в щеку.

— Спасибо, красавица! Теперь идите, куда шли. Спасибо, дорогие мои!

— Дядюшка, лучше мы вас доведем до нашего дома. Тут недалече. Там вы отдохнете.

— А кто же твоего милого напоит? Как его звать-то?

— Туда еще сестрицы воду носят. Стрёмой его звать.

— А, Стрёма? Ну, Стрёме зачем вода?! Веди меня, пожалуй, до дома. Стрёма подождет, ему не к спеху! Юнга, помоги встать...

С помощью Вени и Наташи матрос поднялся, встал, опираясь на левую ногу, и обнял Веню за шею.

— Сапог возьми, — приказал Антонов, — вещь казенная.

Наташа и Веня повели матроса под руки. То прыгая на одной ноге, то пробуя опереться на раненую, матрос шел, охая и бранясь. Они шли медленно, останавливались часто отдыхать.

Старик держал голову Вени крепко зажатою под мышкой, словно клюшку. Юнга задыхался. Завидев каменную ограду дома, Веня взмолился:

— Дяденька, пусти! Ты меня совсем задавил. Постой на одной ноге. А я домой сбегаю. Там кто есть — тебя и снесут.

— Беги, юнга. Видишь, повязка ослабла, кровь опять пошла.

Веня вырвался из-под руки матроса, побежал к дому, размахивая сапогом, и закричал, увидев Анну у колодца:

— Маменька, к нам раненого ведут!

— Батюшки мои! Кого? Мишу? Стрёму?

— Да нет. Боцман Антонов. Поди Наташе помоги...

Анна кинулась со двора.

Вместо одного раненого она увидела двоих: Антонова с одной стороны вела Наташа, а с другой — молодой матрос, заменивший Веню. Правая рука у молодого матроса с засученным по локоть рукавом рубашки висела плетью, и с окровавленных пальцев, словно с весенней сосульки вода, капала алая кровь.

Дойдя до дома, оба раненых, обессилев, сели рядом на ступеньку. Антонов потрогал молодого матроса за руку. Матрос дико вскрикнул.

— Ключицу перебило. Руку отнимут. Вчистую, парень, вышел. Ну-ка, бабочки, займитесь с братишкой. Кровь надо остановить. А потом мне ногу покрепче закрутите.

— Веня, чего ты там стучишь? Поди подсоби!

Из дома слышался стук молотка.

— Сейчас, маменька, — отозвался Веня.

Юнга выскочил из дому и перепрыгнул на землю через перила крыльца. В руках у Вени палка от ухвата с красным флагом: Веня приколотил к палке Ольгин красный платок.

Юнга воткнул флажок в расщелину каменной изгороди. Красный флаг обозначал перевязочный пункт.

Казенная фура

К вечеру канонада стихла. Только изредка то там, то здесь тявкали пушки, словно перекликались. В слободке лаяли псы. До сумерек мимо дома Могученко тянулись, напоминая усталых странников, легко раненные. Тяжело раненных несли другой дорогой в госпиталь. Увидев красный флаг, некоторые раненые заходили в дом. Около раненых хлопотала Анна со всеми тремя дочерьми. Они потратили на перевязки всю чистую ветошь и часть новых холстов. Командовал и учил, что делать, боцман Антонов. Корпия, нащипанная из казенной ветоши по заказу госпиталя, истощилась.

После перевязки раненые благодарили хозяйку и девушек и уходили. Но в доме осталось несколько раненых — те, кто, обессилев, не мог стоять на ногах. Их накопилось, считая и боцмана Антонова, семь человек. Они лежали на голом полу, запятнанном кровью, смешанной с землею, нанесенной на сапогах. К полу липла нога. Девушки устали и, сидя на крылечке, думали каждая о своем. Ольга про себя бранила Тараса Мокроусенко: в такой день — и не показался. Сидит, должно быть, в своей хате под горою и в ус себе не дует. Маринка, улыбаясь и хмурясь, вспоминала, как мичман Нефедов, когда она предложила ему напиться, выхватил у нее из рук ведро и вылил на пушку от рыла до хвоста, словно купая коня, и ласково похлопал разогретое орудие рукою по стволу. Все кругом на кургане было черно от копоти — люди, их одежда; станки пушек казались сделанными из мореного дуба. А тела бронзовых орудий сверкали, чугунных — лоснились: копоть не приставала к накаленному металлу.

Анна не знала, куда сбыть раненых, и сердилась на боцмана. Он сидел за столом, как будто забыв о своей раненой ноге, и не отказывался, когда хозяйка ему предлагала «выкушать еще одну чашку чаю». Он выпил уже шесть и, как сообразил Веня, рассчитывал выпить еще четыре: об этом можно было догадаться по тому, что, взяв из сахарницы кусок рафинада, Антонов аккуратно расколол кусок своим ножом на десять равных кубиков и с каждым кубиком выпивал одну чашку.

«Ишь, расположился! — ворчала про себя Анна. — Все тело болит — а как лечь спать? В доме чуть не десяток чужих мужиков, и шагать приходится через ноги. Грязи натаскали! И колодец пустой, полы нечем подмыть».

Наташа, видя, что мать сердита, упрекала себя за то, что привела первого раненого в дом. Слова боцмана, что Стрёме воды не нужно, не выходили у Наташи из головы: наверное, старик видел Стрёму убитым! И Ольга с Маринкой видели на батарее Панфилова, Нефедова, брата Мишу, а о Стрёме ни слова; спросить же о нем Наташа не решалась — вдруг скажут: «Да, Стрёму убило»...

Девушка залилась слезами, выбежала во двор и кинулась к колодцу. Рыдая, она склонилась над камнями. Веня последовал за сестрицей, обнял ее и старался утешить.

— Слезами колодец наливаешь? Давай-ка поглядим, сколько ты накапала.

Юнга осторожно опустил бадью, тормозя блок, чтобы, ударившись о каменное дно, бадья не разбилась. Бадья шлепнулась в воду.

— Ай да Наташа! — похвалил сестру Веня. — Плачь еще.

Веня вытащил бадью и хотел нести воду домой:

— А то маменька все на полы поглядывает.

— Веня, погоди, — остановила брата Наташа. — Поди сбегай на бастион — погляди, там Стрёма или нет, а воду я сама маменьке снесу.

Поднялся месяц. Дым растворился в прохладе вечера. Мимо дома шли в гору проворным деловым шагом музыканты морского оркестра.

Месяц играл зайчиками на больших трубах. Веня согласился на просьбу Наташи и припустился за музыкантами. Вслед за оркестром к дому Могученко подъехала большая фура, запряженная двумя верблюдами.

Погонщик верблюдов, фурштатский солдат, сказал что-то верблюдам. Они остановились. Из фуры вылез Мокроусенко и вошел в дом.

Приоткрыв дверь, он громко возгласил:

— А нет ли у вас, добрые люди, поклажи для чумакив?

Увидев раненых на полу, шлюпочный мастер сконфузился и смолк.

— Вот он! — радостно воскликнула Ольга. — Все меня задразнили: «А где же твой Тарас, куда спрятался?» — а он и явился, когда надо.

— Здравствуй, любезный Тарас Григорьевич. Вот уж кстати-то! Да как же догадался ты? — радовалась Анна. — Гляди, какая у нас беда...

— Да как же мне не догадаться, любезнейшая Анна Степановна! Целый день с фурштатами возил всякое на батареи: порох, бомбы, а потом еще приказали брусья возить. И все одна у меня думка — вам помочь, любезнейшая Анна Степановна. Оно, конечно, фура казенная, да один раз можно. Ох, велика гроза пришла, сколько хат пошарпала, а ваша хата чистенькая стоит! А все же... Завтра совсем будет погано!

Мокроусенко взглянул на Ольгу. Она нахмурилась. Шлюпочный мастер задумался и вдруг, осененный догадкой, спохватился. Он ехал с фурой затем, чтобы вывезти из дома скарб Могученко в безопасное место. Теперь-то, думал он, напуганные бомбардировкой, Могученко, наверное, согласятся.

— От дурень же я! Зараз, драгоценнейшая Анна Степановна, все буде.

Мокроусенко позвал фурштатского солдата. С помощью женщин раненых вынесли из дома и поместили в фуру в два ряда. Оставался Антонов.

— Несите и меня, — сказал боцман, — идти не можно — нога отнялась, совсем не чую! Спасибо, милая хозяюшка, на всем. Будь я царь, всем бы дал по медали!

Золотой раствор

Нахимов и Тотлебен во второй раз объезжали ночью линию севастопольских укреплений и смотрели, все ли делается, как приказано. Следовало привести все батареи и бастионы в полный порядок, чтобы с рассветом Севастополь так же грозно отвечал на покушения врага, как это было в первый день. На батареях расчищали амбразуры, обкладывая их щеки мешками с землей, турами; подсыпали валы, выгребая землю и камни из заваленных осыпями рвов; вместо подбитых орудий подвозили новые, где нужно, заменяя легкие пушки тяжелыми дальнобойными, с кораблей; в местах, опасных от продольного огня, насыпались для защиты пушек траверсы — поперечные валы. Кроме саперов, матросов и солдат, на укреплениях работали арестанты и жители городских слободок. На Пятом бастионе и на Малаховом кургане играли оркестры, в других местах работающих веселили песенники. Работа спорилась.

Почти круглый месяц светил с безоблачного неба. Не было нужды ни в кострах, ни в факелах для освещения работ. Дневной зной сменился бодрым ночным холодком. Горный ветерок унес в море пороховой дым, дышалось легко. Неприятель молчал, занятый, наверное, такими же работами. Только там и тут иной раз трещали ружейные выстрелы из секретов, высланных обеими воюющими сторонами в поле.

Нахимов и Тотлебен ехали рядом шажком, огибая вершину Южной бухты по Пересыпи.

— Вероятно, до них доносятся наша музыка и песни, — говорил Нахимов, — а оттуда ни музыки, ни песен. У меня на душе и радостно и печально. Тяжело, а сердце прыгает.

Тотлебену показалось немного странно услышать от адмирала, обычно сурового и отрывистого, такие признания. Инженер-полковник ответил Нахимову:

— Им нечего радоваться — они получили хороший урок. А нам нет причин предаваться печали — сегодня мы победили и можем торжествовать!..

— Вы очень высоко оцениваете нынешний день, полковник!

— Как же, адмирал! Судите сами. Мы можем подвести итоги. Начнем с их флота. Флот действовал очень осторожно, и все-таки его основательно потрепали. Они будут впредь еще осмотрительнее. С моря мы безопасны. На суше они не решились идти на штурм. Они убедились в силе наших батарей. И, что важнее, и наши люди уверились в силе укреплений. Вчера, признаюсь, даже меня грызло сомнение. Теперь его больше нет. Матросы-артиллеристы показали себя великолепно. Дух наш превосходен. Да, мы победили сегодня! Это великая победа: они не решились и не решатся в ближайшее время на штурм. Мы им продиктовали решение — перейти к осаде. Отсюда задача: продержаться до той поры, пока армия усилится и окрепнет. Потери наши невелики.

— Мы понесли сегодня потерю невознаградимую! Кто заменит Корнилова?

— Мы потеряли верного товарища и друга. Я разделяю вашу скорбь. Эта утрата велика. И у меня здесь болит! — ответил Тотлебен, приложив к груди руку, в которой держал поводья.

Конь Тотлебена принял движение седока за приказание остановиться. И Нахимов остановил своего коня. Тотлебен обнажил голову, и Нахимов тоже. Несколько минут они стояли молча, слушая голоса ночи.

С Малахова кургана доносились звуки жизнерадостного венского вальса.

— «Я счастлив, что умираю за отечество», — тихо сказал Нахимов. — Это последние слова Владимира Алексеевича. Умереть за отечество — великое счастье... Все мы здесь ляжем. Покойный прав, но надо умереть с толком и вовремя. Каждый из нас должен извлечь из своей смерти наибольшую пользу...

— О! — воскликнул пораженный мыслью собеседника Тотлебен. — Я вас понимаю вполне, милый друг!

— Я целовал мертвого и плакал. Да, не стыжусь: плакал. Друг и товарищ — это одно-с, а Севастополь потерял незаменимого начальника — это иное дело-с!

Тотлебен сделал движение рукой в сторону Нахимова, которое должно было означать: «Вы, вы у нас остались». Вслух инженер-полковник сказал:

— Вам нужно себя беречь, Павел Степанович...

— Вздор-с! Что я?! А Корнилов был необходимым связующим звеном между армией и флотом, между Севастополем и Петербургом, вот что поймите-с! Меншиков адмирал и генерал-адъютант. И Корнилов адмирал и генерал-адъютант. Меншиков его еще мог терпеть, а я для него «боцман» и «матросский батька», не больше-с!

— К вам перейдет командование по праву. Светлейший не посягнет на вашу власть... Это было бы верхом глупости.

— В том-то и беда-с! Он мне не станет советовать и приказывать, это хорошо-с, но и моего совета не послушает. А это худо-с! Между армией и флотом легла пропасть. Представьте себе, я был у него, чтобы доложить о нашем несчастье. Докладываю, а он молчит и что-то нюхает из флакона. Так я и откланялся, удостоенный только легкой иронической улыбки. Я спросил Таубе: «Что это такое? Что он нюхает?» — «А! — ответил мне лейб-медик не без улыбки. — Это новое лекарство, полученное сегодня с фельдъегерем от государя». Извольте-с видеть: золотой раствор, золото в трехмиллионном разведении. Гомеопатическое лекарство. Очень помогает от уныния. Унылого меланхолика превращает в пылкого сангвиника: человек готов на самоубийство, а нанюхается — и пойдет плясать трепака-с!

— У светлейшего скептический ум! Может ли он верить в такой вздор?!

— Вздор? Конечно-с! Но эти люди иронического склада легко поддаются всяким вздорным влияниям. И не верит и сам знает, что вздор, а нанюхается — и пойдет куролесить.

— Да, это самый слабый пункт нашей обороны, — согласился Тотлебен.