Эпоха мертворожденных Бобров Глеб
Мои под «симбул» ныряют молча. Малая тащит с собой два контейнера. Мне уже не до кошек. Укрываю бабский батальон двумя развернутыми пончо снятых с окон бронежилетов. Глашка явно заторможена. У Алены ужас из глаз переливает через край. Ну что им сказать… Молитесь!!!
С первыми лучами рассвета — прорвало. В тридцати метрах от головного «Круизера» слышится хруст выбиваемых окон и отчаянные женские крики. Шакалье всей стаей, словно с краев паутины, как по команде, кидается в центр. Вокруг машины нарастает шум схватки. Кто-то из нападающих начинает судорожно расстреливать в воздух магазин за магазином. Твари! Точно — у омоновцев подсмотрели: те тоже глушат при штурмах — подавляют волю атакуемых.
Отчаянный женский визг перекрывает грохот «Калашникова». Возня растягивается на смежные участки. Сквозь дикий гам прорываются узнаваемые плюхи ударов. Кого-то ногами растирают по асфальту. Словно в мясную тушу бьют.
Вдруг по ушам рвет гром дробового дуплета. Женский визг на миг зависает и сменяется каким-то не людским — животным, утробным ревом отчаянья. Это не в тело, это в душу выстрелили.
Больше отсиживаться я не могу. Встаю и рву к месту бойни. За мной стелется приземистая тень Поскребы. Мельком вижу его глаза — то, что надо сейчас…
Над самым ухом звенит яростный рев Демьяненко:
— Назад! На место! Приказа не было, мать вашу за ногу! Стоять!
В плечи и в шею вцепляются четыре цепкие руки. Мои девки… Ну как вы не вовремя! На Вадика наседают трое его домашних. Вместе с Валерой подлетают чекисты — перекрывают путь. Вижу по взглядам: сунусь — получу, с приклада, в пятак. Ребята конкретные, это тебе не мусора пластилиновые.
— На хер! Надоело! Сколько — слушать? Там людей рвут!!!
— Кирьян! Угомонись! — глаза Демьяна искрятся бешенством… — Или я тебя, по дружбе, лично угомоню. Хочешь — ногу сломаю, шоб ты не рыпался?! Они тут каждую ночь куражатся. Отведем своих в Ростов, лично пойду с тобой — зачистим территорию. Хочешь?! Обещаю! Но не сейчас! Понял! Не сейчас!!! — Кинул моим: — Заберите его…
Поскребу всей семьей тащат назад. Сзади него семенит бабка и гневно шипит ему в спину. На ее руках в крике заходится пацаненок. Видать, жена и внук — дочь с зятем — висят на руках.
Местные тремя небольшими группами отрезают свалку от нас и остальной очереди. Остальные курочат машину. Еще дальше, за разрываемым седаном, какой-то мерзкий шум. Я догадываюсь, «что» — там, но знать точно уже не хочу…
На одном плече бьется Глашка. Все накопленное за сутки вылетает истерикой. Никогда она так не выла, даже маленькой. Моя вцепилась дикой кошкой. Того гляди рожу мне разнесет. Глаза — белые. Снизу вверх орет в лицо. Что-то про «не пущу»… Не пустит она! А как теперь жить с этим?!
В шесть утра свалили последние дозоры, лишь прямо по курсу на холме в сотне метров остался вчерашний «Днепр». Только пулеметик прибрали.
Через двадцать минут тронулись навстречу границе и мы. К раскуроченной ночью машине не подходили. Там и без нас хватает сострадальцев. Да и толку? На меня нашло какое-то озлобленное отупение. Просидел до самого старта под своим колесом. Ни с кем не разговаривал. Не хочу… Алена, задав пару безответных вопросов, заглянула мне в глазки и больше не приставала. Малая тупо не вставала с заднего сиденья до самого «поехали».
Я, как и вчера, шел предпоследним. Проползая мимо, хорошо рассмотрел поле битвы…
Вокруг раскуроченного сто двадцать четвертого «мерса» втоптанным в пыль мусором раскиданы кучи шмотья. На краю, в центре этой свалки — у раскрытого багажника, навзничь лежит мужик с синюшно-серым, уткнутым в гравий лицом. Ноги, пятками врозь, поджаты к животу. Одна рука придавлена корпусом, вторая — вывернута вверх скрюченными, почерневшими от крови пальцами. Видно, что, получив в живот заряд картечи, мужчина, тяжело умирая, греб ими по асфальту. Когда-то белая рубашка и светлые летние брюки превратились в рванину. Перед тем, как пристрелить, — били…
На земле, поодаль, прислонившись к скосу обочины, застыла немая пара. Почерневшая, расхлыстанная женщина лет пятидесяти, мерно раскачиваясь из стороны в сторону, прижимала к себе лежащую на коленях девушку. На голове белыми пятнами зияют вырванные клоки. Заскорузлые волосы взбиты колтуном и закаменели от крови. Повернутая к дороге часть лица свезена и застыла коричнево-черной коркой. Дочь, судя по судорожной, мертвой хватке в обрывки материна платья, жива, но выглядит — трупом. На правой ноге, у самой ее щиколотки, повисло грязное матерчатое кольцо. Как-то неосознанно, по наитию, без осмысленного желания, я, содрогнувшись, вдруг понял, что — это… Трусики!
Тут, ознобом по телу и жаром в лицо, доходит: это — Зеленские… Я их знаю! Ну, конечно… Они! Оба — врачи. На земле наверняка Михаил Борисович. Прекрасный доктор, хирург-полостник, без блата — не попасть. Она — известный детский ЛОР. На моей памяти их еще «ухо-горло-нос» называли. Кажется, какую-то свою клинику или кабинет имела. Уж и не вспомню сейчас. О муже только слышал, а вот Ольга Романовна до войны депутатствовала в областном Совете.
Уехали, называется, от войны подальше… Все. Надо теперь говорить «были». Нет больше врачебной династии Зеленских.
Развернулся:
— Узнала? — Алена молчит… еще бы! — Еще раз спрашиваю, узнала? — иногда надо не орать, достаточно — понизить голос.
— Да…
Смысл — пытать?! Как она может ее и не знать?! Сотни раз по своим медицинским делам пересекались. Сколько всего таких врачей на тот город?! И вообще, Алена-то при чем? Ей, наверняка, не меньше моего в душу досталось…
Развернулся плечами — пожал холодную руку. Она ответила легким добрым движением. Держись, девочка, скоро уже… Мамсик отпустила меня и прижалась к Глашке. Обе переваривают пережитой кошмар. Как-то надо перешагнуть через этот кусок нашей жизни. Проглотить… Похоронить в себе.
Границу прошли за час с копейками. С милицейским эскортом, под завывания мигалок, проскочили до Ростова. На Лиховском мосту менты отдали кортежу честь. Я так и не понял — или перепутали с какой-то делегацией, или все фронтовые машины из Малороссии теперь «на караул» встречать положено. Может, лично на пацанов накатило: сами стоят — в броне, касках и с кастрированными «АКСами».[106] Типа — в предчувствии…
К полудню получил заветный, еще пахнувший горячим ламинатом квадрат с широкой красной диагональю, перламутровыми голографическими гербами и собственным красным номером. «Красные» — это мы, малороссияне. «Синие» — дончаки. «Зеленые» — харьковчане. Такой пропуск на лобовом — дорогого стоит. Всего семь дней, правда, но зато — чего душе угодно на машине твори: залейся водярой, обвешайся оружием, навали полон салон нелегалов, взрывчатки в багажник и… катайся, дорогой товарищ, по трем приграничным областям, сутки напролет в свое полное удовольствие — хоть жопой вперед по разделителю.
Мне, правда, и нужно-то всего — без проблем и задрочек на бесчисленных постах промотнуться в Богучар: сдать девчонок Мамсиковым родителям и за сутки успеть обратно. Вопрос, конечно, не в расстоянии — чего там ехать до той «Божьей чарки»: вместе с ростовскими петляниями — лениво ковыряя пальцем в носу по широкой М-04 — неполные четыре часа. Вопрос в моем возвращении… Представляю, как Алена разобидится, да только назад — я уже не сдам…
В Ростове сел на холку Дёмычу; потом, придавив, взялся за Стаса. Ор стоял на весь горотдел — даже, хлюпая наспех накинутыми брониками, прибежали менты «тревожной» группы — но в конце, окончательно посадив Валеркин мобильник, договорились. Встречаемся с Демьяненко на Изваринской таможне завтра с двенадцати ноль-ноль. К этому времени Кравец решает вопрос с войсковым обеспечением и оперативным сопровождением. Дёма и его волкодавы уходят под мою команду. Официально — охрана, негласно — сторожа, притормозить, на всякий случай. Всем — неделя на зачистку района от мародеров и их крыш. Вопросы «наверху» решает Стас. Наше дело — встретиться на границе и присматривать за проведением спецоперации. Полномочия, как с выбриком, раздраженно выразился член Военсовета, — «ноу лимитэд».
Через триста пятьдесят километров пути наша рэнушка пересекла помпезную придорожную стелу с юрким зверьком на желто-зеленом фоне. Ну, здравствуй, кузница невест и родина сказочников — Петров град Богучар!
Предчувствуя неминуемый домашний скандал, нарисованный хорек, блестя пьяным глазом, ехидно показал мне алый язык. Привет, привет, родной! И я рад тебя видеть…
Войсковой группировкой оказался недоукомплектованный батальон буслаевского полка под командованием майора Колодия. Оперативным сопровождением — три бывших омоновца из ближайшего окружения Ярослава Узварко и один бывший гэбист из штаба Владимира Каргалина — командующего южным фронтом, к коему относится Краснодонской район с соокраинами и всем приграничьем.
Официально спецоперацией «керував» Михаил Богданович. Правда, он откровенно побаивался толпы непонятно каких, но весьма приближенных к Военсовету рож и посему за руки нас не придерживал, а, упрямо бурча под нос, выполнял все наши пожелания. Хлопцы Ярика осуществляли функции глаз и ушей, причем отлично, на все сто задачу отработали — совершенно конкретные ребята. В то, чем занимался каргалинский эмиссар, я так, честно сказать, до конца и не въехал, но свой участок общей координации, видать, делал исправно. Во всяком случае, уважением пользовался огромным, плюс сам вместе с остальными не чурался ни с БТРа не слазить, ни «АКМ» из рук не выпускать.
С первых дней повального шмона тридцатикилометровая зона вдоль сектора отработки вздрогнула и замерла в немом ужасе. В придорожных поселках запылали особняки и богатые подворья. Езда на мотоциклах стала самоубийственным аттракционом смертников. Ублюдочное выражение лица — приговором. Полновесной свинцовой слезинкой отлились промысловикам кошмары беженских ночей. Все причастные к приграничному беспределу, невзирая на должности, возраст и пол, выхватывали по максимальному счету. Продажные мусора, рядышком с рядовыми налетчиками, снопами валились под стены складов награбленного. У сунувшихся под раздачу родственников и родителей трещали ребра и вмиг вылетали кровавые сопли. Приговор гопнику автоматом означал уничтожение всего хозяйства, имущества и скота. Дети платили — быстрым сиротством, родители — неминуемой нищетой: расплатой за собственных выродков. Вот думайте теперь, кого вырастили! Круговая порука и поселковое кумовство сплошной родни не могло противостоять раздробленным пальцам и сточенным, по-живому, зубам. Мародерство из лихого образа жизни и доходного бизнеса в одночасье превратилось в несмываемое проклятие и неминуемую расплату.
Начали, разумеется, с поселка Урало-Кавказ. Сяву не взяли, хотя и искали, как никого — по слухам, ушел в окрестности Давыдо-Никольского, гнида. Ну, туда всей армией Республики соваться надо, не меньше, и то — после войны. Традиции, никуда не денешься: исторически — всесоюзная малина «откинувшихся», вышедших после отсидки на зоне урок. Банду его пошерстили минимум наполовину. Публично, для наглядности, укокошили «смотрящего» — из Сявиных родственничков бандюган. Хозяйство — сожгли, как и еще десятки в поселке. Скотину — вырезали. Под руку не повезло то ли брату, то ли свату — такой же урод, весь синий от многочисленных ходок, лишь возрастом — вдвое старше. Сунулся, в самый разгар, с гунявыми терками и, разумеется, тут же получил прикладом в череп. Причем так выгреб, что к концу погрома богатой усадьбы врезал дуба. И — хер с ним! Одной околевшей пакостью больше…
Помню, еще в институте много спорили о роли Ивана Грозного. Юные моралисты-историки мантии судей примеряли. Попал тогда основательно: за попытку вякнуть в защиту «Новгородского Усмирения» чуть глаза не выдрали. Я-то, наивный, исходил с точки зрения задач по «собиранию страны» и централизации государственной власти. Оказалось же: «гуманизм — юбер аллес». Понятно — масштабы, накал да и эпохи — несопоставимы, но общее — налицо. Куда деваться от реального опыта? Вот — жизнь наглядно подтверждает: иногда жестокость — единственное противоядие. Ведь, по сути, все дерьмо в мире — от безнаказанности. И коль нет страха перед воздаянием свыше, приходится порой кому-то из небрезгливых надевать забрызганный красным фартук и желтую резину на руки да идти — в какашках копаться. Бывает и такая работенка, не из приятных…
На четвертый день «ракоставленья» раздался первый звоночек моего персонального Рока — словно профзаболевание какое-то, честное слово… Некий пронырливый и, надо признать, не ссыкливый журналист одного известного московского рупора либеральной педерастии переслал по спутнику фоторепортаж, который, естественно, — как же иначе! — моментально растиражировали по всему миру. Святое дело — ценности общечеловеков под угрозой! В числе главных командоров средневековых извергов, кровавых мясников и профессиональных палачей впервые прозвучала скромная фамилия Кирилла Деркулова. Дебют, так сказать… Вэлком в мир культовых персонажей Украинской Зверофермы. Ничего, со временем пропечатают и в Нюрнбергской колоде — триумф карьеры малороссийского недочеловека. Целого трефового короля удостоюсь. Из военных в короли один Буслаев попал, и тот червовым. За бешеные матюки по общей связи, не иначе… сердечко ты наше гламурненькое! Рядом поставили — будущего командарма и полевика… Говорю же — общечеловеки!
Особо продвинутых носителей гуманитарных идеалов впечатлил один из кадров — крупный план повешенного выблядка. Красивая фотография. Молодец, железножопый сталкер! Кроме портретного ракурса — правильный эстетический подход: такие вещи, по определению, должны быть черно-белые. Я ее видел… Завис в петле, красавчик: вываленный язык, порванная пасть и ровно срезанный «болгаркой» передний ряд зубов. Более того, точно помню, о ком речь: генетический двойник здрыснувшего Сявы — один в один, недоносок!
Жаль, не сохранилась вырезка — я бы ее над кроватью повесил. Может, в Нюрнберге, при знакомстве со своим делом, разживусь?
* * *
— Занесло мне как-то во двор листок выборной, на мове их, бычьей, писанный. Мой кобелек цепной, Жучок, уж года три, как нет дурка… так он вот нюхнул его разок — неделю слизью поблевал зеленой, поносом посрался кровавым да издох, бедолага. А ты говоришь — нормальный был палитицкий процесс, — хитро улыбаясь в прокуренные усы, заканчивает свой рассказ Дядя Михась…
Наш камазистый водила, развалившись вместе с остальными на ребристоре БМПэшки, откровенно подзуживает пытающегося на полном серьезе что-то доказать Кузнецова. Кинжалом непорочности пристроившийся меж ними Салам, исподволь зыркая на горячо возражающего Антошу, явно из последних сил душит саркастическую улыбку. Сверху — с башни — мне назойливо маячит сеть широких шрамов через весь его бритый затылок да дурацкий обрывок нижней половины правого уха вместе с мочкой, зачем-то оставленный врачами, по кускам собиравшими в госпиталях его изрядно подряпанный «татарский башка». Жихарь, вытянув ноги вдоль брони, грызет травинку, тяжелым взглядом давит в сияющую небесную синь и до обычных, ничего у нас не значащих диспутов не опускается.
Сзади башни на десантах сгурьбились мои «мышата» — бывшее Сутоганское пополнение. Отстояли ребятки свое — в секторе Салимуллина, с граниками. Трое выживших во главе со старшим Лешкой Гридницким прибились ко мне и теперь по преданности к командиру составляют конкуренцию старым афганцам. Молодые, мелкие, какие-то моторные, неуловимо подвижные, что ли. Похожи — как братья, да и вроде все из одного шахтного поселка, от Вахрушевских окраин. Лица востренькие, прыщавые, словно из плохо промешанной ржаной муки с полбой, нездоровые… Точно — мышата. Но только на вид, дойдет до дела — гасите свет. Солдатских навыков, знаний — кот наплакал, зато упертой ярости, готовности зубами рвать — только успевай поводья придерживать. Вот точно такие, поди, в Отечественную, бросаясь со связками под танки, — стальной вал «Барбароссы» остановили. Один в один! Забери разгрузку и оружие, помой, причеши — вылитые пэтэушники, а никакие не бойцы. Сейчас прижухли, сидят молча — слушают. Вообще — не из балакучих детишки.
Наша новенькая «БМП-2» стоит на примыкающей к трассе многополосной объездной, меж Острой Могилой и Хрящеватым, у самого въезда в город. Вторую броню, в виде подарка, получили от Шурпалыча сразу после «зимнестояния». Хороший довесок к нашему БТРу.
Мимо нас, с Краснодонского конгломерата, идут пропыленные добровольческие отряды. «Добровольческие» — фича Кравеца, не иначе. Очередная пропагандистская замануха. Все добровольцы ушли на фронт в первые месяцы войны. Кто осилил ровно год боев — от лета до лета, сидят у меня на броне либо рядом с Гирманом — через дорогу от нас, на Прокопыном бэтээре. Да костяками подразделений в войсках и отрядах… Идущие в колоннах мимо нас — последние лихорадочные гребенки перед неминуемым штурмом Луганска. Как говорит Колодий: «Шо було»…
К августу фашики окончательно осознали себя застрявшей в чужой жопе шишкой. Точно по присказке: влезли хорошо, выходить — шершаво. После Сутоганской бойни и потерь в длительной тягомотине прошедшей зимы и ЦУР, и их младоевропейские покровители, и даже легионеры с сичовиками — всем скопом — с удовольствием бы остановились, да вот только уже — никак нельзя, отдача заморит. У нас наверху больше нет ни левых, ни правых, ни центристов — никого. Сплошной требующий победы монолит. Несмотря на скромный титул «Секретаря», возглавивший после трагической гибели Скудельникова Военный Совет Кравец проводит жесткую линию тотальной войны — до последнего солдата, городка, пяди земли. Подобные установки при Бессмертных считались бы неким фантастическим, запредельным радикализмом и были бы просто невозможны. Ну да за год многое изменилось. Массированные БШУ по спальным районам и ковровые зачистки сел бронетанковыми частями кардинально меняют восприятие действительности.
К лету доползли камрады до подступов к городу. Представляю, как у их политбомонда остатки волосни на высоколобковых черепушках шевелятся от предвкушения очередных разборок с избирателями по поводу потерь. Не бздеть, друзья! Городские руины — это вам не чисто поле. Повеселимся… По-семейному — полной мишпухой — три комбрига, плюс Опанасенко и Военсовет в полном составе. Есть где разгуляться и нам да и вам — счеты свести. Бонусом — ваши любимчики: Гирманы, Деркуловы, Воропаевы, прочие титулованные мировыми СМИ кандидаты на Нюрнбергский эшафот — все здесь собрались напоследок оттянуться.
Мои — готовы, тут и сомневаться не в чем. Да вот сам я — на каком-то изломе. Внешне вроде все нормально. В семье — тоже…
Малая поступила в Воронежский государственный университет, причем на бюджет… Ох, грызут меня смутные сомнения, что не иначе Стас, будучи в Москве, в неформальной обстановке озвучил мою давнишнюю мысль о том, что ликвидировать Хохлостан — это Временное Государственное Недоразумение — можно и без военных потуг. Тут ведь как всегда в пиаре: «Хочешь достичь цели — стреляй в детей». И здесь: предоставьте любым окраинским абитуриентам высококачественное бесплатное образование — да в престижных вузах, да с хорошими стипендиями, да с последующим трудоустройством, да с внятной юридической миграционной политикой и приемлемым соцпакетом — и все! Выгоды гарантированного будущего своим детям тотально перевесят любые шаманские завывания с трибун и майданов. Ну, естественно, неплохо бы и фронтон подбелить — в виде привлекательности и уровня жизни самой России… Двадцать-тридцать лет, и от «нэзалэжных» идей останутся одни воспоминания, а «мова» станет академическим приколом любителей истории. Да и потом: зачем решать острые демографические проблемы за счет мусульман Кавказа и Средней Азии, если под боком миллионы оболваненных, затурканных русских — православных славян! Россия — богатая страна, вы можете себе это позволить… Вот где инвестиции державного уровня!
Глашка выбрала факультет журналистики. Дура… Лучше бы по стезе Мамсика пошла. Иногда, по свободе, треплемся по телефону. Редко, правда… Пытаюсь себя ограничивать; не в смысле «отвыкать», а так — дистанцироваться, чтобы не расслабляло.
Условия ей нравятся. Блок малороссийских студентов на территории кампуса — под отдельной охраной. Кравец позаботился: в Ростове, где Кирьян поступил, — то же самое. По слухам, аналогичные правила в Белгороде и других столицах приграничных областей.
Фамилию менять не стала. Говорит, иногда спрашивают про отцовство, но не достают. Посоветовал ей на возможные задрочки начинать в ответ настырно грузить наследственными проблемами плода любви фронтового мясника и клинического патологоанатома. Она, смеясь, отвечает — «уже». Мол, рассказываю всем, что у меня папка питается сырым мясом, бреется штык-ножом и подтирается наждачной бумагой! Языкатая! Родственники, однако…
Алену сдернула в Ростов подруга. Светка организовала какой-то хитрый фонд, с претенциозным названием «Матери Малороссии» и логотипом, разработанным, не иначе, бывшим дизайнером ателье похоронных услуг. Мотается теперь по миру — бабло на войну собирает. Мамсика же Стасова жена пристроила в областную клиническую больницу по специальности — «холодным» хирургом. Адрес получился — только старых коллег по контре смешить: бла-бла-бла, улица Благодатная. Морг. Получатель — Деркулова.
Меня же, несмотря на все видимое благополучие, — колбасит. И ничего я с этим поделать не могу. Ну да то — длинная песня…
Политические споры на ребристоре брони затухли — становится жарко. Народ под тенью машины на травке растянулся. Прошлое лето было просто убийственным — за сорок зашкаливало. Нынешнее же со старта вообще решило выжечь свихнувшийся в военном угаре край. Ну и правильно — давно пора… На планете от этих мандавошек — одни проблемы. Итог эволюции, блядь — бандерлог законченный. Алена на сей счет шутит, дескать, вершина пищевой цепи не человек, а аскариды… Те — хоть беззлобные. Мы же всю историю кромсаем друг друга, и краев привычному безумию не видно. Да и наши, славяне, ничем не лучше других баранов — от седой древности и по сей день: пока своим же, по-родственному, кровя пускаем — приходят татаро-монголы и на бубен последние шкуры спускают…
К полудню отдельные отряды и группы укрупняются до сплошной колонны. Проходит ополчение. Лица усталые, прожаренные. Молодые, старые — какие хочешь. Взгляды воткнуты в парящий маревом, плывущий под ногами асфальт. Одеты — кто во что горазд. Поголовно — старые «АКМы». До сих пор не могу привыкнуть к идиотской нелепице — оружие, подсумки и амуниция — поверх гражданских тряпок: пиджаков и запузыренных в коленях спортивных штанов со штрипками. Тяжелого стрелкового вооружения нет совсем. И правильно — вояки из них, все равно что с говна — пуля. Ну да какие есть…
Рядом, на башне, сидит Леха Гридницкий — хвастается новым ножом. Подарок от Жихаря. У меня точно такой же. Юра еще по осени срубил пакет рессор с какой-то брошенной допотопной «вольвы» и, разжившись толстым обрезком латунного прута, теперь, слямзив, при случае, бутылку самопального брандахлыста, летит к своим алкашам в рембат. Всех, кого мог, одарил. Интересный у него ножичек получается. Простой, что школьная линейка, но, при всей своей беспонтовости, совершенно конкретное, убойное пырялово. Внешне — обычная уркаганская финка, но если держать правильно — брюшком рукояти в пальцы, а спинкой в ладонь, то клинок оказывается развернут лезвием вверх. Взводный говорит, что в точности воспроизводит совершенно легендарный в годы Великой Отечественной нож разведчика. Сама идея этого ножа логична до совершенства. В моей, очень немаленькой, лапе сидит, как влитой. С проходом в ноги и вообще со сближением у меня, бывшего призера всесоюзных юниорских турниров по вольняшке, проблем никогда не было. Скорость, правда, уже не та, но и я им не элиту бронекавалерии порю, а жратву в основном нарезаю да пробки на бутылках сковыриваю.
Лешка моего спокойствия не разделяет. Расщебетался на тему линий атак и превалирования колющей техники над режущей. Глаза полны живого восторга. Все никак не спрошу: сколько ему лет… На вид — двадцать с хвостиком. Понятно! Мастодонтом киваю, дую важные щеки и ощущаю себя быком из анекдота про «…переебем все стадо».
Гридня перешел на вечную тему: «заточить, шоб брило». Я, в ответ, весомо утверждаю, что главное донести клинок до цели, а как он ее там раскромсает — дело уже десятое. Без малого шестнадцать сантиметров стали в подреберье или глотке — мало никому не покажется.
В бесконечном потоке людских лиц, походя, мелькают знакомые черты; я продолжаю рассеянно слушать, но в голове уже незримой струной хлопнул пока не воспринимаемый разумом сигнал. Мне непонятно, что произошло, но сознание упрямо возвращается к мелькнувшему секунды назад до боли, до красной пелены знакомому профилю. И тут, наконец-то, щелкает включатель…
— Тревога! Подъем, мать вашу! Тревога!!!
Алексей, округлив глаза, замолкает. Меня захлестывает горячая волна кипящего адреналина — каждую пылинку, бисеринку пота и забитую черным пору вижу на его лице ярко, выпукло, сфокусированно. Все микроны — вместе, и каждый — по отдельности…
Офицеры соображают быстро — Ильяс с Юркой уже на броне; Гирман вцепился в гарнитуру и, через дорогу, обжигает меня карим вниманием ждущего команды «Фас!» добермана. Через секунду бээмпэшка, ревя дизелем и, что подожженная, плюясь дымным выхлопом вверх, рвется по левой стороне трассы. БТР — по правой.
Не можем найти! Пока, поддерживая охотничий тонус, выкрикиваю судорожные, бесполезные делу команды, шарю глазами по бесконечным кепкам, шляпам и засаленным бейсболкам. Мои гаврики, притормаживая от невнятной задачи, конвойной цепью идут по бокам. Неужели я его потерял! Нет! Это — невозможно… Несправедливо! Так не может, не должно быть! Обязан найти…
Внезапно осеняет. Облапываю наскоро глазами моих вытянувшихся двумя параллельными стрелами пацанов, ору, что оглашенный: «Стой!» — вскакиваю на башню и, за мгновение напитав себя искренней радостью внезапной встречи, извергаю над безразмерной колонной истошный вопль:
— Сява!!! Братан!!!
О чудо! В двадцати метрах по курсу в бредущей толпе на миг, словно завереть в реке, точкой, движение спотыкается, потом выравнивается и, как ни в чем не бывало, привычно течет дальше. Мгновения достаточно — с нескольких сторон раскинутой вокруг колонны облавы овчарками в отару сплошного человеческого потока врываются мои волкодавы.
Шум, гам, злые крики, хруст приклада в лицо. Монотонное движение прерывается и начинает разбухать гудящей толпой. С двух сторон наша броня разрезает людской холодец. Из середины месива заполошно взлетает крик: «Обочь, обочь бери!» — и, поперхнувшись ударом, сразу же звонко гаснет. Перед носом БМП остатки ополченцев стремительно рассасываются по сторонам, и я вижу Салимуллина, держащего за шкирку худого урода с полузакрытым глазом и синими, от перстней, пальцами. Нюх не подвел бывшего угровского ментяру — Ильяс схомутал живой кошмар Краснодонского приграничья: урало-кавказского Сяву…
— Ну, что ты, скотоебина, язык в жопу засунул? Давай, ссука: открой хайло и отрыгни хоть что-то… Напоследок! еще разок твой базар гуммозный услышать: согреет, по жизни, что я такого живоглота — приборкал!
Сяве не до разговоров… Пару раз схлопотавши стволом меж лопаток, оглушен стремительным навалом. Весь прибитый, потерянный. Франтоватая белая пляжная кепочка послевоенного московского хулиганья на ухо съехала. Где он такую только надыбал? Их с семидесятых на улицах не видно… Очередной тяжелый Жихарев подзатыльник и — вовсе упала. Затоптали…
— Так что, гнида, — пасть откроешь или так всем назло и подохнешь, зубов не разжимая? — Повернул голову, обращаясь к стоящему возле Гирмана Ильясу: — Жихарев, а ну-ка — добавь паскуде жизни…
«Взводный-раз» такие вещи — влет хватает. Пока Салам, соображая, «чего бы это значило?», клонится вперед, Юра дергает рукой в сторону одного стоящего позади Сявы «мышонка» и тут же, мелькнув невесть откуда вынырнувшей саперной лопаткой, падает на полный присяд. Вместе с ним, гильотиной, на стоптанный кед правой ноги рушится и стремительный пятиугольник. Сява, нагребая полную грудь, рвет в растяге побелевшие губы, выкатывает моментально опустевшие молочные глаза и, задыхаясь криком, валится на руки «мышатам». Полуотрубленный резиновый нос тапка на инстинктивно задранной ноге свешивается вниз, криво перегибается и роняет из сочащей красным прорехи три похожих на раскормленных опарышей пальца.
— Пидорасы всей страны знать кайло в лицо должны! — вдруг выдает Антоша. Мои архаровцы в голос хмыкают. Чем досадил этот отставной урка их командиру, они даже не догадываются… Да и по-хорошему не хотят знать. Раз спустил свою псарню, значит, знает — «за что». Заработал, видать, чувачок — на всю катушку…
— Ты не ссы! Мы тебя, еблан ушатый, в цинковый гондон мигом пристроим. Даже помучиться как следует не успеешь, тварь… Как те — помнишь?! Беженцы! Из кого ты души вынимал. Вспоминай теперь, падаль!
В полуобморочном состоянии пойманный обводит округу ополоумевшим, слепым взглядом. Наверняка нас видит, да только до сознания картинка вряд ли доходит. Не иначе, Юра перестарался… а может, и притворяется, урод.
Из движения по правую руку гремит начальственный окрик:
— Что здесь происходит?!
Поворачиваюсь. Еще более запыленный, чем добровольцы, незнакомый мужик моих лет с зелеными звездами майора на замызганной полевой форме. В тридцати метрах за ним, у обочины, стоит джип неузнаваемой марки, со срезанным автогеном верхом. Где-то я его видел, но где — не припомню.
— Мародера казним, а что?
— Отвечайте как положено! — рявкает металлом майор… — Встать! Представиться! Доложить по форме!
Красавец! Или — дебил, из новеньких. У него два человека в машине… У меня — тридцать. В нынешнее время, под шумок, можно и под чужую раздачу попасть… Легко!
— Если кратко, майор, то пошел ты — на хер! И быстро, пока я добрый! Хочешь разговаривать — выключи, к ебеням собачьим, свое «рэ» и сам представься; а то мы штабных не дюже жалуем… — Повернулся к держащим Сяву «мышатам»: — Вы пока ордена у него поснимайте… неча тут «ходками» понтоваться!
Пацаны вмиг загнули жертву раком и замелькали саперными лопатками. На асфальт окровавленно брызнули бледные столбики с размытыми синими основаниями.
Наш суровый микрогенерал, до этого, видимо, ни разу не присутствовавший при экспресс-допросах, почти незаметно побледнел и, отдав честь, сменил тон:
— Начальник боевого планирования Лисичанской бригады майор Помясов…
Ни фига себе! Зам самого Новохатьки — начштаба у Колодия… Почему я его не знаю?! Ладно… Немного подтянувшись, буркнул в ответ:
— Деркулов…
— Что происходит? — Он даже бровью не повел. Какой парняга. А?! Умеют же иногда старшие товарищи лица не терять в любых обстоятельствах. Прибавил, в ответ, чуток тепла в голосе:
— Поймали старого знакомого. Год бегал. Главарь приграничных отморозков.
— Кирилл Аркадьевич, у нас сейчас другие…
— В курсе… — перебил я. — Но мы его забираем. Тема закрыта. Да и по-любому, майор: на кой вам нужен боец без пальцев?
Дальше можно и не разговаривать. Он понимает, что решительно не в состоянии ничего предпринять; даже испугать меня — нечем: я для него абсолютный форс-мажор. Мне же этот товарищ — вообще побоку. Хоть — здравствуй, хоть — в рыло. Был бы не из людей Богданыча — уже бы по морде схлопотал. Вон — Салам рядом набычился… этот этикеты разводить вообще не умеет.
— Предупреждаю сразу — я буду вынужден доложить о вашем самоуправстве вышестоящему командованию.
— Флаг в руки! — И, развернувшись к своим, скомандовал: — Повесить суку! — достала вся эта ботва, столько слов на одного выблядка!
Далеко ходить не надо — с двух сторон посадки. Но и сухой ветки — слишком много для такой мрази. Прямо напротив нас — убитый короб когда-то синей будки — бывший пост ГАИ на городском въезде. Сварганить удавку из ржавого обрывка троса — минутное дело.
Приговоренный, поскуливая, зажимается: стремится и внутренне, и телом свернуться в клубок. Хуй-на-ны тебе, красавчик! Ты со своей кодлой ублюдочной, женщин на асфальте распиная, давал кому в себя уйти? Вот и хавай свое же дерьмо, тварь, — лови полной грудью и раззявленным хлебальником! Жаль, времени нет — повозиться с тобой как следует… да и пачкаться о тебя, недоношенный…
Поволокли «мышата» свою очумелую куклу к ее последнему пристанищу. Замыкают Жихарев и Гридницкий… Внезапно в моей голове срастаются две разнонаправленные линии…
— Стоять! Гридня — сюда, бегом.
Лexa, словно катапультой подброшенный, взлетает на броню. Взгляд — изо рта слова вырывает: «Только маякни, командир — что?!»
— Слышь, сынок, пойди-ка — оттяпай все, что у придурка меж ног телепается. Западло такому гнусу — мужиком подыхать.
Пацан растянулся в зловещей улыбке и, ничего не ответив, спорхнул с башни. Через мгновение «мышата», замелькав ножами, срывают с Сявы штаны. Леха подходит к тому в упор, ухватывает что-то левой рукой внизу, кивая на меня головой, шелестит в внезапно завывшее, перекошенное от ужаса лицо и резко — на себя и вверх — рвет правой. Вой перекатывается в животный визг. Бьющееся в руках тело доволакивают до будки и всовывают в петлю.
Мерзко… Не из-за сегодняшнего живодерства: тут как раз — нормально…
Коль уж доведется мне в аду гореть, то не за Сяву, а за вот это — «сынок». Пацаны и так у меня на всю балду подорванные, только успевай притормаживать. Так нет же, поди — еще и попалачествуй… «Сынок»!
Из толстого троса удавка — никакая. Оно и к лучшему. Не выскочил из узла и — ладно. Сява умирал медленно и, наверняка, очень страшно. Минуты три, не иначе, тело крутилось вьюном и, пачкая кровью бетон, пыталось просунуться вверх по отвесной стене. Порубленные пальцы упорно держались за никак не затягивающийся стальной ошейник. Булькающий хрип и сипение, наряду с брыканиями, выдавали мощный резерв воли к жизни. Наконец, издав низом протяжный булькающий звук, тело обвисло. На землю упала полужидкая куча. Потянуло.
— Испустил зловонный дух… — констатировал как никогда разговорчивый сегодня Антоша. Надо будет выяснить вечерком, чего это он такой веселый. Узнаю про травку — глаз на жопу натяну!
— Жихарев! Давай, Юра, — сюда… — Когда взводный-один залез на броню, спросил: — У тебя там нигде, случаем, не завалялось заветной фляжки?
Икона моих волкодавов, как показалось, впервые за день широко улыбнулась и, прикусив высунутый краем кончик языка, подмигнула уже ныряющему в десант понятливому Гридницкому:
— Обижаешь, командир… Ща — сделаем!
ГЛАВА VI
Новобулаховка
Разжогин сегодня с самого утра сам не свой. Несколько раз перебил спокойный рассказ Деркулова, а потом и вовсе, зажав раздражение в кулак, выключил аппаратуру…
— Кирилл Аркадьевич, еще раз… Следствие не интересуют ваши политические воззрения и личные обоснования совершенных вами преступлений. Пожалуйста, сухо и конкретно — исключительно по обозначенным темам.
Нагубнов, с интересом поглядывая на обоих, улыбается, но в ситуацию не вмешивается. Лишь чуть более сощурился, чем обычно.
— Одно от другого неотделимо, Анатолий Сергеевич. Для вас — преступления. Для меня — решение поставленных задач.
— Неправда! Вы ни разу, как свидетельствуют материалы дела, не получали прямого недвусмысленного приказа на все ваши геройства… — Разжогин выдержал неуловимую паузу… — Международный Красный Крест считает перечисленные мною деяния — преступлениями. События под населенным пунктом Новобулаховка — один из многих параграфов предъявленных вам обвинений. В связи с этим потрудитесь излагать — по сути и не включая в фиксируемый материал ваших личных событийных оценок и присущей вам пропаганды украинофобии.
Деркулов как-то нехорошо улыбнулся и чуть наклонился к микрофону…
— Анатолий Сергеевич, я специально для вас попытаюсь найти понятный и юридически очень точный, образный ряд — чтоб позиции яснее стали… Проблема в том, что у меня с вами базисы разнятся — до несводимого. Посему для полковника Разжогина война — это деловая утренняя прогулка образцового и, что важно, принципиально правильного по жизни красавца в чистеньком накрахмаленном берете, с циркуляром в зубах и пошаговой инструкцией в руке. Он бодро идет навстречу Победе, по-писаному исполняет мудрые приказы и, попутно, спасает от врагов отчизну и сограждан. Утрированно, но примерно так Для меня же война — это когда три дня не спавший, отупевший от голода, насквозь простуженный и хрипящий ублюдок в грязных и завшивевших, вонючих обмотках выползает из ледяной ямы в промозглую зимнюю ночь и, спотыкаясь в грязи на обмороженных ногах, творит такие мерзости, что содрогаются небеса и у ближних — кровь стынет; и лишь хрипом, свистом застуженных легких, грязным матом он, харкая кровью, выполняет свое предназначение и исполняет свой собственный, запомните, уважаемый, — собственный! и ничей более! — долг солдата. И при этом — не спасая ни себя, ни страну, ни мир. Вот это война, мать вашу! Понятно объяснил? И не надо меня грузить, блядь, всякой сопливой блевотиной о правилах боя, общечеловеческих ценностях и вселенском сострадании. Яволь?!
— Хорош, брэк! Закончили на сегодня! — Павел Андреевич, всем своим видом показывая, что пререканий не потерпит, гранитным обелиском поднялся со своего места.
Напарник, помедлив, осадил: потушил взор и перевел взгляд на свои папки. Лишь кирпичный румянец пятнами на щеках да стремительные движения, чуть быстрее обычного, выдавали бушующую внутри бурю.
Деркулов опустился глубже в стул, как бы чуть осел в себя самого и внимательно, словно перед рывком, отслеживал свертывание техники. Наверное, пожалел сейчас Анатолий Сергеевич, что с этим арестантом почему-то работают без наручников. От внезапно отяжелевшего взглядом, развалившегося в каких-то трех шагах напротив задержанного ощутимо исходила животная угроза.
Закончив недолгие сборы, полковник встал, одернул форму и, не прощаясь, вышел на улицу…
— Полегчало?
— Да пошел он, Павел Андреевич… Он мне в последние дни Ваню-базарного из моего детства чем-то напоминает… Был у нас такой деятель в городе. Рослый и быковатый дегенерат. Каждое утро, как на работу, приходил на центральный рынок, становился на главном въезде со стороны колхозных рядов и начинал разруливать. Причем слышно его было даже возле кинотеатра «Россия». К середине дня, гоняя кнутиком собачьи стаи, ходил по рядам и полоскал народу мозги. Как сейчас помню его вытертый и насквозь просаленный брезентовый фартук, натянутый, с ушами, беретик с пимпочкой на макушке, линялый до светлой синьки халат и кирзовые сапоги с обрезанными голенищами. К закрытию — наедался в сисю и валился тушкой под первым попавшимся бетонным столом. Только храп стоял на всю ивановскую да ниже копчика сияла голая задница с вечно сваливающимися штанами. Базарный люд на него никакого внимания не обращал, но, видать, исправно подкармливал, и «народный директор» годами неизменно командовал парадом. Вот и Разжогин такой же: движений много, а с оргазмом — никак. Как у вас в конторе эти ходульки пластмассовые только дорастают до таких чинов?
— Не в Толике дело, Кирилл Аркадьевич, а в тебе. Захотелось отвязаться?
— Да так, спортивную злость терять не хочется. Хоть на плюшевых зайчиках порезвиться.
— Он не плюшевый… И не зайчик вовсе. Получил бы приказ сломать — ты только крякнуть успел бы. Поверь! Нашел на ком тренироваться… — Нагубнов словно выпустил из себя часть воздуха, сжался немного — потерял чугунной мощи чуток… — Ты, кстати, каким спортом занимался — кроме борьбы, ясен пень.
— Чем вольняшка-то не угодила?
— Уши дулей наизнанку вывернуты. За версту видать. В середине девяностых ваши, киевские, чуть пластырем не заклеивали свои мятые лопухи, чтоб под ментовский отстрел не попасть… Да и, знаешь, когда два потных мужика друг по дружке ползают… — Полковник военной прокуратуры нехорошо улыбнулся и тут же, погасив сарказм, серьезно продолжил: — Так чем еще занимался?
— Целевая стрельба из СВД по лицам мусульманской национальности…
Нагубнов даже завис на мгновение. Пытаясь собраться, на полном серьезе невпопад спросил:
— И как — успешно?
— Все еще жив, если вы заметили…
— Ха! — Павел Андреевич откинулся на своем стуле, с веселым интересом рассматривая собеседника. — Остряк… Хорошо, давай без подколок! Пока чайку заварю, расскажи, без протокола, что ты с докторами не поделил?
* * *
Вздрагивая на ухабах, «шестьдесят шестой», прорезая фарами снежную завереть двумя светящимися кругами — в толстый зад, подгоняет наш БТР. Полет в сплошном потоке белых пушинок. Никак не могу привыкнуть к езде Гусланчика. Казалось бы, все нормально — отлично водит, аккуратно, но — не Педалик, как ни крути.
Жука отправил домой ровно на третий день после выхода из-под Родаково. Накидали пацаненку два плотных вещмешка жратвы. Собственноручно взял за кадык прижимистого Стовбура, в результате через «не могу» отслюнявившего чуток зелени из общаковой пачки. Посадил за руль «газона» старшину и, прижав к себе в голос ревущего Виталю, отпустил парнишку с богом — к сестренке с мамкой. Это невозможно объяснить, но я, непонятно откуда, совершенно точно знал, что теперь, получив такую прививку, он в этой войне — выживет.
Сейчас за баранкой Руслан Ярусов. Из новеньких — Сутоганское подкрепление. Сам из Славяносербска. Незримый конкурс у Дяди Михася паренек выиграл только потому, что сам — выходец из учительской семьи. Наш камазист, слов нет — крут, прост и надежен, что дедова трехлинейка, но толковать с ним — надо гороха заранее объесться. С этим же нормально — умненький, вежливый, воспитанный — семечки на ходу, вертя руль зажатыми кулаками, не лузгает и даже самогонку не пьет. Только картавый, что Отец Нетленный, да водит как-то слишком уж правильно — иначе, чем мы привыкли, без филигранного Педаликова артистизма, что ли.
Рядом, у двери, посапывает Жихарь. Интересно, где его и как Судьба прививала… Из заклеенного скотчем стекла ему дует прямо в морду. На улице двадцать градусов, Юре — хоть бы хны! Натянул капюшон поглубже на свою шерстяную тюбетейку (он ее гордо шапкой именует!) и дрыхнет, бычара, как ни в чем не бывало.
С нами только треть состава. Василя Степаныча с отрядом оставил на базе. Всего, на двух машинах, выдвинулось два десятка бойцов. Сегодня задача на скорость, как и все наши теперешние мероприятия…
После невиданного погрома под Сутоганом армии встали. Боевые действия, постоянно уворачиваясь от спецназёров, ведут одни полевики. СОРовцы по уши зарылись в землю на освоенных рубежах. ЦУРюки носят белым хозяевам тапки. Сечевики, легионеры и прочие «охочевики» помогают суперменам душить партизанщину. Цивилизованное мировое сообщество задорно — и в хвост, и в гриву — через презервативы СМИ сношает Москву за помощь террористическому режиму малороссийских сепаратистов. Дипломаты — главным калибром — методично утюжат Белокаменную. Кремль пока держится. «С-300» добрым зонтиком стоят под Антрацитом и периодически, как только переговоры заходят в тупик, возобновляют боевое дежурство.
Сегодня ночью, например, разок возобновили. Отряд тут же подняли по тревоге, и теперь нас ждут — беспокойные гоцалки.
Под конец ночи, не ставя основной задачи, отправили в Лутугино — в штаб. От Врубовского, где мы пасемся второй месяц, изредка, блохами покусывая блокпосты камрадов, до места назначения — напрямки ножками быстрее. Но это только промежуточный этап. Да и сама задача легко просчитывается. Раз сбит самолет, то нам надо — либо поднять выживший экипаж, либо устроить засаду на месте падения, если пилотам не повезло. Сейчас узнаем…
Подле заводской литейки, прямо на улице, уже встречает старый знакомый — Коля Воропаев. Мужик должен был получить полк пошедшего на повышение Колодия, но по результатам битвы под Сутоганом нашего Нельсона перевели под начало Генштаба — формировать рейдовые батальоны. Не иначе Шурпалыч придумал фашикам очередную нестандартную пакость. В таком случае Опанасенко, как всегда, поставил на нужного человека. Этот — сможет…
— Приветище, брат!
— Здорово, чемпион!
После родаковских событий хоть малахай собачий себе заводи — нимб скрывать! Уже, честно говоря, достало… Слишком назойливо всеобщее внимание — раз; а главное, твои близкие, те пацаны, с которыми до этого — по самую маковку в войну окунулся, извозюкался с головой, почему-то отгородились от тебя невидимым барьером — два. Геройство — тоже крест, как оказалось…
— Да ладно, не задирай! Что тут у вас?
Коля, задрав луженую глотку в снежную пасть неба, орет паровозным гудком:
— Слюсаренко!!! Слюсаренко, бес тебя дери! Быстро сюда! Трассером!!! — Увидев бегущего от машин пожилого дядьку, Воропаев разворачивает под фарой «газона» карту и направляет свой мегафон на меня: — Давай своих саперов за этим абортом. Получишь четыре пэ-вэ-эмки.[107] Быстро выдвигаешься вот сюда… — Он тыкает кожей перчатки в точку на километровке… — Находишь место падения Фантомаса[108] и там же — мы тебя по связи скорректируем — катапультировавшегося пилота. Забираешь и волочишь его сюда через Успенку. Предупреждаю! — летчика не пиздить! Серьезно!!! Минируешь зону крушения и кресло. Подрываешь разведконтейнер в случае, если уцелел. Все в ритме румбы — с Алчевска уже вышла эвакуационная группа. Не пытайся устроить с ними пятнашки. Если они тебя перестренут ближе Успенки — помочь не смогу.
— Нигде камрадов на подходах нельзя тормознуть?
— Пойдут через Штеровку. Попробуем чуток пощипать, но ничего не обещаю. Нет там у меня никого из серьезных, одни самооборонщики… И перебросить — неоткуда. Хорошо, ты — рядышком оказался.
Да уж, все по-честнюге — соотношение: элита младоевропейского спецназа и селяне с дробовиками. Надо же было разведчику упасть так далеко от боевых частей. Шлепнись у Белореченки — гавкнуть бы не успели.
— Может, мост в Никитовке рвануть?
— Давно, не дрейфь. Никаких понтов от этого. Час форы у тебя точно есть, плюс-минус десять минут и не больше. Давай, родёмый! Дуй за новым орденом!!!
Вот сука…
Место падения самолета искать не пришлось. Еще на подъезде — с горы — заметили горящие на краю лесочка обломки.
БТР прибавил хода и прямо по целине ломанул за мелькнувшими меж деревьями темными силуэтами. Пока мы подъехали — уже разобрались… Как обычно, по-нашенски.
— Вы откуда, военные?
Старший, вытирая разбитый нос тыльной стороной кулака, прогундосил:
— Булаховские мы… — позади, испуганной воробьиной стайкой, сгрудилось еще трое пацанят помладше. За спиной виднелся тяжелый мотоцикл и воткнутые в снег лопаты. Наши рассыпались цепью вокруг места крушения.
— И хрена какого вы тут забыли?
— Затолока послал огонь снегом закидать… как пшека нашли, а твои сразу — драться… Ружжо поломали. Я им гукаю: «Обождь, свои!» — а они — биться…
— Стоять! Какого пшека? Быстро!
— Ну, летчика, дийсно…
— Зашибитлз! — Развернулся к Жихарю… — Труба, грохнут нашу «куропатку»[109] — к бабке не ходи.
— Где он сейчас?.. — Паренек молча махнул головой в сторону притаившегося испуганной дворнягой в насквозь продуваемом междулесье крошечного поселка…
— Затолока — кто? Ваш главный?
— Ага! Командир! — В глазах блеснула гордость; чуть грудь не выпятил. Не иначе батя или кто-то из близкой родни… Скользнул взглядом по пятизарядной «МЦшке»,[110] кочергой переломанной пополам колесом нашего БТРа.
— Тебя как звать-то, боец?
— Серега…
Кинул усевшемуся на башне Прокопенко:
— Прокоп! Там, возле НЗ, валяется бесхозный «АКМ». Тащи его сюда: тезке твоему подаришь! И заодно подсумок магазинов прихвати… — Выжидая, закурил из знойной желтой пачки с далекими миражами оазисов и пирамид. Тот, не веря привалившему счастью, сжимал в руках тускло мерцавший под луной старенький автомат… У меня тоже первый раз личный — в восемнадцать лет появился. Помню, на торжественном вручении оружия в роте от зажимаемого восторга чуть не кончил полтора раза… Снял с пуза одну эфку: — На, держи еще! Это тебе — за нос разбитый, компенсация. Теперь слушай меня внимательно: сейчас — летишь мухой в поселок. Скажешь старшому, что сюда идет группа СОРовского спецназа. Кого найдут в селе — вырежут. Собирайтесь и двигайте всем миром в Червону Поляну. Мы останемся — задержим фашиков. Пацанят своих забирай вместе с мотоциклом. Одного, шарящего — оставь: пусть покажет, где летчика нашли. Все понял? — Юноша просто светился от важности порученной ему миссии. Его свита (немногим младше — лет по шестнадцать в среднем), схватив свою порцию сияющего отблеска, замерла навытяжку.
— Да… так точно!
— Отлично, боец! Повторить задание…
Пока он, безбожно мешая пополам русские и украинские слова, тараторил текст, я соображал. Осложнение — более чем серьезное: никто и никогда по-хорошему пленного не отдаст. Тем паче — летчика! Лучше сразу — вешайся. Уж не говоря про национальную принадлежность: гражданин «Република Полска» само по себе — смертный приговор…
— Все! Бегом, мужики, — время!
Денатуратыч и без команд свое дело знает. Выбрал подходящие заснеженные горы кустов с двух сторон пожарища, вместе с Бугаем и «мышатами» зачистил, как надо, площадки да на раскрываемых квадратах лопастей выставил две мины. Вторую пару противовертолеток поставит возле места посадки… Страшная штука. Сама засекает летательный аппарат, сама его ведет и при подходе на полторы сотни метров — взрывается, сбивая цель какой-то до конца так и не изученной хренью: то ли побочным эффектом кумулятивной струи, то ли направленным потоком плазмы. Дед говорит, что сами ученые с этим вопросом по сей день разбираются: просто используют эффект, а что это, точно не знают. Подобного устройства есть у нас и противотанковые мины — Передерий как раз такой «прожектор»[111] на вбитый в дерево у дороги костыль цепляет. Еще и противопехоток вокруг кинет. Как же, Старый — да без них?! Щаз!!!
— Слышь, Дед, быстрее заканчивай тут! Схватил пацаненка и — сюрпризить место посадки! Мы погнали за нашей курочкой луговой. Отделение Никольского и бэтээр — с тобой. Встречаемся в поселке. Двадцать минут тебе! Где Гирман? Боря! Своих на борт — поехали! Дэн — связь с «Филином»!
Крошечный поселок встретил зловещими кумачовыми отблесками, промерзшей заброшенностью и показной мертвенностью. Половина домов лежит растянутыми ледяными муравейниками — последствия бомбежки старшей сестры — соседней Малониколаевки. Ни в чем не повинная Новобулаховка выхватила свое прицепом, за компанию. Поселок сам по себе давно уж даром никому не нужен. Когда в девяносто восьмом на металлолом порубили шахту Штеровскую — работы не стало окончательно. Так и вымирали потихоньку, пока с началом войны в села не ломанул вал городских беженцев — поближе к земле-кормилице и родным очагам. Города, в одночасье, стали слишком голодным и опасным местом. Теперь и здесь — не отсидеться…
На небольшой площади вокруг прогорающего костра — мрачная молчаливая толпа. В темноте все — как замершие черные кусты — ни одной яркой детали. Хотя нет — одна есть… полупрозрачным восковым столбом стоящий у самого кострища совершенно голый парень.
Подходим…
На земле блуждающими синими языками бьет жаром огромная куча углей. По бокам, выедая глаза, неохотно горят огрызки бревен и толстых веток. Впереди всех, всем видом показывая кто здесь главный, стоит рослый квадратный мужик лет за шестьдесят с древним «сорок седьмым»[112] за широкой спиной. Возле него, важно прижимая к груди отполированный до хромированного блеска «АКМ», наш новый знакомый с разбитым носом. Тут же рядом, словно постаревшее фото похожий, старший брат.
— Командир группы оперативного резерва Деркулов.
Дядька перевел на меня неспешный взгляд и редким, тяжелым басом ответил:
— Мыколай Затолока… — Подумав, с расстановкой, добавил должность: — Вже никто… — Развернулся и опять погрузился в дышащие жаром головешки.
Содержательная беседа. Повел взглядом на летчика…
Невысокий. Худощавый. В целом хорошее, правильное лицо. Неприятных эмоций не вызывает. Заломленные назад руки бугрят крепкие мышцы и выпирают лысую, чуть конопатую грудь. Сам бесцветный, как моль, — рыжеватые, очень короткие волосы; невидимые, светлые ресницы на подслеповатых невыразительных глазах. Ну и бледность у парня, разумеется, мертвецкая. Даже и без лютого мороза состояние — полный аут: для проведения очевидной параллели меж босыми ногами и пылающими углями не нужно становиться обладателем неохватного, академического лба. Удивительно еще, что он вообще целый стоит; пяток ссадин да подряпин с синяками — не считается. Обычно в таких случаях сразу возле места посадки на куски рвут. В прямом смысле. Буквально…
— Как вас по батюшке, командир?
— Че трэба, хлопэць?
Тяжелые глаза полны запредельной боли. И не дипломат. Придется — в лоб.
— Я послан командованием бригады, чтобы забрать пленного в штаб. Это — пилот истребителя-разведчика. Он владеет важнейшей информацией. Его необходимо допросить. После — я передам его вам для последующего суда.
— Як тэбэ звать?
Блядь! Ну чего ты, дядько, такой «упэртый»…
— Кирилл Аркадьевич.
— Так ось. Я — тридцать годкив був начальником смены на трех шахтах. Институт закончив, колы ты ще пид стол ходыв. Два сына ось стоять. Поглянь! Доню, люба… — Он внезапно искривился лицом. — Вмисти з онукамы… — Из глаз, цепляя красные отблески, покатились круглые градины слез… словно кровью плачет… — Усых… разом… — Мужик, опустив голову и больше не сдерживаясь, бредя вслух, заплакал.
Сделав шаг вперед, я прижал к груди понуренную седую голову сотрясающегося в рыдании, мгновенно состарившегося деда. Он, словно теленок, ощутивший мамкин бок, прижался лбом к левому плечу, в аккурат меж подвешенным вниз рукоятью к кевларовой лямке ножу и ощетинившимся железными торцами магазинов краем «лифчика».[113]
Черная толпа молча изрыгала на нас невидимые волны яростного гнева. Мы — помеха, препятствие долгожданной мести. Они получили козлище, на котором — здесь и сейчас! — должны быть отпущены все беды войны. Немедленно! Скорее всех нас тут в клочья топорами порубят, чем кто-то посмеет воспрепятствовать торжеству справедливости. Всякая борьба бесполезна. Летчик — обречен. Только жестокой силой решительной крови можно вырвать эту несчастную, бледную тень из неумолимых лат расплаты. Можно! Но я не стану стрелять в этих людей…
Стоящие рядом сыновья, поправляя и дополняя друг друга, рассказывали, как в бомбежку погибла семья их сестры, как сломался отец, как сельчане хоронили убитых, всех вместе — закатывая в покрывала, скатерти и пододеяльники, в одном из снесенных взрывом погребов…
Я не слушал. Надо было очень быстро соображать. Еще пара минут неопределенности, и кто-то, не выдержав напряга, влупит по нам картечью. Потом рубку не остановить. Оно мне надо — из-за одного пленного?!
— Слушайте все! Мы согласны. Летчик — ваш!!! Нам только прямо сейчас — у вас на глазах — быстро его допросить… — Темная масса беззвучно выдохнула часть непрощающей злобы; похоже, мы в безопасности. — Далее! Через полчаса сюда придет бронетехника мазепанцев. Уходите! Ничего не берите! Налегке… Потом вернетесь. Мы останемся — прикроем. Время — пошло!!!
На окраине рычал Прокопын БТР. Подтянулись остальные пацаны. Дэн, по моему кивку, опять вызвал Воропаева.
Доложу, что есть. Извините, товарищи! Так уж вышло. Мы — старались…
Читать бесплатно другие книги:
