Акушер-ХА! Байки Соломатина Татьяна

Национальные особенности заживления

Давным-давно, когда из нанотехнологических кремов с липосомами был только рыбий жир, я работала в обсервационном отделении родильного дома. Туда поступали не только дамы с лазерной эпиляцией, но и лохматые во всех смыслах и местах цыганки. Они не только не знали результаты тестов на ВИЧ и РВ, не только как пишется отчество «Элиазаровна», не только многого чего другого, но и сколько им, родимым, лет и который нынче год от Рождества Христова. В принципе, никто толком не знает, сколько там лет от того Рождества – все календари условны. В принципе, никто из женщин толком не может озвучить свой биологический возраст – срабатывает эволюционный защитный механизм. Действительно, во многих знаниях многие печали, поэтому, как говорится, и Нагваль бы нам всем навстречу, но… Дело в том, что история родов – документ не столько и не только исторический и сатирический, сколько юридический. И если – тьфу-тьфу-тьфу! – там чего не так, то нам не по паспорту отвечать, а по всей строгости закона. А он, как известно, мало того что dura lex, так ещё и sed lex.

Поэтому, когда в один далеко не прекрасный день поступила к нам в обсервационное отделение родильного дома цыганка на вид лет шестидесяти, но в родах. И мы догадались, что внешность сей фемины обманчива, потому что во столько, на сколько она выглядит, – уже не рожают. А она – рожает. Честно попытались выяснить, сколько же ей на самом деле, но она не сознавалась. Говорила, то ли тридцать, то ли сорок – точнее уж и не припомнит. А паспорта нет. И роды какие по счёту – не знает, потому что считать умеет только до трёх или деньги, а роды не в деньгах измеряются, а в детях. А детей у неё больше трёх, но точнее она сказать не может, потому что дети – они тоже не деньги, а одни расходы. Особенно девочки, пока они воровать не научатся. Пардон, гадать. Вот так вот она про возраст и детей ничего и не вспомнила. Не говоря уж об абортах и прочих деталях акушерско-гинекологического анамнеза – это вообще мимо, за такие вопросы она так на нас посмотрела, как рублём подарила. Юбилейным. Фигурально, конечно. На вопрос о начале половой жизни так выпучилась на акушерку приёмного покоя, что нам всем стало страшно. И страшно весело. Хотя весёлого, надо признать, было не то чтобы мало, а не было совсем. У ромалы налицо – вернее, на другие места – были все признаки страдания внутриутробного плода: из неё подтекало что-то мутное и кровянистое, сердцебиение плода было приглушённое и брадикардия около ста ударов в минуту при норме до ста сорока – всё это не оставляло нам шансов. Хотя свидетель Бог, как мы не хотели идти в операционную. И не потому, что только что оттуда. И не потому, что она не обследована, и значит, мы опять подвергаем себя риску инфицирования всем-всем-всем, где самым «безобидным» может оказаться гепатит С. И не потому, что лекарств и шовного материала – как обычно для века нанотехнологий – с гулькин хрен. А потому, что ленивые мы, доктора-убийцы, и есть очень хочется. Но назвался груздем – полезай в резиновые перчатки и хирургический халат.

Полезли. Оперируем. И понимаем…

Что по медицинским показаниям пришла пора экстирпации этой конкретной цыганской матки. Даже не надвлагалищной ампутации, а конкретной такой экстирпации со всем прилегающим и полагающимся.

Пришла пора. Не потому, что у нас задницы в мыле.

А потому что status presens[8] всех её женских внутренностей – просто мечта музея кафедры патологической анатомии с патологической гистологией. И кровотечение вдобавок. И не останавливается. Ни механически, ни медикаментозно, ни совокупно. Ни даже хирургически-духовными заклинаниями. Ничем.

Не буду утомлять вас хирургическими и анестезиологическими подробностями. Когда-то я очень сильно утомляла ими истории родов, журнал операционных протоколов, клинические разборы и министерские комиссии. В общем, состояние у пациентки было удовлетворительное. Пациентка была скорее жива, чем мертва. Что им, цыганам, сделается, не сочтите за шовинизм, расизм и ещё за что-нибудь не сочтите. Сочтите за то, что резистентность, компенсаторные возможности организма и проч. у цыган – ого-го! Если и есть супернация, сверхнация, наднация – так это они самые, цыгане родимые.

Ребёнок нормальный. Даму нашу без возраста мы понаблюдали первые сутки в ОРИТ да и отправили в послеродовую палату. Установить около неё индивидуальный пост мы не могли. Этого не каждая платная дама с возрастом и паспортом удостаивается. Отправили – да и пошли себе отдыхать. Вы не поверите, но доктора иногда спят, справляют малую и большую нужду и даже уходят домой. Хотя с трудом вспоминают туда дорогу.

Доктору-ординатору, доктору-дежуранту и акушерке были даны чёткие указания. Впрочем, любой доктор знает, как вести вторые сутки послеоперационного периода, даже если он только-только вчера со школьной скамьи. То есть – из интернатуры. Но доктор, только пришедший на наш благословенный первый этаж обсервации, понятия не имел, что в сумках и тумбочках у цыган рекомендуется наводить шмон, простите за лагерный жаргон, но из песни слова не выкинешь. Полный шмон в присутствии понятых и понятливых санитарок с полной описью временно изымаемого имущества.

Юный доктор обход обошёл, ценные и ещё более ценные указания дал, акушерка назначения выполнила, да и пошли они по своим рабочим делам дальше. Чай, не одна женщина у них на этаже.

И вот спустя полчаса из палаты, где возлежала цыганка, раздался истошный стон, если вы понимаете, о чём я. То ли торфяные болота издают странный звук, то ли воет собака Баскервилей. И вроде ещё не ночь, когда силы зла властвуют безраздельно, а белый рабочий день где-то в начале двадцать первого века. В коем есть ещё цыганские женщины в русских селеньях. Которым хочется есть. В принципе, странное состояние для вторых суток послеоперационного периода. Особенно в случае полостной операции с удалением органов, последующей гемотрансфузией и всем, что причитается.

Юный доктор и предположить не мог, что в пакете рядом с не самым свежим бельём были:

1. Батон белый – одна штука в целлофане.

2. Масло сливочное, растаявшее – 100 граммов в фольге.

3. Мед гречишный – 300 граммов в стеклянной банке.

И уж точно никак он не мог предположить, что вместо положенного обезжиренного кефира и прочей, предписанной послеоперационным столом щадящей пищи дама во вторые сутки послеоперационного периода исхитрится всё это поглотить. Бессмысленно и беспощадно. Ухнув всё это в несчастный, паретический, безвольно повисший кишечник.

Отделение было на ушах. Включая дежурную смену, ответственного врача, начмеда, анестезиолога и хирурга из главного корпуса. В моей голове невесть откуда всплыл фрагмент учебника по ветеринарии – кишечные колики у парнокопытных.

Кое-как, совместными усилиями на этиологическом, патогенетическом и симптоматическом фронтах, нам удалось вернуть пациентку в состояние «скорее жив, чем мёртв». И мы опрометчиво успокоились после вечернего обхода.

А на утреннем обходе дамы неопределённого возраста в палате не обнаружилось. Убежала она без штанов в ночь холодную. Дежурную смену – младших и средних – чуть не расстреляли. Мы, врачи, уже морально подготовили погоны к срыву по пункту «материнская смертность», пусть она сто раз на дому, но история-то – у нас. И произошла, и написана. Прооперировали – жизнь спасли, после операции – кишечник спасли, а дома её кто спасёт? Барон-суперклизма?

Мы пообещали неонатологам, что за ребёнком кто-нибудь обязательно явится – цыгане всё-таки. А если не явится… Ну что ж, сын полка. Пора возобновлять давно забытую традицию. Чего у нас в роддоме, каши с молоком на цыганчонка не хватит? Хватит. Подрастёт – в завхозы определим. Или ответственным за добычу крови на станции переливания.

В общем, получили свой втык от начмеда и главврача, пару дней побоялись – да и расслабились. Жизнь многопрофильного лечебного учреждения слишком полна сюрпризами, чтобы оставалось время на пережёвывание уже переваренного.

Через пять дней неонатологи собрались переводить ребёнка в детскую больницу, поскольку никто на него прав не заявил. Мы, в свою очередь, понятия не имели, на кого выписывать справку о рождении, как вдруг в приёмном покое материализовалась наша Матрёна в сопровождении шумной толпы цыган. Она охала и ахала, хныкала и ныла. Дело в том, что ей было «некомфортно внутри». Это я позволила себе адаптировать её блиставшую русскими идиоматическими изысками речь. Послеоперационная рана выглядела прекрасно. «Собаки зализали». Куда делись шёлковые швы и кто их снял – следствию установить не удалось. А вот внутренние швы под оры и маты довелось санировать нам.

Вы полагаете, кто-то извинился? Вы полагаете, кто-то объяснился? Неправильно полагаете. Нас всех ещё раз вдуло начальство. Мы вырвали из мужа цыганки записку: «Претензий не имеем. О последствиях предупреждены» в обмен на новорождённого. С этими было проще. Им хотя бы был нужен ребёнок.

Не устаю удивляться. Вот вроде бы физиологию одну на всех учим. А что цыгану, извините, до причинного места, то славянину или, там, еврею – гнойное септическое осложнение. Что уж говорить о немцах.

Шутки шутками, а если порез или царапину полижет здоровый – в смысле здоровья – пёс, то заживает гораздо быстрее. Безо всяких повязок. На свежем воздухе. Лизоцим и аэрация.

Баба Галя

В те времена, когда Колумб, кряхтя, тащился через Атлантику, наивно полагая, что идёт в Индию, дедушка Ленин был живее всех живых и космические корабли ещё не бороздили умы туристов-олигархов, я была интерном акушером-гинекологом. Ещё не свергли режим апартеида, поэтому ЮАР была процветающей державой, выдающей на-гора не только свет бриллиантов, но и покой для белого человека.

Меня же интересовала лишь женская репродукция во всём её многообразии, посмеяться и помечтать.

Тогда ещё – назовём его Вольдемар – работал обычным смертным ординатором, а не главным специалистом не будем уточнять где. Кроме него я дружила ещё с… пусть будет Зюзей. Зюзя была потрясающей женщиной. Не смотри, что не красавица, муж – красавец и двое детей в кармане. Зюзя умудрялась наставлять красивому мужу ветвистые рога – где по любви, где по дружбе, а когда и от скуки. Причём не отходя от рабочего места, по дороге на рынок и где только можно и нельзя. При этом она была прекрасной матерью – не нянькой, а именно матерью. Другом своим девочкам. Просто Зюзя сама была ребёнком. За это её и любили все, включая прежде всего красавца-мужа, который как-то гонялся по всему роддому за неонатологом с целью набить последнему лицо. После они сидели в кафе и плакались друг другу на Зюзю. Пришедшая чуть позже Зюзя, хоть и получила в глаз, но уже спустя пятнадцать минут сидела на коленях у мужа, не забывая подмигивать красавцу-неонатологу. Невзирая на блядство, специалистом она была ого-го каким – куда там Вольдемару. Но эта история не о Зюзе.

А о бабе Гале.

Вольдемар и Зюзя помнили бабу Галю молодой красивой шестидесятилетней женщиной в расцвете сил и с тридцатилетним гражданским супругом в придачу. Именно благодаря бабе Гале Вольдемар и Зюзя умели то, что они умели. А умели они немало руками, а Зюзя – ещё и головой.

Баба Галя была из тех, кто нёс с Лениным бревно на субботнике, переливал кровь внутриартериально при помощи такой-то матери – и полумертвые солдаты становились живыми. Баба Галя была из тех, кого первые секретари обкомов приглашали к своим женам на дом в сталинские высотки в сталинские же времена. Нет. Не чаю попить. Поскольку рано или поздно любой страх нивелируется, а деньги человек любит больше, чем боится страха, баба Галя освоила ниву криминальных абортов круче любого агрария. Домик себе славный справила на окраине, которая нынче почти центр города. С садиком и огородиком. И пошёл к ней поток страждущих избавиться. Потом аборты снова опять разрешили – но поток страждущих не иссяк. Ибо баба Галя специализировалась на абортах в позднем сроке. Садик-огородик был прикопан кое-чем чаще, чем у иных картошка родится, а дом полнился дефицитными югославскими стенками, чешским хрусталём, индийским кофе и даже американским бубль-гумом. Сама же Галя – тогда ещё отнюдь не баба – была увешана бриллиантами покруче, чем модель на показе продукции «Де Бирс», потому что наши бриллианты были, есть и будут самыми бриллиантовыми в мире!

Но я не о морально-этических, правовых и прочих аспектах. На это есть суд. Божий. И если и есть там чьё дело первым на очереди о детоубийстве, то уж не бабы-Галино, поверьте.

Я о том, что к тому времени, как Колумб и все-все-все, – Галина была уже бабой Галей и начинала походить на городскую сумасшедшую. Сорокалетний молодой красивый сожитель покинул даму, как только она вышла на пенсию. А на пенсию её уже «вышли», потому что семьдесят и Вольдемар и Зюзя и ещё много молодых – обученных ею же и прочими.

Но если у прочих была семья, дети, внуки и какие-никакие спутники жизни – то есть есть с кем на веранде генеральской дачи в Венках чаю с плюшками попить, то у бабы Гали, кроме работы, не было ничего и никого. Только стая безумных котов, разодравших и зассавших окончательно остатки былого великолепия, и не менее безумная стая молодых охотников за вкусным куском недвижимости уже в черте города к тому моменту.

Каждое утро баба Галя просыпалась, кормила котов, умывалась, одевалась и пилила с одной окраины, которая сейчас почти центр, на другую окраину, которая сейчас почти центр.

К тому моменту, как я пришла в интернатуру, баба Галя была кем-то (или чем-то) вроде род-домового. Это был штатный юродивый, а их обижать нельзя. Акушерки поили её чаем, врачи кормили обедами и приносили одёжку. Баба Галя деградировала семимильными шагами. Это был, конечно, не старик Альцгеймер. Это был обычный старческий маразм, наступивший от ненужности и одиночества. С одиночеством мы поделать ничего не могли, но иллюзию нужности создать были просто обязаны. Поэтому те же Вольдемар и Зюзя, хотя и ржали – когда за, а когда и в глаза старушке, – любили её и в меру сил пытались облегчить суетный конец мытарского существования.

В отделение и в палаты бабу Галю не пускали, но в ординаторской она была вольна сидеть хоть целый день. Пару раз её привлекали – пока ещё не совсем у неё крыша поехала – для участия в «конвульсиумах», и советы её были, чего греха таить, – дельными. Но баба Галя была из тех акушеров-маньяков, которые когда-то – ещё в доколумбовую эпоху – исполняли внутреннее акушерское исследование без перчаток. Потому что – тактильная чувствительность. У неё даже был длинный острый крепкий ноготь – я уж не знаю, зачем он современникам, а баба Галя когда-то вскрывала им плодные пузыри. Причём эти самые исследования – внутренние – баба Галя делала, не снимая бриллиантов. Домашнюю деятельность она лет до шестидесяти пяти не прекращала, поэтому бедные эти бриллианты повидали немало.

Кроме котов – и уж куда как сильнее, чем к ним, – баба Галя была привязана к своим бриллиантам. Как там у Мэрилин Монро на самом деле было – я не в курсе, а вот лучшими бабы-Галиными друзьями эти огранённые углероды таки были. Если не единственными. Потому что настоящие друзья не жалеют, в отличие от Вольдемара, Зюзи, начмеда и вашей, тогда ещё юной, покорной слуги. Настоящие друзья – холодны и безупречно прозрачны.

И вот на этих самых бриллиантах, а также – изумрудах, сапфирах и куче всякого качественного золотишка крыша у бабы Гали и поехала окончательно. Ела она какую-то кильку чуть ли не из одной миски с котами. Носила почти лохмотья, потому что подаренные вещи складывала в шкафы на какой-то неведомый грядущий чёрный день, хотя уже дни текущие у неё были чернее некуда. Ходила в валенках без галош, невзирая на полную прихожую своих и наших слабопоношенных сапог. На голове носила шапочку, связанную ей в благодарность той самой женой первого секретаря обкома. И… и везде и всегда за собой таскала мешочек со своими драгоценностями. «Мешочек» – это, конечно, слабо сказано. Но «мешок» – это бы я уже приврала. Платя дань «наследию прошлых лет», как и многие пожилые люди в этой стране, баба Галя чётко соблюдала законы конспирации – ходила она всегда обвешенная всяческими пакетами и кульками. С килькой. Со старой пудрой. Со статуэткой с отбитым носом. С тряпьём. Чтобы никто не догадался, где на этот раз припрятаны драгоценности.

А ещё баба Галя регулярно чистила своих «друзей». Брала в родзале нашатырный спирт, складывала золото-бриллианты в литровую банку, заливала щедро всё это дело и закрывала крышкой. Нам разрешалось посмотреть. Кстати, что до способа очистки – до сих пор лучшего не придумано человечеством. Только не вздумайте окунуть в нашатырь жемчуг и янтарь.

И вот в один из вечеров, когда Вольдемар, Зюзя и я сидели в ординаторской обсервационного отделения и обдумывали план, как бы повежливее, но посильнее намекнуть бабе Гале, что, мол, нихт ходить! – По заданию начмеда. Потому что самому начмеду, вишь, неудобно и неловко, потому что баба Галя его оперировать учила, – нас вдруг пробило на хи-хи. Феномен сей известен не только докторам. Но им – особенно. В особенности, простите за тавтологию, врачам хирургических специальностей. Если уж пробьёт на хи-хи – то это будет хи-хи, полностью блокирующее мозг. Защитная отпроблемная реакция. А мы ещё по пятьдесят коньяка приняли, потому что тогда ещё было можно, и даже закурили в ординаторской – потому что тогда! Ещё!! Было!!! Можно!!! Тёмным вечером, естественно, а не так, как хирургиня в «Покровских воротах». Эту фишку потом ещё «Маски-шоу» авторизировали.

Сидим мы, ржём, роемся в столе и по тумбочкам – чем закусить. Вдруг там печенюшка слегка надкушенная или яблочко, слегка заветренное, а то и вовсе – лимон мумифицированный на счастье нам! Потому что мы-то по пятьдесят, а бутылка – вот она. Едва початая. Некомильфо без закуски. Шутим по дороге на эту тему и вообще обо всём – Колумбе там, дедушке Ленине, начмеде, бабе Гале…

И тут Вольдемар извлекает какой-то многослойный пакет. Вернее – многослойную конструкцию. Засаленную, местами рваную – прям что у бомжей на Курском. А поскольку мы хоть и врачи были – но юные, головы чугунные, коньяк и вообще люди весёлые, – у нас уже не просто хи-хи. У нас начался некупируемый приступ веселья. Мы стали выдавать всякие версии не для слабонервных не-докторов по поводу содержимого пакета. В его принадлежности мы ни на секунду не усомнились. Пакет кричал: «Я – бабы-Галин!» Попинали мы его, да и забыли. Потому что коньяк допили, шутили уже больше на предмет действующего начмеда, Зюзиных похождений и сексуальной ориентации Вольдемара. Он в ответ визжал бабьим голосом: «Фи! Уйдите, противные лесбиянки!» В общем, пошутили, выпили да и разошлись. Потому что – работа не волк, а целая стая. Причём в зоопарке. И со всем этим что-то надо делать. Не волнуйтесь, мы были не пьяные. Во-первых – что там пол-литра на троих молодых и здоровых. Во-вторых – пучок петрушки мы всё-таки отобрали у акушерки. И сковородку жареной картошки – петрушку заесть.

Мы с Зюзей пошли наверх, а Вольдемар остался спать в обсервационной ординаторской.

В пять утра поднимается он к нам бледный. И рассказывает страшное. Мол, снится ему, что пришла к нему старуха с косой и орёт: «Куда дел бабы-Галин пакет?!» «Не зн-а-а-ю! – блеет Вольдемар и боится страшно-страшно. – Мы его ногами пинали, но это всё Танька и Зюзя!» И проснулся со страху. Глядь – а это и на самом деле баба Галя. В валенках, ночной рубашке и старом драповом пальто. Собирается наверх идти к нам. А начмед сказала: если бабу Галю дальше обсервации пустите – всем апокалипсис и кюретаж мозга!

В общем, стал он пакет искать. Нашёл. Баба Галя – цап. Вольдемару – пинка и бегом в родзал – хорошо, там женщин не было, а только Рыба. Рыба ей:

– Гала, шла бы ты домой, а? Хочешь, Машку разбужу, она тебя отвезёт? – Машка – это шофериня на «Скорой» у нас была.

А баба Галя плачет, соглашается и говорит Рыбе:

– Ага, Свет. Только вот золотишко почищу и поеду, – и достаёт из пакета. Всё. То есть на сей раз – мешок.

Рыба там и присела. Хотя бабу Галю давно знала. Галкой ещё.

– Слушай, Гал, ну какая-то родня же у тебя есть, а? Ну, там племянницы троюродные, брат. Отдай им, а?

– Нет, Света. Не отдам. Почищу и в огороде закопаю. Потому что, если скажу со мной положить – не положите ведь, суки. А хоронить меня больше некому.

Не соврала. Закопала. И мы схоронили. Роддом, в смысле. Так что у кого-то под дорожками из мрамора в почти центре города сейчас промеж младенцев убиенных капиталец лежит на все времена устойчивый, чтобы те же дорожки сусальным золотом покрыть вместе с фазендой и фонтаном, ежели чего. Эх, полнится земля-матушка кладами невостребованными да судьбами горемычными. Полнится до поры до времени…

Спустя пару лет мы сидели в кафе. С Вольдемаром и Зюзей.

– Слушай, Зюзя, вот знай мы тогда, что в пакете, взяли бы, как думаешь?

Мы с Зюзей честно и долго думали. Минуты две. И хором сказали:

– Нет!!!

И не потому, что такие честные. И не потому, что брезгливые от гордыни первогрешной. Нет. Мы – небрезгливые и даже врали часто по жизни. Не знаю, почему. Не взяли бы.

А Вольдемар промолчал.

«Крепче за баранку держись, шофёр!» (или История о божьем промысле)

Давным-давно, когда страна наша была глубоко аграрной и жители отдалённых поморских селений пешком шли учиться в Москву, в ншей многопрофильной больнице был организован центр экстренной помощи беременным, роженицам и родильницам с экстрагенитальной патологией. Помогали-то мы, в общем, всем подряд – кто в приём приходил – с пропиской или без, в сознании или в отключке. Если и журили словом добрым кого за то, что картошкой торговать приехал, а документы забыл, и орали благим матом на кого, кто в роды на дому игрался, а потом с мёртвым младенцем и ущемлением последа поступал – так вы не обессудьте. Не то чтобы зарплата у нас маленькая. Нет. Она не маленькая. Она – невидимая, как стафилококк без микроскопа. И не то чтобы у нас дети, жёны, мужья и мы нервные. Нет, конечно же. Во-первых, какая, на хрен, семья?!

«Семья от него отказалась давно – зачем ей такая обуза?

Всё из дому тащит, а в дом – ничего, студент медицинского вуза».

Это ещё с alma mater во всех впиталось.

С врачом – во всяком случае, хирургической специальности – можно жить только по любви. Вот этих популярных и совершенно неведомых мне отношений с врачом не построить. Потому что он будет вскакивать по ночному звонку и нестись неведомо куда, роняя тапки и сбивая домашних. И вам придётся ему верить, что он в роддом, в операционную. А если проверить?.. Ха! А у меня вызов по санавиации. Потому что в нашей многопрофильной больнице организован центр экстренной помощи.

Кстати, что вы себе представляете, услышав: «вызов по санавиации»? Наверняка какую-нибудь приторно-жанровую картинку в духе американских боевиков. Эдакие суровые рыцари в стильных спецодеждах с титановыми саквояжами, забитыми под завязку лекарствами, невзирая на стоимость, отсутствие и процедуры актов списания, быстрым размашистым шагом (непременно синхронно) идут к уже заведённому вертолёту, и холодный ветер треплет воротники лётных курток, и выражение их лиц не позволяет ни на секунду усомниться – этим людям плевать на зарплату и семью! Они рождены спасать, спасать и ещё раз спасать двадцать четыре часа в сутки без сна, пищи и даже воды, демонстрируя в камеру наиболее удачные ракурсы своего красивого тела и нелёгкого, но благородного дела! «Тормоза придумали трусы!» – сурово шутят бравые парни и прекрасные девы с пилотом вертолёта, молодецки похлопывая его по шлемофону. Но, чу! Ещё несколько мгновений – и они сосредоточенно обсуждают стратегию и тактику спасения. Романтика! Местами верная. Но, позвольте, я адаптирую голливудский сценарий к нашим больничным реалиям.

«Вызов по санавиации» означает, что ты, анестезиолог (плюс-минус специальностные опции) впрыгнете сейчас в карету «Скорой помощи» (в лучшем случае – в реанимобиль) и поскачете по бескрайним просторам страны, в которой всего две общеизвестные проблемы. И потрясётесь вы в какую-нибудь Уваровку по одной из проблем, чтобы столкнуться с бессмысленной и беспощадной проблемой второй. Скоро мы вернёмся к этой сюжетной линии. А сейчас я познакомлю вас с нашим больничным шофёром.

Олег был чужд любой субординации. Нет, он не общался с людьми, как нынче модно говорить в околопсевдоэлитных кругах, «по горизонтали». Он не был одинаково вежлив с принцами и нищими, с дворниками и министрами. Олег был одинаково хамоват. Для него не существовало обращения «вы», должности и субординации. Служил он в Афгане. После дембеля – много пил и даже немного отдохнул в психушке после попытки суицида. Он мог послать куда угодно кого угодно и не задумываясь ударить женщину. У него не было чувства юмора, принципов и жены. Она с ним развелась после того, как однажды ночью он пытался её пристрелить из невесть откуда взявшегося у него ствола. И этот совершенно отвратительный образчик homo sapiens служил у нас в роддоме шофёром. Господь наш всемогущий великий ёрник и баловник. Лишив Олега всего, что принято считать человеческим, он дал ему великий талант. Гений. Или вы полагаете, что гений должен играть на клавесине, скрипеть гусиным пером или, на худой конец, смешивать в ретортах ингредиенты? Помните старый анекдот о том, как, попав, наконец, на аудиенцию к создателю, Наполеон спросил его: «Ну, ответь мне, наконец, кто самый гениальный полководец всех времён и народов?! Александр Македонский? Суворов? Кутузов? Или всё-таки я?» И, усмехнувшись в бороду, ответил боженька: «Самый лучший полководец всех времён и народов – дворник дядя Вася из седьмого ЖЭКа. Но он об этом так и не узнал».

Олег же не только узнал, но и принял этот дар безо всяких честолюбивых устремлений. Родись он в другой стране, в другой семье, при иных обстоятельствах или ином характере, кто бы слышал о Шумахере. Олег же был чужд не только славы, но даже денег. Совершенно неизвестно почему он чувствовал машину, как живой организм. Он с ней сливался. Там, где другой убился бы на крутом вираже, Олег даже не напрягался. Он был естественным продолжением автомобиля, как крыло – естественным продолжением птицы. Там, где в глубокой весенней колее увязла бы даже армейская «шишига», Олег проскальзывал на видавшей виды «Скорой», как скатывающийся с айсберга пингвин. Как он это делал – объяснить не мог. Хотя мы не раз спрашивали. Но, во-первых, у него со словарным запасом было напряжённо, а во-вторых – он был не из тех людей, которые задумываются «как дышать». Мы не думаем о биении сердца, а Олег не думал, как это у него получается. Это получалось, и всё. Он был совершенно не опасен для прочих участников дорожного движения и пешеходов. Они его просто не замечали. В этом было что-то эзотерическое, если угодно. На дороге он был невидимкой – причём совершенно неважно, с какой скоростью он ехал – шестьдесят километров в час или под двести. Иногда он показывал нам фокусы – завидев пост ГИБДД, он намеренно превышал скорость, нарушал правила, поворачивал там, где поворот запрещён и… И его ни разу не остановили. То, что творил этот человек, было чудом. Бог начитался «Юного техника» и решил сделать собственную шляпу с кроликом. На трассе стоило лишь закрыть глаза, чтобы не бояться. Олег предвидел все выбоины, овраги, кюветы, идущих справа, слева и по встречной. Ему не мешали вопли пассажиров, и он никогда не матерился за рулём. Он и был этим рулём. Поэтому создавалось впечатление, что машиной никто не управляет. Автомобиль был кожей Олега, печенью Олега, надпочечниками Олега. Его душой.

Итак, сценарий. Представьте. Хмурая осенняя ночь. Главным героям позвонила дежурная по Центру экстренной и неотложной помощи и сообщила, что бригаду вызывают по санавиации в ЦРБ уездного города N и Олег уже поседлал «птицу-тройку». «Суровые рыцари» в лице вашей покорной слуги в пижаме, поверх которой была наброшена обычная для наших широт сезонная одежда, и анестезиолог в схожей экипировке, быстро перекурив в подвале, выскочили в промозглую ночь и присели в карету, зевая и недовольно поглядывая друг на друга. Олег сказал: «Поехали!», повернул ключ зажигания и, как «вдоль по Питерской», понёсся по ночному городу, даже не включив проблесковый маячок. Действительно, если вдуматься. Зачем «Летучему голландцу» проблесковый маячок, если увидеть его могут только те, кому на роду написано?

Внутри скользящего по планете фантома акушер-гинеколог и анестезиолог, вяло переругиваясь, нехотя обсуждали предполагаемую тактику и стратегию, базируясь на скудной информации, полученной от дежурного врача ЦРБ. Мятое лицо акушера-гинеколога холодило недоверие к только пришедшему в акушерство анестезиологу. Морщинистую мордочку анестезиолога сводило недовольством от «безграмотности» акушера-гинеколога. Дело в том, что анестезиолог всю жизнь проработал в кардиореанимации, где артериальное давление 140/100 мм рт. ст. считается нормой. Акушер-гинеколог с меньшим стажем, но зато проведённым в непосредственной близи от беременных, рожениц и родильниц, убеждал его в том, что давление 140/100 мм рт. ст., не купируемое стандартной терапией, является показанием к кесареву сечению, особенно учитывая уровень белка в моче, озвученный в ухо телефонной трубкой. Беседуя в стиле «Сам дурак! Сама дура!», они и не заметили, как капитан «Летучего голландца» домчал их до ЦРБ губернского города N. Голливудские вертолёты наверняка летают медленнее. Возможно, главные герои так увлеклись, что Олег решил получить Оскар за лучшее чудо второго плана и просто нырнул в пространственно-временной коридор, заботливо предоставленный боженькой своему любимому кролику.

И очень вовремя, надо признать. Потому что у роженицы ЦРБ губернского города N давление повысилось до 180/100 миллиметров ртутного столба и началась преждевременная отслойка нормально расположенной плаценты. Начмед ЦРБ губернского города N сообщил мне, что стерильных инструментов нет, нет пятого и десятого, включая операционной медсестры, и он бы и проассистировал мне сам, учитывая наличие у меня в машине биксов со стерильным бельём и операционным инструментарием, но дело в том, что аппарат ИВЛ не работает, лампа в операционной не работает, саму операционную залило сантехническим дерьмом по колено и стол, вообще-то, развалился. Я получила телефонное добро от своего начальства, и девочку мухой транспортировали в нашу карету. При самом горячем участии начмеда ЦРБ губернского города N – он нес её на руках, потому что единственная функционально пригодная каталка была занята строительным мусором.

Я дала распоряжение сморщенному анестезиологу вкатить девочке один из сильнодействующих препаратов, требующий длительной процедуры списания. То ли звёзды не так стали в ту ночь, то ли в нём взыграл гонор или акушерский непрофессионализм, но он стал в позу и заявил мне, мол, будет его тут всякая пигалица поучать, что ему делать, а роженице и клофелина под язык хватит. Ещё бы. За материнскую смертность, если что, он пойдёт всего лишь как соучастник, если что. Не говоря уже о такой «мелочи», как жизнь этой девочки, бог с ним уж, с ребёнком. Немного обалдев от столь неколлегиального поведения неофита, пришедшего в монастырь Шао-Линь с замашками банковского клерка начала текущего столетия, я, отключившись от пространства на короткое время, стала тыкать в кнопочки телефона, чтобы на анестезиолога воздействовала словом добрым уже наша начмед. Естественно, абонент был вне зоны действия сети. Чуть не расплакавшись, я уже собралась ещё более страшным голосом отдать приказание этому скоту от смежной специальности выполнить, что следовало, но поняла, что «Летучий голландец» замер в пространстве.

Девочка стонала на каталке.

Я сидела с телефоном, обуреваемая гневом.

Анестезиолог бурчал под нос что-то на манер: «Выучили вас на свою голову!»

Но тут двери распахнулись, и в проёме появился Капитан.

Вытащив анестезиолога за грудки в ночь, морок и грязь, он – голосом на октаву ниже штормового ветра – произнёс:

– Ты слыхал, падла, что тебе Татьяна Юрьевна сказала?!

– Да что вы себе…

– Ты слыхал, падла, что тебе Татьяна Юрьевна сказала?! Или ты, блядь, сейчас вколешь этой девке чего тебе говорят, или, блядь, от тела твоего даже числа Авогадро не останется, ты понял?! Растворишься в Нагвале, и следов элементарных частиц ни один физик не обнаружит! Это, кретин, не кардиология, это, гандон штопанный, акушерство!

Я не знаю, что меня удивило больше – Нагваль, элементарные частицы или число Авогадро… Нет. Знаю. «Татьяна Юрьевна». Олег иначе, как «Танька», «Светка», «Петька», никого никогда не называл, невзирая на лица и должности.

В многопрофильной больнице, слава богу, есть и операционное бельё, и инструменты, шовный материал и вменяемые анестезиологи. Так что и с девочкой, и с её ребёнком, как это ни странно, всё закончилось хорошо. Анестезиолог накатал докладную на Капитана и меня. А главврач посоветовал ему этой докладной утереться в том сортире, куда он его сейчас окунёт, и горе-анестезиолог растворился в нигде, откуда и пришёл.

А Капитан снова стал Олегом, хамовато невзирающим на лица и с крайне ограниченным словарным запасом. Спустя некоторое время он уволился, и дальнейшая его судьба мне неизвестна. У нас осталась только прежняя шофёр Машка, но это уже совсем другая история.

Мне могла бы быть интересна судьба этой девочки из губернского города N. Вернее – её ребёнка. Но я не монах, пытающийся алгеброй поверить божественную гармонию совпадений и противопоставлений. Я, пожалуй, как Капитан, дай ему Бог здоровья и долгих лет, как-то так… Не задумываясь.

Автослесарь, духовное акушерство и все-все-все

Сдохла на трассе моя «Нива».

Я к обочине на голой инерции срулить успела и сижу, курю бамбук. Покурила – подсос, сцепление, зажигание – ничего. Убрала подсос, газ в пол, зажигание – ничего. Открыла капот, подёргала за волшебные пимпочки, что супруг показывал. Газ в пол, зажигание – ничего. И звуки моя «Нива» издаёт нежизнерадостные. То есть, чую, прогноз неблагоприятный. Пациент скорее мёртв, чем жив. Ну, думаю, хорошо, что я сегодня тёплую куртку и ботинки надела. А то ведь я могу в пижаме и тапках ездить. Домой-то доберусь, а вот что с машиной делать? Голосовать на трассе? Не смешите меня. Куртка на мне норковая, в кошельке денег достаточно на бутылку, рядом лес – не-не-не, увольте.

В общем, покурив ещё, я осознала, какое счастье быть замужем за любящим, а не то – эвакуатор, хмурые работяги, миру мир. И нервы. А так я мужу позвонила и сижу уже не нервничаю. Ну, почти. Потому что он пообещал за мной кого-то пригнать и дал ЦУ сразу на СТО отволочь. А «почти» заключается в том, что если вы не болтались на тросе со сдохшей «Нивой»… Это как оргазм. Кто не испытал – не имеет смысла рассказывать. Сразу понимаешь, зачем в организме мускулатура, особенно всякие бицепсы-трицепсы.

Сижу, курю. Размышляю о нелёгкой судьбе автослесарей в наше нелёгкое время. Димка – хороший парень был. Руки золотые. Но мозга нет. И печень ни к черту. А как напьётся – так вообще засада. На Дальний Восток недавно свалил, потому что тут ему уже никто на водку не даёт. Даже на пиво. Только в тыкву с ноги.

Спустя двадцать минут подъезжает «Волга». Я, обречённо вздохнув, выхожу, и тут – о чудо! – я вижу, что в машине сидят целых два дядьки, а не один новый наш автослесарь Андрей. Они меня в «Волгу» усаживают, домой отвозят, я им – ключи и документы, они мне за что-то: «Спасибо!» И уехали. Я от счастья начинаю не только курить, но и пить сливовицу. Это такая фруктовая хорватская водка. Ну, потому что холодно и за руль уже не надо. Даже не мечусь и лишний раз воздух не сотрясаю, мол, когда будет готово, ах, почему мир ко мне так жесток и все такое. Зачем драгоценную энергию тратить?

На следующий вечер Андрей пригоняет мою «Ниву», а за ним «лягушонка в коробчонке». В смысле – наша приятельница на «Оке». Автослесаря увезти из нашего лесного захолустья. Я думаю, как же он в «Оку»-то поместится. Приятельница-то – с воробья размером – ей «Ока» самое оно. А новый наш автослесарь Андрюша – он чуть меньше негра из «Зелёной мили» и такой же милый, спокойный, улыбчивый и стесняется. Это стеснение меня и подкупило наповал – он в четыре раза больше меня, а краснеет и ямочки на щеках. Позвала их, короче, кофе пить, чай, не зверь я какой.

Он в креслице соломенное вжался – оно скрипнуло, прям как моя «Нива» перед тем, как сдохнуть. «Фигня! – подумала я. – В «Икее» уже два года как финальная распродажа, там этих кресел на каждого китайца по два, чтобы я хорошему человеку кресло жалела!»

Ну вот. Сидим, пьём кофе. От водки он отказывается. Слава богу. А то у меня уже и нет. Приятельница кота на руки – цап! Ненавижу котов-предателей! И приятельниц. Потому что пауза повисла. Этот краснеет и огромный, эта – кота гладит. А я что?

И тут – а как же, конечно! – приятельница ляпает, что я акушер-гинеколог и пишу всякие забавности на эту тему. И говорит ему: «Расскажи!» Он ещё пять минут покраснел и рассказал мне такую вот историю.

«Заехал я к приятелю прошлой осенью. Холодно уже, ноябрь, уж роща отряхает и всё такое. Мы с ним сто лет не виделись, а я в тех местах случайно оказался. Дай, думаю, зайду, без звонка, без предупреждения. Будет дома – хорошо. Нет – не судьба.

А он – дома. Значит, судьба. Я бутылку водки из машины достал. Две. Потому что решил у него заночевать. У него коттеджик не такой уютный, как у вас, ну да мне много и не надо, а ему вообще по барабану. Тем более у него на столе одна уже стоит. И они с женой ругаются. Очень мне обрадовались. Жена только огромная такая. Толстая. Она обычно тощая, как жердь, а тут то ли от пьянки опухла, то ли от голода. Но такая же стервь, как была. Я его спрашиваю:

– А чего это с ней?

– Да на сносях она. Третий раз уже. Забодала, блин, рожать.

Ну, я по-мужски посочувствовал и с темы съехал. Стали о жизни, о доброзле рассуждать. Философствовать в общем. А эта ходит и зудит, и нудит, и бурчит, сил никаких нет, весь праздник жизни и радость встречи своей гундёжкой портит. Он ей говорит:

– Пойди мухой воды из колодца принеси и печку растопи! Человек с дороги, помыться бы, да и холодно у нас – жуть.

Она ему начала опять двадцать пять, дырку в голове делать, что дров в хате нет, все в поленнице. Блин, что за бабы, трудно дров натаскать, пока мужики мировые проблемы обсуждают. В общем, он ей слово волшебное сказал и жест волшебный сделал – пошла, как миленькая. Она во двор вышла, а я ему говорю:

– Слушай, неудобно как-то, она ж беременная, может, поможем?

– Сама…

Ну, сама так сама, не буду я в чужие взаимоотношения лезть. Приходит минут через десять и говорит ему:

– Что-то у меня живот болит.

– Ну и хер с ним! – отвечает приятель и стакан водки ей налил. Она выпила и давай голосить, мол, жизнь ты мне испортил, говорила мне мама… – обычная бабская песня.

– Какая мама тебе говорила? Та, что на кладбище отдыхает с твоих одиннадцати лет? Ну, та, что ханку жрала беспросветно, пока не скопытилась?

И давай они родственников по седьмое колено с обеих сторон материть почём зря. Она ещё стакан навернула, заорала и во двор выбежала.

– Слушай, ну совсем как-то не по-людски. На сносях и живот болит.

– Ну и хер с ней! – на этой сентенции мы опять к теме американского мирового господства вернулись.

Через полчаса мне как-то не по себе стало. Нет бабы его. А он – кремень! Водку глушит, лицо суровое, уже изложил мне план управления Россией. Я ему говорю:

– Слышь, с Россией потом разберёмся. Идём бабу твою поищем.

– Ну, пошли поищем, к херам собачьим! – вдруг добродушно согласился он.

Выходим мы во двор. А у него там сразу яблоня старая такая, ствол толстый, ветви до земли. И под яблоней баба его лежит. Только первый снег выпал, и вокруг неё он красный весь. Приятеля стошнило, а баба стонет. Я думаю, чёрт с ним, с приятелем, к бабе подошёл, говорю ей:

– Ты как?

– Да нормально, ножницы и простыню принеси! – и скривилась и ноги раздвинула. Оттуда ещё что-то лезет, а на груди – только заметил – младенец весь в соплях каких-то и ошмётках. Я бегом в дом, сгрёб с их кровати какое-то тряпьё. Ножниц не нашёл, нож со стола схватил и со всех ног во двор. Счастливый папаша уже всё крыльцо заблевал. А баба верёвку, что от ребёнка тянулась, пополам сложила и ножом – хрясь! Тут уже и меня стошнило прямо под яблоню, потому что я многое видал, но такое….

В общем, очухался кое-как, морду снегом утёр – и в дом. А счастливое семейство уже за столом восседает. Ребёнка запеленали и в койку положили. Ну, налили, выпили за здоровье новорождённого, и я от них ноги сделал к чертям собачьим. Лучше, думаю, пусть у меня права за пьянку заберут. Выхожу во двор, а там какой-то приблудный бобик под яблоней копошится. Господи, так мне страшно стало, что я в тачку и по газам».

Вот такая история о духовном акушерстве в век нанотехнологий. Кстати, очень приятный автослесарь. Приятельница сказала, что он свою роль в этой истории приуменьшил. Потому что на самом деле он и бабу в дом на руках отволок, и мужу её пару раз по харе вмазал, потому что тот её бить собирался. Слава России, что ли? Перинатальным матрицам её и автомобилестроению. А если вы думаете, что история была где-то в Нижних Любенях или Уганде в кошерном Средневековье, то ничего подобного! Пятьдесят километров от МКАД в 2007 году от Рождества Христова.

Начисто отмытая правда

Прощай, Америка, о-о-о!

Где я не буду никогда…

Давным-давно, когда я была тонка, как стебелёк, непосильный труд во имя всяких общечеловеческих и собственных благ пригибал меня к земле.

А на земле стояли корпуса родной многопрофильной больницы. Откуда – в помощь творческим натурам и прочим ленящимся – проистекали живительные ручейки вдохновения, которые, сливаясь, превращались в могучий поток и, наконец, низвергались водопадом креатива на ни в чём не повинные головы разных людей. К примеру, американцев. Не мучили мы себя тогда спиртным, созидая шутку. Не скуривали блоки сигарет на малюсенькой кухоньке, страдальчески извергая из себя остроту. Не ловили жадно мыслишку малую, рождённую в вихре мозгового штурма. Всё было естественно, как любовь, и уместно, как сама жизнь.

Шутки шутками, а воспоминания между тем болезненные. Потому что те самые американцы, что поверили в послеродовое закаливание, они в наших северных широтах целых две недели провели. То есть – четырнадцать дней. Или – триста тридцать шесть часов. Дальше сами умножайте, а то мне страшно становится.

И всё это время мы должны были за ними присматривать. Американцы – они же, как дети – доверчивы и неразумны. То к женщинам с расспросами пристают: мол, как тут и что? Вери гуд или ту бэд? Тубедрум у нас палаты или же казематы какие хмурые?

Ну, дух потёмкинских деревень, слава светлейшему, у нас в ДНК. И у беременных – сплошной квасной патриотизм по варикозно расширенным венам течёт. Потому как сама она – отечественная беременная – доктора послать может туда, не знаю куда, и он там ещё долго будет искать то, никто не знает что. Или с товарками и мамой обсудить родимое родовспомогательное учреждение на всю Ивановскую – это вообще хлебом не корми. Но перед супостатом поганым не осрамит российская беременная земли Русской. Так нахваливать будет, что у того челюсти от сиропа склеятся. А если ещё и русский язык не в диковинку… Но мы всё корректно переводили – мол, «вери гуд и соу найс, вашбродь».

Если честно, на переводчика профессионального деньги полагались. И немалые. Но начмед их в фонд бомжей сразу экспроприировала, а переводчиками, охранниками, гидами и ответственными за всё про всё нас поставила – вашу покорную слугу и ещё одну даму, ассистента кафедры акушерства и гинекологии. Строго-настрого приказав с американцев глазу не спускать, не пущать, куда не следует, но всё это нежно и от всей души. То есть представляете, как нам хорошо-то было все эти три тысячи девятьсот шестьдесят секунд? Боюсь, что даже представить не можете.

Потому что музеи и театры, матрёшки и Арбаты – это прекрасно. Женская консультация и палаты патологии тоже подкрашены, и окна металлопластиковые моющимися жалюзи завешены. С беременными и роженицами хоть в разведку иди – не подведут. Но то ли наши американцы совсем не от мира сего оказались. То ли боженька палёной хлебнул и чего-то там со звёздными светофорами попутал. Но… захотели американцы кесарево сделать. Мастер-класс типа продемонстрировать в порядке обмена. Вот вынь им и положь русский скальпель об чью-то невинную душу!

Заперлись начмед и высший командный состав в кабинете совет держать. Начмед-то, к чести её, против таких экзерсисов была и аргументы вменяемые главврачу больницы приводила:

– Иван! Ты в своём уме?! Где это видано, чтобы они тут оперировали, а? Вот ты в Америке был? Был. И не раз ещё будешь, тьфу-тьфу-тьфу, чтобы были живы и здоровы все держатели фондов и прочих закромов. И что? Тебя там дальше предбанника операционной пустили? То-то же! И то – посмотреть. Они тут напортачат, а отвечать кому? Нет, ну где ты такой цирк видал?

– Свет! Они же того… американцы. Один как раз содержатель фонда, который… кхм… В общем, надо, Света.

– Ну, тогда издавай приказ мне по больнице, мол, так и так, я в курсе, приказываю от такого-то номером таким-то.

– Нет уж, Света, фигушки. Пустишь их в оперблок под личную ответственность. И проассистируешь, чтобы они там того… Не очень.

В общем, пригорюнилась наша начмед, но делать нечего. Стала думу думать, кого бы из запланированных на кесарево под американские лапы, жаждущие нашей русской кровушки, уложить.

И ведь что характерно, ни одна добровольно сдаваться не хотела. То им Америка – синоним гармонии в родах на дому и символ акушерского благополучия, а как до дела: «Не дадимся, и всё! Пусть нас лучше интерн оперирует, чем эти!..» – и презрительно так куда-то на Запад кивали. Начмед уже извелась вся.

И тут поступает девчушка бесхозная и по-русски ни «бэ», ни «мэ». Её хозяин конюшни привёз, сердобольный. Потому как мужик этой мусульманки, что конюхом там работал, всё талдычил «сама-сама», а она уже на вторые сутки пошла. Да в хозяйской бане. Выходные близились, корпоративка проплаченная не за горами, а баня включена. А там… Говорю же, сердобольный. Привёз, под приёмом посадил, на кнопку звонка нажал и уехал. Да только у нас санитарки обучены номера машин запоминать похлеще Бондов всяких. Это, значит, чтобы нам знать, в какое место потом спасибо говорить за сердобольность или у кого ещё чего за душой найдётся.

Ну и вот. Переглянулись мы и единогласно решили, что раз уж так всё сложилось – то пусть идёт, как идёт. Эта и не понимает, что они американцы. А тем мы объяснили, что у нас тут свои «мексиканцы» обездоленные и кто же им поможет, если не большой белый брат. Ответственная гуманитарная миссия.

Американцы довольно закивали и на словах «гуманитарная миссия» как по команде развернулись и решительно двинулись в сторону оперблока. А мы, изменившись лицами, кинулись следом.

Никто же не ожидал, что именно сегодня «согласную» привезут. То есть пижамы в биксах были не очень. Хотя все две недели персонал бдительно следил, чтобы самое лучшее и всё такое. Но что для отечественной официальной медицины самое лучшее, то для сотрудников главного федерального госпиталя штата Массачусетс – культурный шок.

С горем пополам убедили их, что санитарка ветошь по ошибке упаковала в бикс для пижам, да и в бикс для операционного белья, чего уж там. Вот ведь незадача! Мы обычно в пижамы от кутюр наряжаемся. А тут такое вот прет-а-порте приключилось, извините-простите.

Американцы попались крепкие. Двое таких цаплеобразных мужичков. Сделали вид, что это ужасно смешной казус. Так и стояли, жерди эдакие, в залатанных операционных пижамках и хихикали. Они же ещё не знали, что их ждёт.

С бахилками, сшитыми из наволочек, на завязочках, помаялись-помаялись – и пришлось мне денщиком потрудиться.

С масочкой из марли – горничной побыть.

Как локтём открутить краник, для этого не приспособленный, объяснить не удалось. Куда им. Это же годы и годы практики нужны. Или краны на нормальные сменить. Что, кстати, аккурат после отъезда американских эскулапов и сделали. А пока пришлось и тут поухаживать. Улыбаясь. Потому что начмед всё угрюмее становилась и даже рот растягивать забыла. А глаза так вообще ненавистью пылали к дружбе, мать её, всех народов!

Одели, краны открыли, водичка еле тёплая течёт – и то радость. Доктора американские всё крутятся. Оглядываются. Спросить ещё чего хотят, да, видимо, уже неловко.

Тут я должна напомнить любезному молодому читателю, что в те не столь далёкие, сколь смутные времена в операционных не было жидкого мыла и чудесных мочалок. Были щётки, смахивающие на сапожные, нарезанный крупными кубиками поролон и брусочки такого тёмного-тёмного мыла, известного моим дряхлым ровесникам и тем, кто постарше, под названием «хозяйственного». Вид оно имело не очень привлекательный и пахло отнюдь не духами и туманами, да ещё порой смыленное чуть ли не напрочь, бултыхалось в жиже мыльницы. Но на сей раз санитарка сгоняла к старшей медсестре оперблока, и угрожающе-коричневые кирпичи ощерились, всем своим видом предупреждая: «Руки прочь!»

А дети-то народец чувствительный. Вот американцы лапы-то свои в ужасе и отдёрнули.

– Что это?! – спрашивают, чуток отойдя.

– Мыло, – честно признаюсь я.

– Чего они хотят? – орёт в меня санитарка.

– Хотят знать, что это. Чего глотку дерёшь?

– Ишь, совсем отсталые. А туда же – Америка, – и сочувственно покачала головой. – Мыло это такое!!! – проорала она, и одного из американцев слегка контузило.

– Мило, мило! – быстро-быстро, согласно-согласно закивал головой другой в сторону громкоголосой сирены в центнер весом.

– Что хочешь выдумывай, только чтобы на правду похоже! – прошипела мне сквозь зубы начмед. – И держи их здесь как можно дольше! – И отправилась в операционную побыстрее обкладываться бельём, чтобы ещё и там чего не приключилось.

– Это специальное мыло! – пискнула я опять на английском, отчего недовольная санитарка, дёрнув меня за пижаму, громко уточнила:

– Чего?

– Ничего, отстань ты на пять минут, бога ради!

– Это специальное мыло, необычное, – повторила я для всё ещё недоумевающих американцев, аккуратно взявших его в руки и, видимо, успокоенных тем, что Светлана Петровна не скончалась от соприкосновения с оным.

«Господи, что же я буду дальше нести?!» – лихорадочно думала я, пока они пытались приноровить свои американские ладошки к опасному русскому мыльному кирпичу.

– И в чём же его необычность? – Всем хороши американцы, только слишком любознательные. И последовательные.

– Э-э-э… Да во всём! Во-первых, это разработка секретной военной лаборатории. Бактериологической. Вернее – секретного института по борьбе с бактериологическим оружием. Вот!

Лица американцев выражали не то недоверие, не то удивление, не то… Как-то они поменялись в лицах и стали смотреть на мыло, как на ядерную боеголовку. Бросить, видимо, побоялись, но замерли в почтении.

– Не бойтесь!

Я уже чувствовала проклятый творческий зуд. «Только я тебя прошу, особой ереси не неси, а?» – уговаривал меня внутренний голос. «Слушай, да куда уж больше? – отвечала я ему. Молчи!» И, лишив внутренний монолог возможности прямого эфира, я понеслась по кочкам.