Акушер-ХА! Байки Соломатина Татьяна

Pubofemoral ligament (к некоторым особенностям интракоитального шпагата)

Давным-давно, когда мой путь измерялся не в тиражах, а в шагах до приёмного покоя, жил-был на свете, как и полагается в сказках, один прекрасный юноша.

Он и правда был ничего себе. Знал, что такое «становая тяга» и чем отличается трицепс от пиццы. И была у него девушка красоты неземной – не то гимнастка, не то балерина, не то с суставно-мышечным аппаратом что-то не так. Не важно. Зато любил он её – как на заре времён. И сзади, и спереди, и сбоку в прыжке через «козла» на брусьях. А потом она в Америку укатила с родителями, поступила там посудомойкой в ресторан. И в Бостонский университет – студенткой.

Прекрасный юноша погрустил положенное под комедии Гайдая, а когда пиво закончилось, вышел за пиццей. И тут его измученную страданиями красоту заметила одна. То есть другая. Девушка. Да как стала приставать с непристойными предложениями любви, счастья и сексуального благополучия, что он от неожиданности отказать не смог. Потому что от долгого лежания в тоске на диване у него застой в малом тазу случился и мозг уже не кровоснабжался, а половые органы, напротив, как шланг под напором. Пощупал он кубики на пузе под водолазкой и принял решение завязать с пиццей, пивом и горем. Купил бутылку виски себе, шампанского – даме, презервативы на закуску, и отправились они вместе на его диван, чтобы любить друг друга отсюда и до конца текущей недели.

Но они же, мужчины, сношать могут всё. Любить – только одну. Ну, двоих-троих, если состояние Дао позволяет. А в тот день то ли Дао по студентке-посудомойке заскучал, то ли взглядами на женскую красоту они с прекрасным юношей не сошлись – неизвестно… А только говорит Дао прекрасному юноше: «Понимаешь, какая загогулина, – не хочу…» «Сам ты загогулина паршивая! Саботажник!!!» – сказал ему прекрасный юноша. Дао обиделся и совсем в норку уполз плакать сухими мужскими слезами от обиды и недопонимания.

Прекрасный юноша крикнул даме, мол, стаканы на кухне, «Война и мир» – все три тома – на полке, я щас, только душ приму!

Воду включил погромче и давай свой Дао уговаривать – и жёлтые штаны ему обещал, и кацэ сколько захочет. Приседал и хлопал себя по щекам. И даже туда-сюда Дао свой за шкирку тягал, как щенка неразумного. Но тот – ни в какую. «Ты, – отвечает, – меня не любишь! Свои интересы завсегда превыше моих ставишь! Злой ты! Уйду я от тебя, и будешь ты совсем один-одинёшенек задыхаться в темноте неопределённости! Мне, что ли, одному тут день-деньской сидеть, чтобы ты меня на свет божий извлекал только над унитазом или умывальником! А как до дела – так вообще пластиковый пакет на башку! Тоже мне – Чикаго тридцатых годов, я так и задохнуться могу, между прочим!»

Так стыдно стало прекрасному юноше перед своим Дао, что присел он на краешек унитаза, буйну голову повесил и залился слезами отчаяния.

А Дао хитрый был. Он на прекрасного юношу глянул глазом своим циклопьим и говорит: «Ладно, ладно, братец. Не горюй раньше времени. Пусть та вот, что стаканами на кухне бренчит, в шпагат сядет – я, может, и расправлю плечи. Мне, понимаешь, больше всех та студенточка, родину продавшая за гамбургер, нравилась. Подсоби моим сложным причинно-следственным связям, а я уж для тебя расстараюсь».

Прекрасный юноша, хоть и прекрасен был, как положено, но дурачок. Да не сказочный герой – а самый что ни на есть обычный дурачок: послушался своего этого… Дао.

В общем, долго сказывается, да быстро делается – присела девица в шпагат продольный. Еле-еле и не до конца. Юноша-то был действительно прекрасный, а они под заборами не валяются. Ради них иногда и на тридцать кило похудеть можно. Не сразу, конечно, а только после взятия высоты и последующего на ней закрепления.

В общем, всё у них наладилось, и Дао не только плечи расправил, а прям-таки нормы ГТО решил сдать. Прекрасный юноша пришёл в такое прекрасное расположение духа, что девицу красную взял да и растянул прямо и поперёк – то есть прямо на себе. Причём – в поперечный шпагат. Вот такой здоровый конь был!

И тут она как заорёт! А Дао-то с расправленными плечами, гордый такой, юношу с толку сбивает – мол, это ей так хорошо. Потому и орёт. Хоть узлом её вяжи – только лучше будет.

Кончила наша прекрасная незнакомка плохо.

Прямо скажем – в травматологии она кончила.

Единственное, что непонятно, зачем прекрасный юноша её сперва в гинекологию приволок. С перепугу, видимо. Мужикам всегда кажется, что у них не Дао, а просто-таки меч обоюдоострый и несоразмерно длинный и они все как на подбор вожди сексуальных революций. «Ха-ха!» три раза. Связка у неё порвалась об бицепсы прекрасного юноши неразумного через шпагат неуместно-поперечный. Вот та самая, что в названии этой байки фигурирует.

Ну, мы с приглашённым из главного корпуса травматологом дело на контроль взяли, конечно. И коньячку хлопнули. За «хлопок одной ладони», разумеется.

А прекрасный юноша даме апельсины носил в травматологическое отделение.

Я бы, конечно, и рада вам сказать, что они женились долго и жили счастливо, но увы. Потому что хоть девица и оправилась и прекрасный юноша не стал менее прекрасным, да только Дао как её видел – так в ужасе прятался. Никакие посулы и посылы не помогали. Такая вот история.

* * *

Берегите pubofemoral ligament. И Дао, если всё при вас, конечно. Не путайте фитнес с Камасутрой. И с любимыми не расставайтесь!

Тяга к жизни

Поздним-поздним вечером, когда я ещё не была писателем, а трудилась в многопрофильной больнице акушером-гинекологом, мне позвонила некая дама, мол, «от Мариванны, которая вторая жена Петрастепаныча, а первая его у вас рожала, ну помните?» И сказала, что у неё срочная проблема. Потому что завтра из дальних странствий возвращается муж, а у неё какое-то перепелиное яйцо висит в том самом месте, как раз необыкновенно важном для подобных встреч.

Пришла. Я её в приёме осмотрела. Да, обычная такая себе киста бартолиниевой железы хэзэ природы (а про себя-то думаю, что гонорейной). Я ей – пятое-десятое, приходите завтра, бакпосев, то да сё. И тут она достаёт из кошелька такое количество аргументов, что я дрогнула. «Это ж, – думаю, – пятнадцать минут работы скальпелем и иглодержателем – и моё жалованье за двенадцать месяцев беспорочной службы». Даже Гиппократ не устоял бы. Тем более он сам и говорил: «Деньги вперёд». Это потом в Присяге советского врача всё извратили.

Утихомиривая по дороге остатки лекарской совести, я вяло отнекиваюсь, де, ну, сделаю я вам сейчас, а завтра-то – ещё низя, потому что бо-бо. Так, может, всё-таки… Она меня перебивает с непреклонной решимостью: «Делайте! Там разберёмся!» Рисковая такая тётка. Обаятельная – сил нет. Я обычно женщин как класс не замечаю. И мужику-то харизму ой какой длины надо иметь, чтобы моё внимание обратить. А тут прям ну влюбилась. Сил нет какая очаровательная женщина, хоть и при кисте.

Потащила я её в главный корпус в ургентную смотровую. С собой – набор инструментов металлических, материалов шовных и акушерку, в боях проверенную, чтобы патроны подносила и не настучала никому.

Всё быстренько под инфильтрационной анестезией состряпали. Я пациентке говорю:

– Может, я тебя в какую-нибудь палату уложу? Полежишь часок-другой, потом такси вызовем, чтобы всё путём.

Она подскочила – вся хохочет:

– Да что вы, что вы! Мне так прекрасно без этого яйца, что я прямо вся цвету и пахну! Спасибо, доктор, я пойду, хотя тоже вся в вас уже влюблённая!

И ускакала.

Спустя полчаса я курю на ступеньках приёма родильного дома. И вижу картину, от которой мои надпочечники начинают провоцировать развитие феохромоцитомы. Тётку эту, всю из себя такую-разэдакую, два здоровенных амбала под ручки ведут прямо ко мне. Она белая-белая, как хлорка в порошковом состоянии. В руках пакет. А из пакета торчит горлышко бутылки абсента.

Она решила, что за такую вот мою любовь и красоту ООНовского гранта, что она мне налом отвалила, – мало. И вместо цветов – бутылку захотела мне вручить. Причём – немедленно. Не любила откладывать. А уж от симпатии ко мне, внезапно её посетившей, или от страхов и треволнений, внезапно догнавших, коллапс у неё маленько приключился – мне неведомо.

Мы ей по вене коктейля животворящего со всякой глюкозой и аскорбинкой вкололи.

– Лежи! – говорю. – Полчаса, родная! И чтобы без никаких!

Она мне:

– Некогда мне здесь разлёживаться. Потому что завтра муж из дальних странствий возвращается, и я пока имею ещё возможность вспомнить всё лучшее. Муж у меня, конечно же, самый прекрасный, но лучшее тоже со счетов сбрасывать нельзя!

Она этих амбалов, что её за белы рученьки привели, когда у неё «точка сборки» сместилась, ещё по дороге в супермаркет, как выяснилось, «склеила». Они уже все в ресторан собирались. Вот это жажда жизни! Вот это воля к победе!

А вы ноете всю дорогу. То у вас зуб болит, то кризис творческий, то лизис мозга.

Take it easy! Не хворайте.

* * *

Да-да-да. И этиологическую, и патогенетическую, и симптоматическую терапию я ей назначила. То, что она антибиотики собиралась шампанским запивать, – так это проблемы её печени, а не моих надпочечников. Хотя все проблемы, на самом деле, в голове. Хоть у Гиппократа спросите – он подтвердит.

Вибратор-насильник

В те времена, когда «давным-давно» ещё было помоложе, я работала акушером-гинекологом. И не просто акушером-гинекологом, а и.о. зав. обсервационным отделением со всеми его двумя этажами, изоляторами, родильно-операционным блоком, коридорами и туалетами. Такой должности я добилась в достаточно раннем возрасте множеством высокопоставленных любовников, коварными интригами и умением идти по головам в сапогах с коваными набойками. А также малой толикой таланта, трудоспособности и умения не только скальпель в руках держать правильно, но и бесконечной усидчивостью, устойчивостью и способностью держать удар.

Руководителем я была хреновым – не знала, что кадры решают всё, кроме решения проблем кадров. Потом научилась быть жёсткой, как ботинок в комедии Чаплина, и меня не мог съесть даже самый голодный патологоанатом. Но к концу первого месяца «иовства» я была на грани истерики от переутомления. Слава богу, роддом, в свою очередь, был на грани закрытия на помывку и впереди брезжил так необходимый мне отдых. Правда, хотелось ещё и денег на оный. А их-то как раз и не было. Потому что заработанное на «богатых» я щедрой рукой тратила на медикаменты для «бедных»: когда твоя задница ближе к возмездию – она куда как ответственнее сжимается. Кстати, рекомендую: всех недовольных своими заведующими – хотя бы на недельку в их шкуры.

Начмед моя была хоть и злая, но с просветлениями (об участи их «шкур» вообще умолчим). Поэтому говорит она мне как-то:

– На хрена тебе отпуск? Иди, мать, дежурантом в гинекологию на время закрытия роддома. Отдохнёшь да и материальное положение поправишь.

Я хоть в гинекологии и не очень – «доктор права», «доктор лева», – но от удивления согласилась.

Долго ли, коротко ли, лежу себе на первом дежурстве – балдею. Серьёзных больных их собственные лечащие врачи и заведующий обошли туда-сюда, назначили то-сё. Интерна на вечерний обход отправила, а сама – в дежурку.

Дежурка в гинекологии роскошная. И тебе койка не такая поюзанная, как в роддоме. И тебе диванчик, креслица. Телевизор на стене висит. Коньяк в шкафу стоит. Книг – полная библиотека. Благодать!

Я себе коньяку рюмку – буль-буль-буль, книжку «Гинекологическая эндокринология» – хвать, пульт – тык! – в койку – прыг! И балдею.

По телевизору в какой-то Святой Барбаре про сиси каждые пять минут вопят, я себе в книжке про писи и гипофиз читаю, коньячок потягиваю. Чуть не забыла – в гинекологической дежурке МОЖНО БЫЛО КУРИТЬ!!! «Всё, – думаю, – я померла и в раю, минуя святого Петра. По блату!»

Про науку о женских железах внутренней секреции читать – оно круче всякого снотворного. Да и отвыкла потому что. Я ж последнее время в том «давным-давне» ничего, кроме МКБ десятого пересмотра, историй родов, их же журналов, операционных протоколов, рецензий и жалоб на себя любимую от коллектива и пациенток, не читала. А тут – «гипоталамус», «тропные гормоны», «органы-мишени» – музыка сфер! Ноктюрн! Колыбельная… Я и уснула.

Но тут телефон звонит. Я сразу поняла, что святой Пётр очухался и сейчас дело заведёт за несвоевременную оплату райских коммунальных счетов!

Угадала! Приёмное: «К нам просим!»

Я так жалостливо оглядела коечку, коньячок, сиси в телевизоре, книгу и говорю в трубку:

– Если вам бабушку от дедушки отличить или другую какую запись – я интерна пришлю. Если апоплексия яичника с деньгами – зовите дежурного хирурга: он сын начмеда по терапии, его не вдуют, да и в не изменённом беременностью брюхе он лучше меня разбирается.

– Нет, – отвечают. – Ты иди. Тут тётку подруга привезла. Из тётки кровища льёт из причинного места, а она нас всех властно на хер посылает. «С кем-то одним, – говорит, – дело иметь буду! С гинекологом, а вы вон пошли все!»

– Так на фиг её! Правила ей озвучьте про закон и порядок и должностные обязанности доктора приёмного! – мнутся по ту сторону изобретения Белла.

«Ну, – думаю, – понятно. Денег дали. А я что, не человек? Пойду, что ли, на помаду нарукотворничаю».

И пошла.

Поступившая вся такая – раскудрить её в качель через медный купорос. Упакованная, как реклама бутика на Пятой авеню. И перегаром вискарно-коньячным прёт. Свежим. И стесняется так… нагло. Я особо вопросов задавать не стала – на кресло уложила, в зеркалах смотрю. А там – э-э-э… такая скальпированная рана задней стенки влагалища. И кто её знает – с прободением или без? Какой там зонд! Ей туда два пальца не засунешь – так орёт. К тому же эти «гинекологические» влагалища ой как от «акушерских» отличаются.

А на вопросы по ходу она не отвечает. Фамилию сказала. Возраст там. И – молчок! Надменно смотрит свысока, как партизан на допросе.

Я анестезиолога позвала. Больше для форсу. И хирурга – а фиг ли мне одной не спать. И уролога – на всякий случай. «Конвульсиум» у нас. Анестезиолог ей «сыворотку правды» ввел аэрозольно – чтобы мы «недра» без помех изучили, – она и выдала историю.

Муж у неё давно в загранице. А ей надо. И у неё вибратор. Она днём с мужем по телефону поругалась за что-то там. Одна-одинёшенька в дым набралась, и захотелось ей любви и особенно ласки так, что аж глаза на лоб. Она и вставила себе человеколюбивое изобретение для одиноких дам. И уснула. Я уж не знаю, что там за мегамодель была и какой в ней «дюрасел» стоял, только проснулась она от жуткой боли. Хвать рефлекторно рукой – да как испугается, да как заорёт! Пальцы-то окровавленные. И больно. В «Скорую» ей звонить стыдно было – она подруге.

Спасли, конечно. Куда деваться? Кодекс Айболита.

Так вот, дорогие дамы. Или пьянка – или секс. А если и то и другое, то не в дым или с живым, поступательно уменьшающимся по мере вашего засыпания, penis vulgaris.

Всем крепкого психического и полового здоровья.

Про болт

Давным-давно, когда некоторые из вас ещё ели жидкую кашу из бутылочки, я работала в большой многопрофильной больнице. О чём я вам только не рассказывала – и о подвалах, и об оперблоке. И о приёме, и об отделении урологии.

А вот о случае в отделении нейрохирургии – не рассказывала.

Так вот…

Жил-был на свете дядька. До сорока лет дожил – ничем таким особенным не хворал. Сопли, лёгкое похмелье – всё как у всех.

И вдруг у него голова начала болеть. Он вроде никаким слишком уж интеллектуальным трудом не занимался – всё больше лопатой размахивал или стамеской. А голова начала болеть совершенно аристократически – с утра до ночи, а в тёмное время суток – вообще кранты. Боль ничем не купируется, от запахов и звуков тошнить начало, как беременную курсистку. Анамнез собрали – всё нормально. Не был, не привлекался, в рядах Советской армии служил, но где-то ближе к кухне. Никаких травм. Никогда. Никаких боевых действий и близко. В рядах СА получил царапины только от засаленного тупого ножа в хлеборезке.

В общем, туда-сюда, анализы и, естественно, рентген.

А в черепе – болт. Где-то примерно рядом с мозжечком.

Первым сильно удивился рентгенолог. Переснял.

Болт!

Потом сильно удивился нейрохирург.

Вместе с рентгенологом сделали рентгеноскопию.

Болт. Как есть.

Стали его подробнее на предмет анамнеза пытать. Нет в анамнезе никакого болта. До беспамятства не пил, в лужах крови не просыпался.

Заведующий нейрохирургией был дядька вдумчивый. Он этому болтоголовому говорит:

– Мамка у тебя есть?

– Ага.

– Ну, тащи её сюда.

Пришла мамка. Бодрая такая, годков шестидесяти плюс-минус.

Стали мамку пытать, мол, что, где, когда…

– Да нет, – говорит мамка – всё нормально. Никаких травм. Даже рук и ног не ломал. Порядочные дети – те хоть с берёз падали или с великов, а этот – как заговорённый – ни разу ничего серьёзного, не считая клизмы после пяти банок варенья из грецких орехов. Хотя нет, постойте. Было один раз. Ну да! Вовка соседский ещё в ожоговом лежал, а у Лёшки что-то с глазом было – по сей день плохо видит. А мой пришёл, царапинку на затылке я ему зелёнкой помазала. Да и спать уложила. И всех делов. Говорю ж – заговорённый.

В общем, в детстве наш болтоголовый и компания соседских детишек в возрасте от шести до двенадцати лет что-то там взрывали в костре. И уж не знаю, в какой он рубашке родился, но через форамен окципиталис магнум – большое затылочное отверстие (можете у себя, прямо над шеей – сразу там, где голова у вас сзади начинается – пощупать) – ему этот болт в башку влетел и засел там. И через тридцать с лишним лет он впервые узнал о такой радости. За пределы СССР/СНГ не выезжал, с металлоискателями и пограничным рентгеном дела не имел.

Прооперировали. Выписали. Головные боли вроде прошли. Дальнейшая его судьба мне неизвестна. Точнее ничего не могу сказать, ибо я не нейрохирург. В голове, конечно, много так называемых «мёртвых» зон – это я помню. Только мне всё-таки интересно – почему никакой клиники не было в детстве, в подростковом возрасте – то есть в период интенсивного роста. Чего этот болт там «миграцию» начал аж под сорок? Тёмное это дело – человеческий организм. А вы: «Доктор, вы же должны знать, почему у меня вот так?»… Да потому что!

Вот ещё что подумалось – а призывная комиссия что, только энурезом и плоскостопием интересуется, да?

Про сиськи

Давным-давно, когда груди Памелы Андерсон ещё не были столь удручающе ненатуральными, я работала акушером-гинекологом в огромной многопрофильной больнице, где, к слову, было даже отделение пластической хирургии.

Отделение это предназначалось не столько для целей косметических и эстетических, сколько воссоздающих благообразие после форс-мажоров, случающихся на нашем скользком жизненном пути при отсутствии навыков обращения со спичками, умения тормозить двигателем на льду и наличия перманентного желания на большой скорости входить в закрытые русские повороты.

Но врачи, как вы помните, не все философы, и не все подобны богам, поэтому едят как обыкновенные люди, и, что характерно, на кассах у них почему-то требуют денег, хоть ты и предъявляешь феям супермаркетов удостоверение врача огромной многопрофильной больницы.

Ну, и пластические кудесники тоже хотели есть и даже одеваться, потому что в наших краях иногда температура вовсе не эдемская, а голым ходить – арестуют за нарушение общественного порядка. Поэтому они, эти пластические хирурги, делали сиськи, носы и даже губы.

Трансплантологи ещё круче хотели есть, особенно когда очередной законопроект и куча подзаконных актов накрыли медным тазом всяческие пересадки. Поэтому я не буду вам тут рассказывать, что в операционной трансплантологии, бывало, и панариции вскрывали, и даже уши доберманам купировали.

Потому что мы тут о самом прекрасном. То есть о сиськах.

Желающие были всякие разные. Однажды, например, пришла очень хорошенькая женщина-слоник. Из серии «пингвин – гвинпин – пингвин – гвинпин» – как её ни верти, кругленькая, хорошенькая, сил нет никаких. Жопа – корма океанического лайнера, сиськи – пятый номер. А муж ейный «хочет маленькие».

Уж как её кудесник-хирург уговаривал! Мол, ну разденьтесь догола! Она с радостью раздевалась. Мол, ну подойдите к зеркалу! Подходила. Ну, посмотрите! Пока – относительная гармония. А отрежь я вам сиськи, и чего? Ну, вот прикройте их руками, прикройте! Она, что правда, не прикрывала. Не потому, что эксгибиционистка, а потому, что не прикрывались они руками ни в какую. В общем, даже за деньги не согласился. Посоветовал похудеть килограммов на пятьдесят, тогда, мол, и сиськи пройдут. Что дальше с дамой было – не знаю, врать не буду. Потому что история моя о другой пациентке.

Даме, прекрасной, что та Шэрон Стоун в молодости. Высокая, стройная, узкобедрая, широкоплечая, и сиськи, как положено, – полуторный.

А она хотела, чтобы пятый. Ну ладно, хотя бы четвёртый.

Доктор только на третий согласился. Сказал, что больший апгрейд противоречит его чувству прекрасного. Противоречит настолько, что он бы и третий не делал, а прямо с этим вот прекрасным полуторным прямо в смотровой и полюбил бы. Но хозяин – барин. Нате вам, барышня, третий и валите уже отсель, потому что «с бабами на работе» – это не то же самое, что «бабы – работа». Валите на хрен. На чужой. Потому что мой встал на профилактику после того, как я вас познал в разрезе.

Барышня, к слову сказать, на передок по жизни была слаба. Мужем любима и небросаема, но лупил он её регулярно. Я лично мужика понять могу, потому что если ты являешься в пять часов утра, от тебя несёт односолодовым виски и дорогим мужским одеколоном, то мало кто поверит в версию о читальном зале библиотеки, в котором тебя по неосмотрительности запер подлец-вахтёр. К тому же знаю я эти читальные залы – сколько раз в Ленинке то цветочек пыталась свистнуть, то рукопись какую – фиг. Там эти тётки – чистые церберы. Во всяком случае меня из залов читальных всегда выгоняли вовремя.

Извините, отвлеклась.

В общем, пошла наша красавица по жизни уже с третьим симпатичным номером, и жить бы ей спокойно, а она опять «в библиотеку».

А после «библиотеки» – к хирургу. С одной перекошенной грудью. Правая – стоячая такая, красивая. А левая – дохлым лебедем на пруду колышется.

– Чего это такое? – вопрошает эскулап.

– Да я из библиотеки вернулась в три часа ночи, а он взял и гимнастической палкой меня треснул ни за что ни про что, не глядя куда! – рыдает красавица у доктора на мужественной, собственноручно безо всякой хирургии подкачанной волосатой груди.

Имплант у неё лопнул. Это же давным-давно. Не так всё совершенно ещё было в деле эстетической хирургии. Так что доктор силикон этот изо всех пазух и фасций выгребал. А силикон он, девушки, что? Канцероген. Это так, если вы не знали. Да и с соей не всё чисто… В общем, когда вас пластический хирург от чего-то отговаривает – прислушайтесь. Если он себя денег добровольно лишает, значит, это кому-нибудь нужно. Догадайтесь – кому.

Укрепление целомудрия

Когда врачи ещё могли безнаказанно издеваться над пациентами, вымогать колоссальные бабки и ездили все поголовно в булочную на «Бентли», я работала акушером-гинекологом много-много-многопрофильной больницы. Больница была клинической базой множества кафедр, как и любая мало-мальски пристойная больница. И на тучных нивах сего богоугодного (тогда) заведения паслось множество доцентов. Среди них были даже мало-мальски пристойные клиницисты. Опять же тогда. И вот однажды один из таких доцентов кафедры акушерства и гинекологии вошёл в ординаторскую и ненормальным голосом сказал:

– Она пришла в третий раз!!! – и закурил прямо в раскрытое окно.

– Опять?!!! – хором спросили мы и жадно вдохнули дым. Что позволено Юрию Павловичу, не позволено простым смертным ординаторам, даже старшим. И не потому, что он доцент, а потому, что Клиницист. Доцентов много, а Юрий Павлович такой один.

– Прикиньте! – поднял он левую бровь, прикурив вторую длинную от первой короткой.

– Но…

– Да-да. И я снова спросил: «Зачем?!!»

– А она? – мы исходили на любопытство.

– Смотрит на меня коровьими глазами и мычит: «Так надо, доктор!»

– А вы?

– Не надо! – говорю этой дуре. – Да и не из чего уже, милая вы моя.

– А она?

– Стесняется и краснеет. Маков цвет на закате, ёпт!

– А вы?

– Сказал, что только долгосрочную. А это куда дольше и стоит больше, потому что морока. И ещё сказал, что имею подозрение на непорядок у неё в голове и потому оперировать отказываюсь без заключения психиатра.

– А она?

– Справку мне от психиатрического консилиума в солидном составе из сумочки вытащила. Мол, нормальная на всю голову. Бланк Кащенко. Подписи – именитее некуда. Две печати.

– А вы?

– Столько заломил, думал, как ветром сдует!

– А она?

– Пачку мне от лучших дизайнеров дензнаков из сумочки вытащила.

– А вы?

– Я – человек слабой воли. Долго от денег отказываться не могу. Госпитализирую на хер! Ох, не завидую я тому джигиту, что будет таранить возведённый мной редут.

Юрий Павлович выкинул третий окурок в окно на головы беспечных прохожан и покинул прокуренное не нами помещение ординаторской. Естественно, через две минуты материализовался начмед – и мы получили по самое не балуй за курение в ординаторской. В отместку мы потом пришли в дежурку гинекологии и накурили у Юрия Павловича так, что можно было вешать колун, топор, дрель, скальпель и прочие травматологические оперативные инструменты. Юрий Павлович нисколько не был травмирован и чувствовал себя в этом дыму куда лучше, чем знаменитый ёжик в не менее знаменитом тумане. Доцент даже лошадку не звал. У Юрия Павловича была такая хирургическая интуиция, что он куда более мелкие анатомические образования в куда более плотных и тёмных средах находил. Гений оперативной гинекологии!

Мы все под разной степени благовидности предлогами ходили в отдельную палату поглазеть на невысокую стильную пышку сильно за тридцать, третий раз выходящую замуж за очередное лицо не то кавказской, не то арабской национальности. (Первый неверный русский её не удовлетворил, и она решила быть верной мусульманам до последнего.) А потом – пару раз всей толпой в оперблок, дабы причаститься воочию таинству долгосрочной гименопластики.

Гименопластика – операция, проводимая с целью восстановления целостности девственной плевы. Кратковременная используется в том случае, когда необходимый результат требуется в течение ближайших 7–10 дней. В этом случае участки девственной плевы просто сшиваются между собой. Операция проводится как под местной, так и под общей анестезией. Полноценного заживления, как правило, не происходит, поэтому результат недолговечный. Долгосрочная гименопластика предполагает восстановление целостности девственной плевы за счёт тканей входа во влагалище. Эта операция более сложна по методике, но гарантирует восстановление целостности девственной плевы на неограниченный срок.

«Больше никогда!»

Красноярской МУЗ ГКБ № 20

Не так уж и давным-давно в масштабах вечности, когда я всё ещё работала врачом акушером-гинекологом, отечественные женщины отвоевали своё право мучить мужей не только на кухне, в постели и в ИКЕА, а ещё и в родильном зале. А мужья – они же пока всё больше мужчины. А мужчины у нас в стране большей частью какие? Пьющие? Нет! Мужчины у нас кто/что, лишний рот в семье/надиванная приставка к телевизору? Отнюдь! Все русские мужчины могучие, как Илья Муромец, вдумчивые, как Добрыня Никитич, и нежные, как Алёша Попович. И душа у них – по-медицинскому «психо» – трепетная-трепетная, ранимая-ранимая. Не то что у баб – жестокая и безжалостная.

И вот одна такая жестокая и безжалостная баба притащилась на роды с божьим одуванчиком мужского пола под мышкой. Говорила она густым таким басом – даже не говорила, а вещала. А он – шептал драматическим тенором. Странная была парочка, ну да бумаги все в порядке, анализы-мазки и в кассу родильного дома за «партнёрские роды» внесено. Добро пожаловать и после не жалуйтесь!

Санитарка его, родимого, в пижаму и халатик нарядила, шапочку и маску выдала и по самые уши-глаза натянуть велела. А моющиеся тапочки у него с собой были. Правда, акушерка всё равно бахилы наказала надеть. И правильно. Иди знай, когда там он эти моющиеся тапочки последний раз мыл. Бахилы не страшные выдали, а блатные – те, что сейчас в любом автомате при бассейнах за десять рублей купить можно, а в частных стоматологических кабинетах так просто у входа – забесплатно как бы (хотя всё в прайс работ по армированию ротовой полости входит). В общем, славный мужичонка, тихий и послушный.

У бабы – извините, тут это слово в позитивном контексте используется, потому что она была такая баба-баба: кровь с молоком, круп, как у элитного тяжеловоза, таз, как у моделей скульпторов-монументалистов, – всё нормально развивалось. Сперва схватки лёгонькие были – так она только постанывала и своего партнёра субтильного давила, как Никита Кожемяка звериные шкуры. Он синел и, казалось, вот-вот треснет по шву.

– Ты иди покури, родной! – ласково сказала ему санитарка.

– А можно? – спросил он тихо-тихо.

– На улице всё можно.

– Не пущу-у-у! – завыла баба и давай его ещё сильнее давить.

В общем, то да сё – и за собой его по родзалу она мотыляла, и стены им обстукивала, и на пояснице он ей ритмические рисунки отбивал. Как-то он даже сознание потерял. У бабы схватка прошла, она его белую-белую рученьку из своей лапищи выпустила – он и упал, где стоял, даже не пискнул. Вторая акушерка ему давление измерила – 90/60 мм рт. ст. Нашатырь – под нос, по вене – глюкозу с аскорбинкой, в соседнюю предродовую пустующую уложили отдохнуть. Свет выключили. Через час баба его оттуда выдернула и снова-здорово давай мучить.

– Как же ты её окучил-то, милый? – посочувствовала сердобольная санитарка, глядя, как баба его за собой таскает, как воздушный шарик на ниточке.

– Ой, что вы понимаете?! – грозно рявкнула наша подопечная в ответ.

– Может, домой его отправим? – спросила меня акушерка.

– Иди у роженицы спрашивай, – отмахнулась я. – Мне жизнь дороже.

Она и пошла. А та ей в ответ:

– Не пущу-у-у!

Астеник-то наш совсем уже обалдевший от запахов, стука кардиотокографа и завываний своей жены. Буквально дар речи потерял (хотя и прежде он у него не сильно присутствовал). И цвет лица. Если сначала ещё что-то там спрашивал редко-редко своим томным голосочком с придыханиями и алел как маков цвет, то ближе к потужному периоду совсем умолк и позеленел. А потом и вовсе землистый стал. Санитарка ему лоток дала персональный, если вдруг тошнить нестерпимо начнёт. Его. А баба тем временем:

– Бу-бу-бу! Бу-бу-бу-бу-бу! Бу-у-у-у-у-У-У-У-У-У!!!

И за собой таскает туда-сюда. Смешно, с одной стороны. С другой – жалко. А с третьей – хорошо, что в мужа бубнит и орёт, а не в нас. Мол, больше никогда и ни за что… Зря, по-моему, бубнила. Он уже и сам никогда и ни за что. Потому что нечем уже. Всё она ему об стены нашего родильного зала отбила.

В общем, часов через восемь его мучений (у бабы-то всё как раз отлично – и динамика раскрытия, и продвижение предлежащей части, и сердцебиение плода: как по каноническому акушерству положено) пошли мы на рахмановку укладываться. С этими уложениями-положениями у монументальных баб всегда тяжелее, чем у спортивных и тощеньких. Спортивные – сами как-то взлетают, почти без посторонней помощи – так только, руку для проформы подставить и объяснить, что на голову рождающегося не садиться, а на свой бочок – и сразу на спинку. Тоже свою. Ножки – сюда и отталкиваться до упора, ручками – схватиться и тянуть на себя, как бурлаки баржу. Тощеньких – санитарка сама закинуть может. А вот монументальные… Всего у них богато и могуче, а нас в родзале только четверо, муж не в счёт. Тем более, как только мы её на ложе водрузили, так и опять его не досчитались: прямо на кафель прилёг отдохнуть. Видимо, впервые при ярком-ярком свете наших больничных ламп свою бабу во всех деталях рассмотрел и был потрясён. Это нам-то не привыкать к обилию складок, пигментированных потёртостей и замшелых опрелостей. А может, лицезрением мокрого чубчика прорезающейся головки наследника был шокирован. Или просто совокупный избыток радостных событий – не знаю. В общем, лёг на кафель и лежит. Первая акушерка его аккуратно ногой подвинула – и сама к станку. Как-то не до мужа этого несчастного стало, потому что баба потугу передохнула, вдогонку надуться не успела, а голова уже прорезалась, а мамка вместо того, чтобы дуться, завывает «НЕ-МОГУ-У-У-У!!!» Я Шаляпина, конечно, только на пластинках слушала. В старых записях, со скрипами и без акустики лучших оперных театров. Но думаю, что вживую он именно так и пел. Красиво. В общем, классика жанра: дуться не могу, а басом завывать про «не могу» – могу как с добрым утром.

Муж с пола исчез – я краем глаза отметила, пока отсос включала. Родили мы. Младенчик порозовел, баба уже счастливым басом про уси-пуси стала что-то щебетать (вы можете представить себе такой вот текст: «Ой зез ты моя клохотулечька, мамин кот, ыгы-гы-гы-гы-ы-ы, моё солныско, ыгы-гы-гы-гы-ы-ы-ы, сястя мамина-а-а-а…» – хорошим таким могучим басом? Раневская бы обзавидовалась).

– Ыгы-гыгыгыгы-ы-ы-ы, клохотулецька… – и оттуда, сверху, в промежность пытается заглянуть через возвышающееся, хотя и слегка опавшее пузо, – а где нас папоцька? Кто зе нам пуповину пелелезет?

– Я! – рявкнула акушерка. И правда перерезала.

– А где этот мудак?! – взревела наша баба. Да так, что у нас чуть окна не повылетали, а биксы ещё с полчаса звенели. – Какого я его сюда потащила?! Сам же хотел пуповину перерезать, козё-о-ол!!!

– Ну, знаешь! – хором сказали ей мы. – Тут или за тобой с младенцем, или за ним следить.

У бабы настроение немного ухудшилось, но когда ей пупса на живот положили, она про мужа и забыла. Ненадолго.

В общем, пока суть да дело, послед отошёл, родовые пути осмотрели – она охала-ахала, на каталку переложили, в кровать отвезли, обработанного укутанного хорошенького поросёночка рядом подложили – про мужа никто и не вспоминал. Но тут наша санитарка и говорит:

– Девки, а и правда, где её мудак? Я в приёмное сбегала, думала, воздухом подышать отполз, – так нет его там.

Бегали-бегали, спрашивали-спрашивали. Нет мужичонки. Как сквозь землю…

Через час менты привезли. Как был – в пижаме, в халате, в шапочке, в маске и в обрывках целлофановых бахил на моющихся тапочках.

– Вот, – говорят нам. – Остановили гражданина. Странный уж очень на вид. Шёл, не разбирая дороги, как Андрей Миронов в «Бриллиантовой руке» по волнорезу. Документы попросили предъявить – нет документов. Принюхались – не пьяный. Судя по зрачкам – не обколотый. Но неконтактный. Хотели в психушку свезти. А он вдруг как запищит: «Не дуйся, не дуйся! Дыши! Дыши пока. Слышишь, Света? Света, не дуйся! Пока не дуйся. Будешь дуться, когда скажем! Света! Дыши! Во-о-от та-а-к, на бочок, а теперь ножки… Не дуйся, дура!.. Ножки сюда-а-а, ручками за эти шту-у-чки… Ой, все вы говорите, что больше никогда…» – ну, мы так прикинули, что от вас сбежал. Тут поблизости Светам дуться больше негде.

Хорошие мужичку милиционеры попались. Да и баба неплохая. Разок-другой прошлась по нему матерно, он в себя и пришёл. И хорошо. Не то мы уже сами хотели в психиатрическую звонить.

Поклялся ей всем на свете, что во второй раз обязательно пуповину перережет.

Потом даже всей смене извинения принёс, цветы и шампанское. И тихо-тихо сказал, что, во-первых, ничего не помнит с того момента, как «в ту комнату пошли», до того «как снова здесь оказался», и что, во-вторых: БОЛЬШЕ НИКОГДА!

Мы так и не поняли, что именно он имел в виду?

Коньяк

Насчёт «мазали» – я помню. Чем-то мазали. Щипало-холодило. Даже полегчало немного. Потом – «тужься!» Бульк – и живот свободный. Потом одрябшее брюхо в горсть, вцепившись в глаза поверх маски. И команда – «тужься ещё раз!» Бдмыльк – послед родился.

Лена

В те стародавние времена, когда мой паспорт показывал на десять лет меньше, я трудилась изо всех моих молодых сил в родильном доме, входящем в состав многопрофильной клинической больницы.

У меня были друзья и не на рабочем месте, хотя виделась я с ними редко. С одной подругой не виделась давным-давно. На её свадьбе. Где-то восемь календарных месяцев назад. Видеться не виделась, а по телефону общалась регулярно. Потому что подруга была беременна ещё на свадьбе. Познакомились мы с ней в alma mater благодаря её брату. Брат учился на лечебном факультете, а Лена – на стоматологическом. Но, в отличие от Милочки, Лена не была ни гламурна, ни высокомерна, ни чрезмерно истерична. Она была красива, умна и мнительна ровно настолько, насколько может быть мнительная красивая и умная беременная. То есть – намного.

Лет ей было уже тридцать. Или ещё. В общем, это с какой точки зрения посмотреть. Как по мне – так ещё. Как по МКБ десятого пересмотра – так уже. Для первых родов. Лена об этом смутно догадывалась, но особо не тревожилась. Она качественно чинила людям зубы и в органы, не сопредельные с ротовой полостью, особо не лезла ни руками, ни советами. И правильно делала. Родов, впрочем, она опасалась. Не столько из-за возраста, сколько из-за огромного количества родственников-врачей до седьмого колена по вертикали и до седьмой воды на киселе по горизонтали. Мама у неё была педиатр, папа – гастрохирург, брат – уролог, дядя – терапевт, двоюродный брат – психиатр. И все давали ей советы и предлагали помощь. Находили угрожающие симптомы и делали неблагоприятные прогнозы. То есть всё, как положено в узком семейном кругу.

У Лены хватило ума забить болт на советы родни, пригрозив им отлучением от бормашины, и госпитализироваться ко мне. Но её папенька не дремали-с. Они-с позвонили нашему начмеду и попросили взять дело «на контроль».

Начмед начала рьяно осуществлять контроль с того, что с порога палаты, не осмотрев, не выслушав и не изучив, заявила Лене, что та – уже «перезрелая груша» и дело, скорее всего, закончится кесаревым сечением. Моя подруга не была настроена на подобный исход дела, а за «перезрелую грушу» вообще оскорбилась до глубины души и весь день ворчала. И тут я не могла её не понять. Успокоив, что, мол, хорошо, что падалицей не назвали, а то наша начмед очень даже может, я изрекла глубокомысленную сентенцию про то, что утро вечера мудренее, не печалься, Алёнушка, нет такой лягушачьей шкурки, что в доменной печи не горит. Наутро начмед, осмотрев Лену на кресле и скептически нахмуря брови, изрекла, глядя на перчатку:

– Ткани регидные, Татьяна Юрьевна, скорее всего, будем оперировать!

– Может, дородовую подготовку назначим для начала, Светлана Петровна?

– Ну, попробуйте пару дней, хотя при таких регидных тканях… Сколько абортов сделала? – обратилась начмед к моей угнетённой такими речами подруге.

– Пять! – злобно буркнула она и добавила умоляющим голосом: – Мини.

– Вот! Пять абортов, ригидные ткани, шейка длинная и закрыта напрочь! О каких родах через естественные родовые пути может идти речь! – не успокаивалась неугомонная начмед, не обращая внимания на помрачневшую до предгрозового состояния Лену.

– Светлана Петровна, предполагаемый срок родов ещё только через неделю, давайте не будем ничего планировать. Пусть его пока идёт, как идёт, – пошла я на смертельный риск, заявив такое начмеду при интернах и акушерке. Дело в том, что по щекам моей беременной подруги уже покатилась первая слеза.

– Сердцебиение ещё не страдает? – строго воззрилась на меня начмед из-под очков. Лена схватилась за сердце.

– Не страдает и страдать не собирается! – рявкнула я, протянув историю Светлане Петровне: не верите своим и моим ушам – вот есть запись кардиотокограммы!

– Ладно! Надеюсь, успеем! – вошла в раж начмед. – Сегодня вечером я уезжаю на конференцию. В пятницу вернусь – и прооперируем! Планируйте на пятницу, Татьяна Юрьевна! Очень ответственная девочка, тем более её папа звонил – мне не нужны неприятности! А Лене, надеюсь, нужен здоровый ребёнок!

Я не буду вам рассказывать, что Лена говорила папе по телефону, – это не для слабых ушей, не смотри, что она стоматолог-терапевт, а не челюстно-лицевой хирург. Благими намерениями, дорогие мои, благими намерениями… Сами знаете, что и куда вымощено.

Разобравшись с текущими делами, я пришла к Лене в палату. Она сидела на кровати и смотрела в одну точку. Одной точкой была литровая бутылка прекрасного коньяка, которой её снабдил супруг при госпитализации с целью протирать соски. Ну да, на протирку сосков меньше, чем пятизвёздочного литра, никак не хватит. Это вам любой разумный человек подтвердит.