Ведущий в погибель Попова Надежда
Боль ощутилась не сразу; в правом боку потеплело и намокло, а спустя миг ощутился пульсирующий жар, мгновенно рванувшийся к плечу и в спину. Отпрянув от удара в живот, Курт споткнулся, едва не полетев на пол и болезненно зашипев, лишь сейчас поняв, что одним порезом не обошлось и перебито по крайней мере одно ребро. Изворачиваться с прежней ловкостью уже не удавалось, и все чаще приходилось подставлять под удары клинок, пытаясь не встречать их прямо, а сбивать в сторону; подобраться к открытому лицу и шее наемника никак не выходило, удары по ногам тот отводил с легкостью, нападая в ответ и вынуждая отступать. Правой рукой действовать становилось все сложнее, и тот факт, что рабочей была левая, помогал слабо; при каждом движении бок прорезало болью, мешая двигаться и уклоняться.
Дальше будет хуже, понял Курт, когда, вывернувшись из-под удара, снова едва не насадил себя ребрами на топорик, и, когда ладонь наемника с зажатой в ней рукоятью меча оказалась вблизи, он не стал отступать, а шагнул вперед, впервые встретив удар впрямую, вложив в него все силы. На одно мгновение рука противника ушла в сторону, открыв путь для его кинжала, и он с размаху, без хитрых приемов, хватанул по пальцам, резанув по кости и потянув клинок на себя одним движением. Топорик вывалился на пол, на него плеснуло красным, заливая пол; наемник вскрикнул, инстинктивно прижав руку к себе и опустив меч, и Курт ударил по склонившейся на миг голове – в лицо, пропоров щеку и вонзив клинок в гортань. Полотно заскрипело о кость, засев в обезображенном лице; упершись ногой в плечо наемника, он с усилием выдернул меч, замарав пол кровью и белой россыпью выкрошенных зубов, и отступил, морщась от пронзительной боли в боку. Несколько долгих мгновений Курт стоял, не двигаясь, прижав локоть к ребрам и восстанавливая дыхание; из-за двери донесся какой-то визг, стук падающего тела, и он, развернувшись, выбежал в коридор, остановившись снова в пяти шагах от образовавшейся там потасовки.
На полу чуть в стороне лежала Хелена фон Люфтенхаймер, держась за щеку с полосой ссаженной кожи и потерянно глядя вокруг, а фон Вегерхоф, почти прижавшись спиной к стене, сдерживал напор противника, подставив полотно меча под его клинок – напор примитивный, силовой, без изысков. Стряхнув мгновенное оцепенение, Курт метнулся вперед, на миг позабыв о боли в ране; стриг качнулся назад, упершись в стену лопатками, и ударил ногой в колено, с силой оттолкнув замешкавшегося птенца прочь. Курт подскочил со спины, однако ударить не успел – Конрад перехватил его за руку, дернув вверх и едва не подняв над полом…
Когда каменная хватка внезапно разжалась, почти выронив его, он пошатнулся, навалившись в стену; Конрад отпрыгнул, точно кот, ошпаренный кипятком, так же зашипев и утробно взрыкнув, и попятился, выронив оружие и схватившись ладонью за запястье. Фон Вегерхоф сделал нерешительный шаг вперед и замер, глядя на еще больше побелевшее лицо птенца, перекошенное болью и растерянностью, не зная, как поступить, и не понимая, что происходит.
– Конрад?.. – оторопело проронила Хелена фон Люфтенхаймер; тот не ответил, осторожно отведя ладонь в сторону и взглянув на свою руку.
На бледной коже под кистью, краснея ожогом, четко пропечатался маленький крестик с широкими перекладинками и три маленьких бусины.
Курт приподнял руку, глядя на висящие на его запястье четки неверяще, едва ли с не большей растерянностью, нежели птенец Арвида. «Они намолены, аж светятся» – кажется, так сказала та лесная ведьмочка? «Ты их получил от того, кто их носил не ради красоты»…
На Конрада он перевел взгляд неспешно и торжествующе, одарив его приветливой улыбкой, и тот отступил, снова зажав ладонью руку и позабыв о выроненном оружии.
– Уходим отсюда, – тихо бросил птенец, подняв Хелену фон Люфтенхаймер с пола, все так же пятясь назад. – Уходим! – повторил он зло, когда та замялась, и Курт, развернувшись, метнулся обратно в комнату, где у тел двух наемников лежали брошенные им арбалеты.
Когда, подхватив один из них, он выбежал в коридор снова, птенцов не было, лишь фон Вегерхоф все так же стоял у стены, глядя им вслед.
– Зараза… – проронил Курт, тоже прислонившись к холодному камню, вновь начиная ощущать боль в ребрах и все сильнее одолевающее его головокружение, и стриг медленно перевел на него взгляд.
– Что это было? – выговорил фон Вегерхоф тихо, и Курт пожал плечами, упершись арбалетом в пол и согнувшись, дабы хоть чуть уменьшить болезненные ощущения в ране:
– Четки отца Юргена. Когда этот урод схватил меня за руку, они коснулись его. А говорил, что стриги распятий и святой воды не боятся.
– Я такого не говорил, я сказал, что этот вопрос сложен и… Ранен? – сам себя оборвал стриг, приблизясь, и Курт поморщился, распрямившись и заглянув в разрез куртки.
– Ребро сломано. Надеюсь, одно.
– У нас будет минута-другая, чтобы тебя перевязать, – сказал фон Вегерхоф, и Курт отмахнулся:
– Я вполне мобилен.
– Арвид отхлебнул от тебя стакана полтора, – возразил тот строго. – И сейчас кровь продолжает уходить; а ты уже бледнее смерти.
– Хорошо, – не дослушав, перебил он. – Перевяжусь. Но вначале осмотрим остальные комнаты – Арвид сказал, что она здесь. Ты все еще помнишь, для чего мы пришли?
– Вначале, – возразил фон Вегерхоф, кивнув на распахнутую дверь позади себя, – сюда. Думаю, ради этого ты задержишься.
Курт взглянул на стрига непонимающе, осторожно подступил к порогу, и, заглянув, расслабился, неторопливо пройдя в комнату и остановясь в нескольких шагах от Эберхарта фон Люфтенхаймера. Фогт сидел на широкой кровати у стены, не глядя на вошедших, упершись в колени, опустив голову на руки и закрыв ладонями лицо.
– Так-так, – произнес Курт, приблизясь. – А вот и наш радушный хозяин… Или, как я погляжу, хозяин в этом замке нынче другой?
Фогт медленно отнял руки от лица, подняв голову, и он покривился, увидев пять глубоких длинных царапин на его щеке.
– Смейтесь, майстер инквизитор, – тихо проговорил фон Люфтенхаймер, глядя в пол у своих ног. – Меня уже ничто не трогает.
– Это дочь вас так разукрасила? – уточнил Курт, и фогт закрыл глаза, словно не желая видеть вовсе мира вокруг.
– Я пытался ее остановить. Я хотел объяснить ей… пытался велеть ей не вмешиваться во все это…
– Дайте догадаюсь, – вздохнул фон Вегерхоф, остановившись на пороге, и тот вздрогнул, подняв к нему болезненный взгляд. – Она сказала «знай свое место»… или что-то в этом роде. Обыкновенно они не особенно утруждают себя подбором слов.
– Вы… – с усилием вымолвил фогт. – Вы, Александер… Когда он сказал, что и вы такой же…
– Я другой, – возразил стриг, глядя на фогта с состраданием. – А вот ваша дочь – она теперь такая же. О чем вы только думали, Эберхарт…
– О чем я думал? – вскинулся тот. – Я думал о ней! Я думал о своей жене, которая умерла в цвете лет, я думал о своей дочери, которая тоже умирала – вот о чем я думал! О том, что никто из них не заслужил такой судьбы, что божественное провидение отчего-то решило отнять у меня Хелену, а он – даровал мне ее!
– Арвид отнял ее у вас, отнял теперь уже навеки, погубив ее и вашу душу. Хотя бы теперь вы это понимаете? Пара высокомерных слов и одна пощечина – это только начало, Эберхарт, впереди вас ожидает существование, полное боли и разочарований. Она забудет очень скоро, быстрее, чем вы думаете, и о том, что вы ее отец, и о том, что сделали для нее (ведь и она полагает это благом), и о том, от чего отказались, чем пожертвовали ради спасения ее жизни. Она станет чудовищем – таким же, как он. Но вы – человек, вы не сделали того непоправимого шага, что изменил ее… К счастью, Арвид и не позволит вам его сделать.
– Он сказал…
– …что обратит и вас, – докончил стриг, и фогт запнулся, глядя на него потерянно. – Со временем. Когда вы докажете, что достойны этого… Я знаю. Так говорится всегда – это обещание позволяет заручиться преданностью надежнее, нежели деньги или что иное. Есть те, кто отдается в слуги добровольно, кому достаточно того, что они обретают – долголетия и обеспеченности, но когда подчиняется кто-то подобный вам, из нужды или под давлением, аргументы в ход идут иные. Вам обещали, что ваша дочь будет жить, что вы сами будете рядом с нею – вечно, и вечно сможете исполнять то, что делали все эти годы – заботиться о ней, оберегать… Но ей больше не нужна ваша забота. Сказать вам, Эберхарт, что в конце концов происходит со слугами вроде вас, или вы догадаетесь сами?
– Она не позволит ему убить меня… – проронил тот, и фон Вегерхоф вздохнул:
– И вы в это верите? Ваша судьба – смерть. Но до этого вы успеете стать безропотным исполнителем повелений своего хозяина, существом, лишенным воли, для вас не будет существовать собственных желаний и останется лишь один закон – его слово. Вскоре от вас можно будет слышать одно – «да, мастер». А когда вы прогорите, когда истощите запас душевных сил, он просто убьет вас, и тогда настанет конец вашей душе. Ваше спасение, Эберхарт, в конце концов, ваше личное дело, но вы собственными руками отдали им душу вашей дочери.
– И все это говорите мне вы! Вы, такое же чудовище, как и они!
– Все-таки, остатки здравого смысла еще живут в вас – вы все еще понимаете это… – отметил фон Вегерхоф, и фогт снова закрыл ладонями лицо, не глядя ни на кого. – Я не выбирал эту жизнь, – продолжил стриг тихо. – Это слабое оправдание – даже будучи таким существом, вполне можно сохранить остатки человечности – но все же это оправдание. Я через многое прошел, чтобы обрести право говорить вам то, что говорю, право упрекать вас. Я угодил в этот мир молодым повесой, а вы – вы, Эберхарт, предали то, чему отдали всю свою жизнь, чему должны были служить… предали того, кому служили. Того, кто дал вам все, что вы имеете. Вы предали все и всех, включая собственную дочь. И не говорите мне о своей правоте, не произносите речей о бессердечии Господнем; сейчас вам так плохо именно оттого, что вы понимаете – прав я. Вы погубили все вокруг себя.
– Откуда вам понять меня… – шепнул фон Люфтенхаймер тоскливо. – Вы… Откуда вам знать, что это – видеть смерть близких.
– Конечно, – едва размыкая губы, выговорил стриг. – Откуда. Ведь это не моя любимая женщина была убита несколько дней назад – убита жестоко и страшно. Откуда мне знать.
Фогт приподнял голову, попытавшись возразить, и вновь потупился.
– Вы и ваши новые приятели, фон Люфтенхаймер, – вмешался Курт, с трудом заряжая арбалет, что все еще держал в руках, – с ним и рядом не лежали. Не вам бросаться обвинениями… Я на минуту.
В коридор он вышел опасливо, оглядываясь и прислушиваясь, и, держа оружие наизготовку, добежал до комнаты с телами двоих наемников; развернувшись лицом к двери, Курт присел перед одним из них, уложив арбалет на пол, снял ремень и так же осторожно, озираясь во все стороны, возвратился назад, прихватив второй арбалет.
– Я не знал о том, что он задумал, – произнес фогт едва слышно. – Если б я только знал…
– Ничего бы не изменилось, – оборвал Курт и, передав заряженное оружие стригу, приблизился к фон Люфтенхаймеру. – Ваше слово здесь ничего не стоит, ничего не значит. Для них вы никто… А вот для меня вы – particeps criminis[194]. Я не стану оглашать вам обвинения и ваши права; вам хорошо известно и то, и другое, а у меня нет на это времени. Просто и коротко: вы арестованы. Если нам удастся выбраться живыми, вы предстанете перед судом… А теперь – быстро – пара ответов на пару вопросов. Где Арвид?
– Ушел, – тускло отозвался фогт, не попытавшись даже возразить, когда Курт развернул его, стянув ремнем руки за спиной. – Я слышал – он сказал, что выйдет за стены, дабы убедиться в том, что вы одни.
– Давно?
– Давно… наверное. Не знаю. Не заметил. Не помню…
– Последний вопрос. Адельхайда действительно еще жива?
– Да, – тускло откликнулся тот. – Она в крайней комнате. Арвид не был намерен ее убивать…
– Тогда вперед, – кивнул Курт, подняв его на ноги, и, забрав арбалет у стрига, подтолкнул фогта к двери. – Шагайте первым, фон Люфтенхаймер, и сохрани вас Господь от мысли выкинуть какую-нибудь глупость. Сегодня выдалась беспокойная ночка, и нервы у меня порядком измотаны; даже думать не хочу, что я сделаю, если ваше поведение мне не понравится. И молитесь, если вы еще помните, как это делается – молитесь, чтобы она и впрямь была жива, иначе… Ваши новые друзья вам покажутся ангелами милосердия. Это – понятно?
– Я не желал ей зла, – тихо возразил тот, покорно идя вперед. – Я никому не желал зла. Я не думал, что все так обернется.
В согбенную спину перед собой Курт взглянул молча, ничего не ответив и не обернувшись к стригу, чей тяжелый вздох прозвучал рядом. В иное время он, быть может, и пожалел этого запутавшегося старика, но сейчас от потери крови кружилась голова, при каждом движении простреливало сломанное ребро, невыносимо ныло плечо, едва не вывихнутое в стычке с первым птенцом, саднила разбитая губа, и единственным, что одолевало душу, были злость и раздражение…
* * *
– Это здесь, – вяло кивнув в сторону последней в ряду двери, проронил фогт. – Не заперто. Охраны нет.
В словах фон Люфтенхаймера Курт не усомнился – будь здесь наемники, они давно уже проявили бы себя. Распахнув дверь пинком, он втолкнул фогта внутрь, войдя следом, и стиснул пальцы на прикладе арбалета, едва удерживаясь от того, чтоб хотя бы не вмазать как следует арестованному этим прикладом, поправ все предписания и снисхождение к летам. Адельхайда лежала на убранной кровати у дальней стены комнаты; вытянутые над головой руки облегала тонкая веревка, обвиваясь вокруг изголовья, другой жгут охватывал лодыжки, уходя к столбику в ногах кровати. Лицо было бледным и изможденным, похожим на лицо умершей, однако посеревшие губы и веки закрытых глаз подрагивали, словно там, по ту сторону сна, происходило что-то невероятное и жуткое…
– Вон к той стене, – приказал Курт, пытаясь не повысить голоса. – Чтоб я вас видел.
На то, как фогт исполнит его указание, он даже не взглянул, шагнув вперед, и фон Вегерхоф удержал его за плечо:
– Стой. Прежде подойду я.
Он встал на месте, глядя на разметавшиеся по подушкам черные волосы и все так же сжимая приклад. «Сможешь ли ты»…
– Думаешь, она… – начал Курт, и стриг вскинул руку, мягко оборвав:
– Не знаю. Но лучше я.
К кровати он подошел медленно, осторожно присел рядом и повернул безвольную голову набок. Курт болезненно поджал губы, увидев засохшие кровавые пятна на плече тонкой ночной рубашки и две сизо-багровые раны на побелевшей коже.
– Сколько ж он раз, мразь… – выговорил он с усилием; фон Вегерхоф вздохнул.
– Она жива, – с заметным облегчением в голосе сообщил стриг. – И вполне человек. Просто в беспамятстве.
По бледной щеке фон Вегерхоф хлопнул ладонью осторожно, позвав Адельхайду по имени, и, не услышав ответа, легонько встряхнул, окликнув снова; дрожащие веки приоткрылись, не видящий ничего и никого вокруг взгляд на мгновение остановился на фогте, притихшем у стены, и ресницы сомкнулись снова.
– Чтоб ты, наконец, захлебнулся, тварь… – чуть слышно и охрипше пробормотала она; стриг усмехнулся.
– Еn voil des manires, ma chrie[195], – отметил он укоризненно. – Впрочем, я всегда подозревал, что ты меня недолюбливаешь.
Адельхайда распахнула глаза, повернув голову на его голос и с трудом собирая взгляд перед собой; переведя покрасневшие глаза со стрига на Курта за его плечом, еще несколько секунд она лежала недвижимо и молча и, наконец, спрсила:
– Есть способ доказать, что вы не бред?
– Ущипнуть? – предложил Курт, подойдя к кровати, и Адельхайда слабо улыбнулась в ответ, снова закрыв глаза.
Курт присел у изголовья, вынул кинжал и осторожно взрезал веревки, глубоко впившиеся в тело; кожа вокруг них местами стерлась до сукровицы, и он сжал зубы, не желая видеть даже мысленно того, как пленница пыталась вырваться – упрямо и долго…
– Где этот буйный жмудин[196]? – не открывая глаз, спросила она; фон Вегерхоф, освободив ее босые ноги, поднялся, кивнув через плечо:
– Снаружи замка. Однако это ненадолго. Понимаю, что вопрос глупый, и тем не менее – как ты?
– Тошнит, – откликнулась Адельхайда, вновь открыв глаза и с трудом севши. – И голова кружится.
– Тебе надо что-то съесть, – вздохнул стриг. – И ты сильно обезвожена.
– Там на столе должно быть какое-то питание, – слабо повела рукой она, бледно улыбнувшись. – Он пытался меня накормить. Не хотел, чтобы я отдала Богу душу прежде, чем он натешится.
– У нас немного времени, – предупредил фон Вегерхоф, подойдя к столу и скептически оглядывая что-то намертво присохшее к тарелке. Помедлив, он взял со стола кувшин с водой и возвратился к Адельхайде. – Вначале попей… В коридоре мы столкнулись с одним из птенцов, незадолго до этого убили слугу, и только что Гессе – еще двоих; он уже знает, что мы здесь. Не хочу на тебя давить, но задерживаться мы не можем.
– Я приду в себя, – отозвалась Адельхайда уверенно. – По крайней мере, идти смогу.
– Для начала надо определиться, куда, – возразил Курт, аккуратно выдернул из-под нее простыню, и, придирчиво осмотрев, надрезал край и оторвал широкую полосу. – Пройденная половина пути, по крайней мере, уже проверена. Вряд ли он успеет нагнать туда еще такую же толпу народу… К счастью, если наши сведения верны, не осталось в живых по крайней мере его личных людей, а наемники ложатся легко.
– Для начала всем надо прийти в себя, – возразил стриг, поставив кувшин на пол, и, принеся Адельхайде тарелку со стола, забрал у Курта полотняную полосу. – Повернись и подними руки… Наши дальнейшие действия будут зависеть от того, как себя будет чувствовать Адельхайда и не свалишься ли в обморок ты сам.
– Спасибо, – буркнул Курт, подставляясь разными боками и тихо шипя, когда фон Вегерхоф от души затягивал повязку.
– Вы не сможете выйти отсюда.
На фогта все обернулись, разом умолкнув, и тот повторил, не глядя ни на кого:
– Вы не выйдете. Вы разозлили его. Он вас не выпустит.
– Ну и вам свободы тоже не видать, – огрызнулся Курт раздраженно. – В любом случае. Выйдем – молите Бога о том, чтобы угодить на имперский суд, а не на суд Конгрегации. Не выйдем – вам свернет шею хозяин. Или скормит вас вашей же дочери. И поделом.
– Постой, – на мгновение оторвавшись от поглощения засохшей снеди, возразила Адельхайда, понизив голос до шепота, – послушай меня. Оба послушайте; мальчики, здесь что-то не то. Я его знаю. Я его давно знаю, знаю хорошо; это не он.
– В каком смысле? – нахмурился Курт; та кивнула:
– В прямом. Он не может так себя вести. Фон Люфтенхаймер не мог сдать замок и город кучке тварей, пусть бы они не только исцелили дочь, но и воскресили жену. Не мог отдать себя в рабство такому созданию добровольно.
– Люди меняются, – заметил фон Вегерхоф. – Случается – до неузнаваемости.
– Но не так. Александер, ты его не знаешь, как знаю я. Просто поверь: то, что мы видим и слышим – не он. При каких угодно обстоятельствах он не может говорить и думать так, это не его слова, не его воля.
Стриг помедлил, глядя на фогта пристально и долго, и, отвернувшись, неспешно затянул узел на боку Курта. Он повел плечами, глубоко вдохнул, осваиваясь с теснящей ребра повязкой, и, подобрав с пола окровавленную одежду, с трудом протиснулся в рубашку.
– Словом, – подвел итог он, – по твоему мнению, он под полным контролем Арвида? – Адельхайда молча кивнула; Курт вздохнул. – Помнится, я и сам выдвигал подобную версию, однако сейчас не вижу, отчего бы ей не быть ошибочной.
– Это можно проверить, – вновь подал голос стриг, и он обернулся, недоверчиво нахмурясь. – Я не склонен с ходу принимать ничью сторону, однако все может быть. Подумай над тем, что, проведи Адельхайда здесь неделю-другую, заверши Арвид то, что задумал – и она тоже утратила бы значительную часть своей рассудительности. А ведь ее он не намеревался привязывать к своей крови. И этого бы хватило.
– Можно проверить? – повторила Адельхайда, никак не отреагировав на его слова, и, отставив вмиг опустевшую тарелку на пол, осторожно прилегла снова. – Действительно?
– Как? – требовательно спросил Курт. – Заперев его на все те же пару недель и посмотрев, что будет?
– Нет, – коротко отозвался фон Вегерхоф и, отвернувшись, медленно приблизился к фогту; тот стоял поодаль, глядя в стену, смолкнув и упорно не замечая устремленных на него взглядов; стриг вздохнул. – Эберхарт, – окликнул он, и фогт распрямился, демонстративно отвернувшись. – Эберхарт, – повторил фон Вегерхоф настойчиво, – посмотрите-ка на меня.
Еще мгновение фон Люфтенхаймер стоял все так же неподвижно, упрямо поджав губы, и, наконец, медленно поднял глаза к собеседнику.
– Что вам еще надо от меня? – выговорил он страдальчески и внезапно осекся на полуслове, словно примерзнув к месту.
Фон Вегерхоф подступил ближе, не отрывая глаз от окаменевшего взора наместника, и опустил ладонь на его лоб, точно лекарь, желающий узнать, ушел ли жар у пациента; минуту оба они не двигались, сцепившись взглядами и словно бы даже не дыша, ставши похожими на каменное изваяние – памятник Гиппократу во дворе лазарета. Безмолвие и неподвижность тянулись невыносимо долго; наконец, фогт сипло вдохнул, задрожав всем телом, рванулся, пытаясь сбросить с себя прижавшуюся к нему ладонь, и, отшатнувшись, сполз по стене на пол, ошалело хлопая глазами.
– Эберхарт? – тихо позвал фон Вегерхоф, присев перед ним на корточки; фогт вздрогнул, встряхнув головой, точно медведь, которому угодила в ухо пчела, и вскинул взгляд, уставясь на стрига растерянно.
– Господи Иисусе, – пробормотал фон Люфтенхаймер тихо, – что это было…
– Я полагал – вы нам скажете, – заметил Курт осторожно. – Вы, правда, уже много чего наговорили, однако…
– Да-да-да… – поспешно согласился тот, и в голосе фогта проскользнул почти ужас. – Я помню. Хотя, надо признаться, помню слабо; последние месяцы словно попросту ушли куда-то – я будто и не жил. Эта тварь… Я две недели провел запертым, а он поил меня кровью – своей кровью; какая мерзость, если б вы знали…
– Знаю, – тихо откликнулся фон Вегерхоф; фогт снова мотнул головой, прикрыв глаза на мгновение, и оглядел комнату с еще большей потерянностью, словно не понимая, где он вдруг очутился.
– Пустота… – едва слышно проронил он, и в голосе, на эти мгновения словно изменившемся, снова прошла трещина; фогт рванулся, пытаясь высвободить руки, и фон Вегерхоф прижал его к стене. – Не могу, нельзя! – надрывно выкрикнул фон Люфтенхаймер, и стриг вновь притиснул ладонь к его лбу.
– На меня смотрите, Эберхарт! – приказал он жестко.
Конвульсии стихли так же внезапно; один миг фогт сидел, глядя в никуда, не говоря ни слова, и вдруг медленно, спокойно поднял взгляд к стригу. В лице этом что-то изменилось, сделав его неузнаваемым и не похожим на самое себя, и старческие губы тронула такая знакомая, вызывающая болезненный спазм в горле, усмешка…
Фон Вегерхоф отпрянул, вскочив на ноги и отступив назад, покачнувшись, точно каменный пол был корабельной палубой в бурю, и едва не опрокинулся, споткнувшись на ровном месте. С трудом удержав равновесие, стриг распрямился, отступив еще на шаг и опасливо глядя на фогта – тот молча и тяжело поднимался с пола, озираясь вокруг прежним тоскливо-враждебным взглядом.
– Не хочу повторяться, – неуверенно произнес Курт, – однако – что это было?
На пол у ног фон Вегерхофа капнуло красным; тот осторожно провел пальцами над верхней губой и, посмотрев на испачканную в крови руку, запрокинул лицо к потолку, зажав переносицу.
– Ты как? – испуганно спросила Адельхайда; стриг отмахнулся.
– Так мне и надо, – чуть севшим голосом отозвался он. – Надо было отступить. Когда он снова перехватил контроль – надо было плюнуть и сдать позиции; а я зарвался.
– И каков же diagnosis? – уточнил Курт; фон Вегерхоф опустил голову, осторожно потянув носом, и, возвратившись к кровати, присел рядом с Адельхайдой.
– Она права, – подтвердил стриг, понизив голос. – Фон Люфтенхаймер не в себе. Да, он говорит то, что мог бы говорить, если б принимал решения сам, однако я полагаю, что дело было так: Арвид запер его, держа на крови, одновременно обрабатывая словесно. Разумеется, одними психологическими изысками не обошлось и ко всему этому было добавлено прямое воздействие на сознание; учитывая же тот факт, что слуга в любом случае есть проводник воли мастера, сейчас мы имеем человека, который думает, что он думает то, что говорит. Сейчас фон Люфтенхаймер искренне полагает, что пошел на все добровольно – ради спасения жизни дочери. Но эти воспоминания не более чем внушены ему, и он был просто подчинен – в самом буквальном смысле этого слова.
– Его можно вытащить из этого состояния? – так же тихо спросила Адельхайда. – Я подразумеваю – навсегда, а не так, как сейчас?
– Если нейтрализовать Арвида. И после некоторого периода восстановления он вполне придет в себя. Наверное.
– И это безошибочно? – усомнился Курт. – Ты не мог обмануться? То, что мы сейчас видели – прорыв его сознания через контроль? Не выходка Арвида?
– Это безошибочно, – подтвердил стриг; он вздохнул:
– Жаль.
– Не поняла, – настороженно уточнила Адельхайда, и Курт пояснил, кивнув в сторону стен:
– Как я понял, через своих птенцов и слуг Арвид в некотором смысле получает о происходящем некоторую информацию. Верно?
– В некотором роде, – согласился фон Вегерхоф.
– Он знает, что мы убили всех его людей, что столкнулись с Конрадом. Что сейчас ты попытался образумить фон Люфтенхаймера, что он с нами. Так?.. Выходит, таскать его с собой по замку – все равно что пристроить себе на макушку сигнальный флажок с большой надписью «мы – тут». А таскать придется, ибо он, как выяснилось только что, даже не соучастник – он потерпевший, которого моя работа – спасать. Был бы он преступником – я с чистой совестью прибил бы его на месте, обезопасив нас и решив массу проблем. Сейчас же мы обрели суму без ремня: таскать тяжело, а бросить нельзя. Посему я говорю: жаль.
– Само добросердечие, – заметила Адельхайда с усмешкой и вздохнула, посерьезнев: – Но в одном он прав. Фон Люфтенхаймер невиновен, однако от этого не менее опасен. Мы можем сделать хоть что-то уже сейчас?
– Дать ему по черепу, – предположил Курт; она покривилась:
– И волочить с собой беспамятное тело?
– У меня идея лучше, – все так же тихо вмешался фон Вегерхоф и, кивнув на руку Курта, пояснил: – Эти четки нанесли рану Конраду. Стало быть, они имеют воздействие на тот тип стригов, с которым мы столкнулись.
– Почему?
– Сейчас не время для лекций.
– Почему? – повторил Курт упрямо. – Пока я не пойму, почему и как, действовать дальше не смогу. Я хочу знать…
– Хорошо, – оборвал стриг с заметным раздражением. – Коротко: если подобное существо уверено, что своим обращением вступает в сговор с темными силами, враждебными любой светлой силе, все артефакты, имеющие к ней отношение, являются также враждебными его сути. Можешь полагать это самовнушением, если тебе так будет проще. При этом сговор как таковой вправду может иметь место, ибо в момент обращения душа открывается, и к ней рвутся всевозможные сущности. Обращение – момент принятия решения о собственном будущем и месте в мире. Это – коротко и упрощенно; на более подробное обсуждение у нас нет времени. Для нас не важно и то, что мы имеем сейчас – реальную связь Арвида с недобрыми силами или же таковое мнение его птенцов; важно – что сила, которой служил обладатель этих четок, может им противостоять.
– Допустим. И что ты предлагаешь?
– Напоить фон Люфтенхаймера освященной водой, – серьезно сказал стриг. – И как знать, быть может, мы добьемся хоть каких-нибудь результатов.
– К примеру, убьем его.
– Это вряд ли. Он человек. К тому же, собственную душу никому добровольно не вручавший.
– В любом случае, – отмахнулся Курт, – все это пустые разговоры. Святой воды под рукой нет.
– Есть полкувшина простой воды и есть ты.
– Права не имею, – возразил он, и фон Вегерхоф пожал плечами:
– А ты и не будешь ее освящать; освятит святой Юрген. Четки работают – это мы знаем с достоверностью.
– Я даже чина не помню.
– «In nomine…» – на все случаи жизни.
– В таком случае, заняться этим должен ты – из всех присутствующих ты один имел счастье огрести на свою голову благодать Христову от Него лично.
– Однако из всех присутствующих именно тебе передал эти четки во владение новопрославленный святой. Быть может, в других руках они заупрямятся.
– Господи, ересь какая, – выдохнул Курт, прижав ладони к вискам, начавшим уже постукивать тонкой, как паутинка, болью. – Все, что я слышу, что говорю и делаю, что я вижу вокруг себя этой ночью – одна сплошная ересь.
– Время, – напомнил фон Вегерхоф настоятельно, и он вздохнул, мельком обернувшись на фогта.
– Хорошо, – отмахнулся Курт, – пусть так. Но лично я полагаю эту затею бессмысленной и на вашем месте на многое бы не надеялся.
– Ты сказал это сам, – напомнила Адельхайда укоризненно. – Упомянув о произошедшем на твоем последнем дознании, ты сказал, что сила этого человека оказалась настолько велика, что уничтожила бы не только того некроманта, но и, по твоему мнению, любое зло вокруг.
– Что тебе нужно для того, чтобы уверовать? – уже нешуточно спросил стриг. – Ты лично был знаком с таким человеком, видел такое, сейчас говоришь с тем, кто прошел через невозможное, несколько минут назад своими глазами видел эту реликвию в действии; что еще тебе нужно, инквизитор?
– Быть может, повстречаться с твоим Мастером лично.
– Если мы так и будем сидеть в этой комнате, ничего не предпринимая – вскоре встретишься.
– Сдаюсь, – кивнул Курт со вздохом. – Давайте воду. Попытаться не убудет.
– А настрой поблагочестивей? – упрекнул стриг, передав ему полупустой кувшин, и Курт, сняв четки с запястья, коротко огрызнулся:
– Отвали.
Установив кувшин на пол у своих ног, несколько секунд он сидел, не двигаясь, глядя на темные бусины в своей ладони, и вздохнул.
– Ну, словом… – неуверенно произнес Курт, наконец, – если вы там способны меня услышать, святой отец, и реально имеете силу… Беру свои слова назад. Святая вода и молитва помогают. По крайней мере, ваша. Я так до сих пор этого и не сказал, так что – спасибо, что спасли меня тогда. И… сейчас мне опять необходима ваша помощь… Ну, поехали, – оборвал он, чувствуя себя до невозможности по-дурацки, и погрузил четки в воду. – In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti[197]…
– Amen, – подсказал фон Вегерхоф, когда он замялся; Курт пожал плечами:
– Amen, – и, помедлив, вынул четки, аккуратно стряхнув капли в широкое горло кувшина. – Это было глупо, – подытожил он уверенно, вновь надев их на руку, – но это было сделано. И давайте уж закончим эту мистерию; Александер, держи его. Правы вы или нет, в любом случае – не думаю, что он просто скажет «спасибо» и выпьет.
На приблизившегося фон Вегерхофа фогт, до сего мига еще пребывающий в некоторой потерянности после краткого допроса, взглянул настороженно, попытавшись отодвинуться; стриг ухватил его за плечо, легко опрокинув на пол, и уселся рядом, упершись ему коленом в грудь и держа голову ладонью.
– Не хочу говорить избитости, однако это для вашего же блага, – вздохнул Курт, присев рядом; фон Люфтенхаймер молча рванулся, и стриг сжал ладонь сильнее. – Не вынуждайте нас вскрывать вам рот ножом, – попросил он настоятельно. – Не приведи Господь, лезвие сорвется, и я вас прикончу или повыламываю зубы… Откройте рот.
Фогт упрямо стиснул зубы, глядя на своих пленителей с ненавистью и отчаянием, и Курт пожал плечами.
– Когда вы придете в себя, я за это извинюсь, – пообещал он и, сжав кулак, одарил связанного коротким тычком под ребра.
Фон Люфтенхаймер сипло охнул, застыв, и Курт, переждав вдох, осторожно плеснул водой в раскрытый рот. Фогт задушенно булькнул, попытавшись отвернуть голову в сторону, взбрыкнул ногами, и он отодвинулся, убрав кувшин подальше от конечностей наместника, глядя на конвульсии пленника со все возрастающей настороженностью.
– Он захлебывается, – заметила Адельхайда напряженно, и стриг качнул головой, прижав фон Люфтенхаймера к полу крепче:
– Нет. Воду он проглотил. Это другое.
– Сердечный приступ? – предположил Курт; фон Вегерхоф не ответил, сдерживая содрогающееся тело уже с заметным усилием.
Фогт побелел, словно и в самом деле впав в припадок, в горле булькнуло; стриг поспешно вздернул его вверх, ухватив за шиворот и приподняв, и едва успел отодвинуться от потока дурно разящей желчи, устремившейся на пол.
– Какая мерзость, – отметил Курт, когда фон Люфтенхаймера стошнило снова; фон Вегерхоф отволок безвольно повисшее тело в сторону, аккуратно опустив на пол, и отступил на шаг назад. – Теперь возникает вопрос: где в данный момент находится выпитая им святая вода – в нем или в этой гадости?
– По твоей логике, – отозвался стриг серьезно, – после принятия Причастия не следует посещать нужник… Вода вышла, святость осталась. Сойдемся на этом.
– А осталась? – поинтересовалась Адельхайда.
– А была? – усомнился Курт, оглядывая притихшего наместника скептически. – Может, он поперхнулся просто. Бывает.
– Почему тебя до сих пор не поперли со службы? – отозвался фон Вегерхоф с искренним удивлением; он пожал плечами:
– Я уникум. Не знал?.. Так что же теперь с нашим пострадавшим? Каким он будет, когда очухается?
– Откуда мне знать, – отозвался стриг, отойдя в сторону. – Как ты понимаешь, подобных опытов я еще не ставил. Подождем. Думаю, минута у нас есть.
Вокруг фогта Курт ходил всю эту минуту, посматривая на него с подозрением; тот так и лежал на полу, глядя в стену и редко мигая, не сделав ни одной попытки подняться или заговорить. Так и не дождавшись никаких перемен в состоянии наместника, Курт присел перед ним на корточки, заглянув в неподвижные глаза, и тихо позвал:
– Фон Люфтенхаймер?
Тот не шевельнулся, не отозвался, даже не поднял взгляда, и Курт повторил настойчивей, сопроводив оклик тычком в плечо:
– Фон Люфтенхаймер! Если ты, жертва обстоятельств, сейчас же не встанешь, – присовокупил он, склонившись ближе, – я врежу тебе по почкам.
– Курт, – укоризненно произнесла Адельхайда, и он отмахнулся, поднявшись:
– Он меня не слышит. Что ж, вынужден признать, Александер, твоя идея сработала. Вода вправду освятилась и некое действие на него вправду возымела. Это хорошая новость. Но теперь фон Люфтенхаймер невменяем. Это новость плохая. Нам надо двигаться дальше, время уходит; но бросить его здесь мне теперь совесть не позволит.
– Скоро рассвет, – заметил фон Вегерхоф, приоткрыв ставню и бросив взгляд в окно. – Через час, может, даже меньше… В отличие от нас, зондергруппа, думаю, явится утром.
– Если явится вообще, – возразил Курт, – а не притащится сюда к полудню или следующему вечеру. Если я верно понял твою мысль, то – возражаю. Эти парни не станут вникать в тонкости, и, если фон Люфтенхаймер к тому времени несколько опамятуется и вновь начнет плести чушь, они вполне могут уложить его на пол со стрелой в черепе вместе с прочими… Господин наместник! – повторил он, снова наклонившись к неподвижному телу, и, ухватив фогта за шиворот, с усилием поднялся, восстановив его в вертикальное положение. Помедлив, Курт осторожно убрал руки, и тот, покачнувшись, остался стоять. – Уже неплохо… Вперед! – повысил голос он, подтолкнув пленника в спину, придержав снова, когда тот довольно резво зашагал к двери.
– Ходит, – отметила Адельхайда, осторожно вставая, зажмурилась и опустилась снова на кровать. – А я – нет, – виновато довершила она. – Простите, мальчики. Голова кружится, и стоит встать – все плывет.
– Все, – решительно отмахнулся стриг, со стуком захлопнув ставню. – Более тянуть нельзя. Надо двигаться. Гессе; на тебе фогт. Толкай, бей, делай что хочешь – но чтобы шел. Адельхайда; идти ты не способна, а Гессе протащит тебя шагов двадцать, не больше, посему понесу я. Но поскольку основная боевая сила также я, предупреждаю: в случае столкновения я не теряю времени на нежности и просто бросаю тебя на пол и перешагиваю.
– Переживу, – согласилась она. – Не хрустальная.
– Тогда идем, – подытожил фон Вегерхоф, легко подхватив ее на руки, и кивнул в сторону двери. – Гони фон Люфтенхаймера. Идем тем же путем, до первого этажа.
– А дальше?
– Давай-ка мы сперва дойдем, – предложил стриг. – Вперед.
– С места не сдвинусь, – возразил Курт, и тот нахмурился:
– Не понял. Наш уговор внезапно забыт?
– Пересмотрен, – уточнил он твердо. – До сих пор я исполнял все указания вслепую, ибо допускал мысль, что ты знаешь, что делаешь, и у нас все получится. Теперь я хочу знать с достоверностью, как ты намерен вывести нас из замка, в котором сейчас все стоят на ушах. Ведь у тебя есть четкий план, не так ли?
– Время, Гессе, – напомнил фон Вегерхоф, и Курт кивнул:
– Вот именно, время; посему – давай-ка без споров и кратко.
– О, Господи, – вздохнул стриг раздраженно, вновь опустив Адельхайду на кровать, и, взяв фогта за плечо, аккуратно, но настойчиво оттолкнул его в сторону. – Хорошо, – согласился фон Вегерхоф, понизив голос. – Расскажу. В самом деле, как знать, что будет дальше, и не придется ли вам уходить без меня… В любом замке есть потайной выход – на случай осады. Здесь он в кухне, за кладовой подле очага. Есть и еще один, однако он располагается в часовне – прямо напротив нас, через залу. Не вариант.
– Как ты узнал? Только не тренди мне про время, просто ответь побыстрее.
– Прежний владелец этого замка ушел на покой от дел городских и поселился здесь же, неподалеку; скончался около полугода назад. В Ульме живет бывший начальник его стражи, который тоже уже немолод и тоже оставил службу. Человеку такой должности полагается знать о подобных вещах. Этим утром я побывал в городе, через канцлера выяснил, где он живет, и поговорил с ним.
– И на основании каких полномочий ты вынудил его раскрыть такие тайны? Ты что же это – засветил Знак?
– Показал ту сторону, где нет номера, да он и не рассматривал. Лица моего он тоже не видел и не знает, кто именно его навестил.
– И обитатель Ульма, – усомнился Курт, – вдруг вот так просто при предъявлении Знака безличным кем-то не послал этого кого-то куда-то?
– Пришлось как следует припугнуть и расписать, что будет, если я ничего от него не услышу или услышу неправду. В случае вранья с его стороны я посулил ему пристальнейшее внимание Инквизиции к его персоне; благодаря шуму, который ты поднял в городе, он в моих словах не усомнился… Итак, я ответил, – нетерпеливо оборвал стриг сам себя, снова поднимая Адельхайду на руки. – А теперь бери фон Люфтенхаймера и вперед.
Глава 28
Коридор они миновали быстро и без помех, не повстречав никого, равно как и на галерее и лестницах. Коридор второго этажа тоже был пуст и тих.
Читать бесплатно другие книги:
