Акушер-ХА! Байки Соломатина Татьяна
– Вот такое вот специальное мыло, удивительное, необычное мыло, разработанное секретным институтом по борьбе с бактериологическим оружием, подарили нашему прекрасному начмеду за то, что она спасла жизнь лабораторной мартышке! Только у нас, больше нигде! Да и то уже заканчивается. Буквально одна коробка осталась! Мартышка была беременная, понимаете? А потом, естественно, рожала. И у неё в родах случилось тяжёлое осложнение – HELLP-синдром. Не тот, который «Бен, ай нид хелп», а тот, который гемолиз эритроцитов, тромбоцитов, лизис там печени и всякая прочая ерунда. То есть, если не прооперировать срочно, – всё. Посмертный эпикриз. А на мартышке уже какой-то долгосрочный эксперимент, важный для страны, проводился.
«Что ты несёшь? Какая мартышка? И почему там оказалась наша начмед, а не штатный ветеринар секретного военного института? Так ведь нет никакого института! Тем более, почему там оказалась наша начмед? Ты же кандидат медицинских наук! Немедленно перестань выдумывать космических масштабов враки. Да ещё и глупые враки!»
– О, да-да! Я знаю такой синдром, – радостно закивал американец. Доктор медицинских наук, между прочим. Он так обрадовался реальному, хотя и очень опасному синдрому, что тоже как-то не подумал о том, что наша начмед делала в секретном военном институте с беременной мартышкой.
– Ну вот! – бодро продолжила я и начала изображать всё в лицах при помощи мимики, рук и прочих зачатков актёрского мастерства. – Она, значит, спасает мартышке жизнь! А военные учёные в благодарность за свою спасённую мартышку…
– А как её звали? – вдруг спрашивает второй американец.
– Её звали… Её звали… Джеки. В честь Джеки Кеннеди! – «Мля-я-я-я, а это ты зачем ляпнула?» – Потому что наши военные, которые учёные, они очень любят Джеки Кеннеди и любили Джона Кеннеди. Джона Фицджеральда. Да. И вот, значит, спасённая мартышка… То есть военные. Которые учёные, дарят нашему чиф оф департмент целых два ящика вот этого прекрасного стратегического уникального неповторимого завораживающего целительного мыла. – Просто я недавно выучила много английских прилагательных, и мне хотелось поразить их воображение. Судя по выражению их лиц, эффект был достигнут. Теперь мне оставалось только сообразить, чем же это мыло так стратегически уникально.
– Так в чём же это мыло так «бест оф зе бест»? – не отстаёт неугомонный доктор американских медицинских наук.
– Ту самую мартышку…
– Джеки Кеннеди? – уточняет второй.
– Да, её… Значит, ту самую мартышку мыли вот этим самым мылом. Два раза в день. Утром и вечером. А мартышка была специально заражена вирусом ВИЧ самого что ни на есть термоядерного типа. С экспериментальной целью. Так вот… – «Ну давай, соображай!» – Так вот, у мартышки в крови значительно снизился уровень репликации вируса, увеличилось количество CD4-лимфоцитов и вообще иммунный статус, представляете?! Все данные экспериментальных и лабораторных исследований запротоколированы и хранятся под грифом «top secret», понимаете? Так что если что… – Я шумно выдохнула и пропела из Высоцкого: – «Пятьдесят восьмую дают статью, говорят: «Ничего, вы так молоды».
Очумевшие американцы явно не представляли и не поняли. Естественно. Владимира Семёновича а capella я исполнила по-русски.
– Ну ты, Юрьевна, даёшь! – восхитилась санитарка. – Так лопотать по-английски.
– Иди в жопу! – проворчала я. И только тут, переключивши регистр на рашн-реальность, заметила, что американцы, внимая мне вполоборота, всё мылят и мылят руки несчастным оболганным мною донельзя хозяйственным мылом.
– Вот только почему с нею HELLP-синдром приключился, как бы до сих пор неясно. Впрочем, вы не беременные, воздействие мыла локально и недолгосрочно, статистической достоверности на одной мартышке не вывести, так что вам, по большому счёту, ничего не грозит.
Американцы синхронно швырнули несчастные замыленные брусочки в раковину и как по команде уткнулись чуть ли не носами в свои ладошки, видимо, в поисках петехий, экхимозов и прочих стигм кровоизлияний и разрушений эритроцитов и тромбоцитов. Ничего, кроме «рук прачки», являющихся, как известно, признаком переношенности у младенцев и долгого пребывания в воде у потерпевших кораблекрушение, они там не обнаружили. И, рассмеявшись, хором спросили меня:
– А что было с Джеки?
– Она вышла замуж за Онасиса. – Это правда, придраться не к чему.
– А каков же состав этого мыла? – спросил тот, что постарше, укоризненно взглянув на меня.
– Это же государственная тайна! Откуда я могу знать государственную тайну?!
– Наверное, уже всё готово. Пройдёмте в операционную, – опомнился pHD.
Конечно, готово. Светлана Петровна уже извлекла на свет божий младенца живого доношенного, не то очень смуглого, не то чрезмерно гипоксичного после двух суток родов в условиях слабости родовой деятельности, и он радостно завизжал что-то по-таджикски.
Пока санитарка надевала на операторов-международников халаты и завязывала им, неприспособленным к таким девайсам, тесёмочки на рукавах, начмед уже ушила матку, предварительно осуществив все необходимые процедуры. Операционная сестра лихо помогала ей, а горемычные американцы дожидались подачи перчаток.
Немного поассистировать им всё же удалось. Доктор наук узлы вязал, а просто доктор – зеркала держал. Я было попыталась сбежать, чтобы закурить свою совесть, но не тут-то было.
– Куда?! – зашипела начмед. – Стоять! Слышала я краем уха, что ты им там несла. Иди стой около анестезиолога. Я тебе потом покажу мартышку!
– Мартышкину мать! Тёщу Онасиса, – серьёзно изрёк анестезиолог, и мы заржали. Даже начмед захихикала в маску.
Американцы сосредоточенно смотрели в таджикскую рану, где порхали руки русского чифа акушерско-гинекологического департамента.
– Татьяне Юрьевне надо завязывать с врачеванием. По городам ходить, концерты давать, – вовсю ехидничала Светлана Петровна за рюмкой коньяка поздно вечером в кабинете, куда были призваны избранные. – Или в представители фармфирм податься. Обогатится. Она тут простое хозяйственное мыло американцам так разрекламировала, что они слёзно умоляли меня дать им пару кусочков.
– А ты чего? – спросил у начмеда отсмеявшийся Иван, утирая слёзы.
– Я сказала, что дала подписку о нераспространении сей целительной субстанции. А то вернутся в свои звёздно-полосатые и давай в CDC-центре мыло наше родимое под микроскопом смотреть и на молекулы расчленять.
Я судорожно сглотнула.
– Что ещё? – подозрительно уставилась на меня начмед.
– Поздно! – трагически провещала я. – Они за мной целый день таскались, попрошайничали. Сил уже никаких не было.
– И? – угрожающе пробасил Иван Васильевич.
– Ну и вот. Взяла у старшей акушерки коробку и торжественно им вручила под честное слово о неразглашении. Они пообещали передать эту коробку в хоспис. Для врачей, которые работают с больными в терминальных стадиях СПИДа. С целью, так сказать, ещё большей профилактики.
К сожалению, врачебная этика не позволяет мне сказать, что, пока я сидела за столом, главврач и начмед валялись под столом. Хотя это чистая правда. Отмытая до блеска хозяйственным мылом.
Русская сухожаровая печь
Но не только от мыльного вранья в том давным-давно случился культурный шок у дружественного нам штатно-американского народа.
Американцы, кто не в курсе, не только любопытны, как дети, но и так же дотошны. Несчастные два бойскаута – доктор и доктор – от звёздно-полосатого благополучия совали нос во всё. Нет чтобы просто наслаждаться матрёхами – деревянными и живыми, и театром с конями. Так нет же ж, они добросовестно ходили на работу.
– Танья, а что это вы всё пишете и пишете? – вопрошали заокеанские коллеги.
– Историю пишу.
– О, вау! Хистори?! Ю а фэймоз рашн врайтер? – восторгались они.
– Нет, я пока только копи-врайтер. Подрабатываю там, ин рекламное эйдженси, фэймоз врайтер я стану потом, когда уже совсем головной мозг накроет. Так что пока я не Карамзин и не Костомаров, а пишу я всего лишь про коммон, так сказать, кондишн Елены Ивановны Петровой. Вот такая история.
– И что же вы, Танья, пишете там про коммон кондишн Елены Ивановны Петровой? – не отставали империалистические гады.
– Пишу, что коммон кондишн её удовлетворительное, жалоб по делу не предъявляет, только на правительство, меня лично и санитарку Козлову Машу. Физиологические её, Петровой, пардон, отправления в норме. Равно как частота сердечных сокращений, как её самой, так и плода ейного внутриутробного. Отёков не имеется. Видимых. Только головного мозга. Причём моего.
– А почему вы, Танья, это всё пишете, а не нурс какая-нибудь?
– Да потому что жизнь у нас эгейгейская, это вам любая мало-мальски грамотная нурс даже без диплома подтвердит, – бурчала я себе под нос. И звала таки какую-нибудь нурс, чтобы она уже увела их пить кофе и кормить своими собственными бутербродами, уверяя американцев в том, что снедь корпоративная и мы так каждый день тоже балуемся жрачкой с утра до ночи, прямо как в Массачусетс дженерал хоспитал.
– Танья! – не отставали американцы. – А ват из ит, – доставали они листочки и медленно зачитывали вслух: – «Наборы к грьобанной мамье закончилися вдрук сейчас жопу привьезут ставь сухожарьить!»?
– Это, – честно отвечала я им, – ответственный дежурный хотел сказать, мол, последний скальпель в чужой крови, вдруг ургентность поступит, что будем делать, если ЦСО до утра не принимает, а даже если примет, то что толку, если они вернутся лишь на рассвете? И рекомендует персоналу прибегнуть к старому славянскому способу стерилизации – русской сухожаровой печи.
– Е?! – моргали американцы. – А разве вы не есть право отказываться от выполнения ургент сурджери, если у вас нет инструментов для деливери?
– Есть-то право мы не отказываемся. Да что толку, есть право или не есть право, если нас всё равно потом – ин фьючерс – есть при любом раскладе? – философически-риторически замечала я в коридорные дали, стыдливо отводя от собеседников глаза.
– Есть право! – записывали дотошные американцы. – Но их есть за их право есть.
– Танья! А почему вы принять этот асоциал элемент без айдентити, страховка и трусы? Тот, который крыть вас вашим русским йобом, хотя больше ничьего по-русски не крыть? Вы что, хоспитал Красного Креста или хоспис для анлегал эммигрантов? Вы же муниципал клиник, и вы иногда иметь право отказать, если уж не совсем… – подглядывали они в листочек, – жьопа.
– Право-то мы иметь. Да что толку, иметь право или не иметь право, если нас потом всё равно иметь при любом раскладе? – не была я соу ориджинал.
– Они иметь! – хроникализировали америкосы. – Но их иметь за их иметь.
– Танья, а что вам есть давать контракт? – не унимались иностранные друзья. – Может, резёрв урдженси набор, – американцы заглядывали в листочек и гордо добавляли, – к грьобанной мамье?!
– Мне он есть не давать, – вздыхала я. – И, увы, контрактнице он не давать вот этот самый резёрв набор. А так-то он давать. Нам его сказали отчислять в фонд не то «Искусственная почка», не то «Резиновая сиська». Но почку закрыли, а сиська и сама не бедная, так что моя не понимать. И начмед не понимать. Мы все не понимать.
– Они все не понимать! – писали в свои бумажные ноуты милые американские дядьки.
То, что им сказал анестезиолог после того, как они засунули нос в его чемодан, они не смогли записать. Очень сложная непереводимая конструкция.
– А он вот так всю ночь качать? – спрашивали они, тыкая дрожащими пальцами в неонатолога, имея в виду вовсе не превращение неонатолога в заботливую укачивающую младенчика мамушку. Видимо, они впервые видели, как в две руки дышат мешком Амбу.
– Танья, а где аппараты ИВЛ? – удивлённо вращали они глазищами.
– Где-где… В гнезде! – задорно выкрикивал младенческий доктор. – А я – культурист! – приветливо махал он им головой, потому что руки заняты.
– А на него потом ещё и нажалятся, что он новорождённых к груди не прикладывает, – комментировала я.
– Е? Он должен прикладывать их груди?
– Да. И естественновскармливать.
– Но он же мен! – констатировали они.
– Мен не мен, а должен положить к себе в койку и кормить грудью!
– Но они же эбьюз, эти ньюборн, им же нельзя сосать и нужен кувез! – возмущались граждане США.
– А зачем вы инструкции ООН для субсахариальной Африки на русский перевели и в Сеть выложили? – яростно кричал им в ответ неонатолог, не отрываясь от дела.
– Льюда! – спрашивали они старшую отделения. – Почему вы бегать искать сантехник?
– Потому что заведующий в операционной, – огрызалась Люда.
– А у вас заведующий должен искать сантехник? – снова и снова удивлялись они.
– Нет, папа римский.
– Вау! – радовались американцы. И писали: «Сантехник у них должен искать Папа Римский».
– Танья! Мы видели, как этот прекрасный человек сделал разрез лезвием, зажатым в корнцанг. Ват из ит?
– Итиз риал факингшит! – честно отвечала я.
– Но он есть такой гениальный хирург, вай он делает риал факингшит, хотя даже красивее, чем скальпелем?
– Бикоз! – признавалась я. – Из-за тех самых наборов, которых нет, потому что ЦСО только с утра.
– А что значит: «Нульового кетгута нет, единьички только мышиный хвост, я могу открыть тебе свою ампулу, но я за неё деньги платила»?
– Это значит, что операционная сестра купила шовный материал на свои деньги, зная, что хирургу рано или поздно пригодится.
– Но если его можно купить, то почему его нет в вашей муниципал клиник? – уточняли американцы.
– На этот вопрос нет ответа, – вздыхала я.
– Нет ответа! – честно конспектировали американцы.
– Напишите «не даёт ответа…», – подсказывала я. – Так красивее, потому что Гоголь уже когда-то такое написал. Про тройку-Русь. И вообще про Русь. С тех пор мало что изменилось.
– Гоголь красивее, – писали они под диктовку, – мало изменилось…
Уезжая, американцы прослезились и сказали, что такой оперативной техники, таких рук, как тут, в русской муниципальной клинике, искать и искать на всей планете. Но они не понимают, почему жалобами и судами занимаются врачи и начмед, а не юристы и социал воркер. Не понимают, почему нет чётко прописанных алгоритмов-инструкций касательно оборудования-медикаментов-условий. Почему, кому и как мы можем отказать безо всяких объяснений и почему вообще в стране, где есть такие прекрасные врачи, происходит такой вот непрекращающийся шитхеппенс администрирования, снабжения и полного врачебного бесправья?
– Ну, это они пока ещё есть, такие врачи, – весело выкрикнул один самый-самый-самый хирург.
А ваша покорная слуга посоветовала им смотреть в записи про Гоголя.
Начмед же меня потом это самое, да… За длинный язык, и вообще она человек потёмкинскодеревенской закалки, к грьобанной мамье. А я между тем в соответствии с хартией переводчиков тем только и занималась, что налаживала взаимопонимание между народами.
А у нас сегодня кошка родила вчера песцов
Самоотверженности амбулаторного рода войск посвящается.
Когда я была тем, кем я была, а не тем, кем я сейчас являюсь, хотя радиоведущие, модераторы встреч с читателями и журналисты путаются в показаниях, называя меня нынче то врачом, то писателем, то рублёвской женой, хотя я замужем за мужчиной по фамилии Соломатин, я работала, а не торговала текстами и лицом. А было это давным-давно (последнее словосочетание написано для удовлетворения моих садистских наклонностей). То есть тогда, когда вода была чище и мокрее, снег в России – белее и ликвидировался при помощи дворника и лопаты куда эффективнее, чем нынче при колоссальных затратах бюджета на коммунальные службы, снегоуборочную технику и предновогодний шопинг жён городских чиновников.
И вот однажды отправили меня в ссылку в женскую консультацию.
Тут я должна пояснить, что у врачей существуют свои внутрикорпоративные разборки, свой внутрикастовый снобизм, если честно, врачи противные гордецы, и чем стационарнее врач, тем противней. Особенно если он – представитель хирургической специальности.
Всех ещё как-то периодически ротировали, а я по жизни везунчик, потому из родзальных и операционных боевых действий практически не вылезала. Это же подумайте сами, как прекрасно: не знать, когда тебя поднимут с постели, понятия не иметь, на что ты сейчас напорешься в приёмном и какую реакцию на схватки выдаст эта часом прежде сдержанная леди. И какой же это ужас – отсидеть на приёме и припереться домой в пять часов вечера. И? Что там, дома, делать? Ужин семейный готовить? Пылесосить? Телевизор смотреть и книжку читать? Фи! Другое дело, уже плетясь на трясущихся полусогнутых к стоянке, услышать вопль догоняющей тебя санитарки:
– Юрьна! Петровна требует срочно, там у вашей Сидоровой расхождение швов промежности!
Прелесть… Мы – стационарные – элитные войска кровавой передовой, а не амбулаторные тыловые штабные крысы!
Но тут отвертеться не смогла, потому что все не то заболели, не то разъехались, не то и то и другое – и, в общем, была отозвана из действующих войск и сослана на неделю в тыл. В женскую консультацию.
В первый день на приём пришло человек двадцать. И ещё двести просто так в кабинет заглянуло. «Можно спросить…» Как говорят у нас на передовой: «Можно Машку за ляжку, а у нас – разрешите!»
К вечеру я не могла: а) говорить; б) шевелить правой рукой. Хотя и в стационаре говорить приходилось немало, да и писать – я думала, больше не пишут уже нигде. Даже часто издаваемые успешные писатели столько не пишут. Я уже не говорю о журналистах, подрабатывающих в пятнадцати изданиях, – и близко не те объёмы.
Дело в том, что в стационар являются дамы уже хоть как-то подготовленные и понимающие, что раз уж пришла сюда рожать-полежать, то, хочешь не хочешь, запомни, как этого изувера в белом халате зовут. Тебе с ним некоторое время быть рядом, так что изволь если уж не быть вежливой, то хотя бы в рожу не плевать. Стационар – это для женщин ставка врага. И потому самые умные прикидываются другом. На время.
Другое дело женская консультация. Тут тебе врач никто и никак (в моём случае: «Девушка!»), ты сейчас получишь, что нужно, – и уйдёшь домой. И, опять же, круг вопросов, интересующих посетительниц ЖК, куда шире, чем жительниц стационара. Ну, например:
– А где Марьиванна?
– А во сколько открывается лаборатория?
– Вы не знаете, как действует кокаин на плод?.. Нет, я не беременный, я девушку жду из соседнего кабинета, мне просто интересно. Нет, она не беременная, она спираль ставит, но я думал, вы знаете про кокаин. Слушайте, а со спиралью можно забеременеть?.. А под кокаином?..
– Почему я должна покупать одноразовые шприцы?
– Зачем мне измерять давление, мне на прошлом приёме уже мерили. Нет у меня отёков. У меня всегда такие щиколотки. Да, всегда такие вмятины остаются, не надо в меня тыкать вашими пальцами. Вы руки мыли, чтобы в мои ноги пальцами тыкать? А кстати, где Мариванна? Она в меня пальцами не тычет!
– Девушка, напишите мне направление на мини-аборт! Ну и что, что уже тринадцать недель, моей подруге после тринадцати недель задержки как раз и написали! Что? После двадцати одной недели? Не недели? Дня? И что теперь? Пойду убью эту дуру, если вы меня, конечно, не обманываете. Нет, точно после тринадцати недель задержки нельзя на мини? Ну что ж, придётся ждать до двадцати одного. Нет, мне уже тридцать пять, спасибо за комплимент! А вы очень даже приятная девушка, хотя я вначале подумала, что вы дура.
– Где здесь продаётся таблетка, которая сразу двоих лечит от гонореи? Да знаю я, что у меня гонорея. У него же гонорея, значит, и у меня. Зачем мазки и посевы? У него уже есть. Вам бы только бабки выманить. Где таблетка продаётся? Ему сказали, что есть такая таблетка, один раз выпил, и всё. Цианистый калий? А он поможет? Он продаётся без рецепта? Нет? Ну, тогда выпишите мне рецепт на этот ваш цианистый калий, что вы на меня выпучились? Точно одна двоим поможет?
– Послушайте, у меня в доме кошечка. Это не вредно? Нет, это не мне. Ко мне приедет племянница. Она недавно вышла замуж. Я думаю, вдруг она беременная, а у меня кошечка. Это не вредно? Нет, спрашивать племянницу мне о таком неловко, захочет – сама расскажет. Вам что, трудно сказать, вредная у меня кошечка для племянницы или нет? Нет, спасибо! В ветлечебницу я не пойду. Моя кошечка здорова. Меня волнует именно племянница. Вдруг она беременная, а мне соседка сказала, что кошки беременным очень вредны. У её знакомых в Саратове у девочки был выкидыш, потому что она подобрала кошку. Откуда я знаю, был ли у девочки знакомых Саратова токсоплазмоз до беременности? Какая разница, я вас вообще про свою кошку спрашиваю, а не про токсоплазмоз в Саратове!
– Где кабинет психолога?
– А психолога нет в кабинете… А надолго? А завтра она принимает? Ну, я тогда завтра приду в это время, вы ей передайте, что Иванова заходила. Только не забудьте!
– А зачем вам знать, сколько у меня было мужчин? Какая вам разница? Сколько бы ни было, все мои.
– Деточка, они сказали, что у меня катастрофия[9] слизистых. Мне, честно говоря, всё равно, у меня дед ещё пятнадцать лет назад умер. Или шестнадцать? Ну да, тогда как раз такой урожай яблок был…
– А зачем вы вот это ваше постелили, у меня с собой своё полотенце! Уберите! Я на ваше не лягу! И своё поверх не постелю, откуда я знаю, кто на этом вашем лежал, может, сифилитичка, мне что, полотенце потом выбрасывать?
– Девушка, а когда Оля кровь берёт? Лида очень больно кровь берёт, я хочу к Оле… Ну, Оля, такая невысокая, приятная, вы не подумайте, я ей всегда по пятьдесят рублей даю, я же знаю, что она мать-одиночка, сколько там эти медсестрички получают… Что? У вас женщина на кресле? Да что я там не видела? Женщина! Вы не стесняйтесь! У меня там точно такое же, ну разве что… ой, а что там у вас такое круглое висит? Фу, какая гадость!.. Что вы меня выпихиваете? Спросить нельзя, что за люди?! Где у вас на двери горит? Ничего у вас на двери не горит! Спросить нельзя, господи, ну что за люди!
– Доктор, я вчера на вечеринке была, и у меня сегодня какие-то выделения… А так не можете сказать? Это обязательно вот это вот, мазки, анализы? Ну, вам что, сложно так сказать? Ну, вы же знаете, что это может быть?.. Что, ВСЁ СРАЗУ?.. А без анализов вы не можете сказать поконкретнее? Нет? Но у меня нет времени, я работаю, а не как некоторые тут!.. Ну, тогда скажите, что выпить, чтобы перестало. Почему так нельзя? Вам что, жалко? Вы же знаете, что можно выпить, чтобы перестало… Ну, или хотя бы на время перестало. Хотя бы зудеть и… пахнуть. Что, ВСЁ СРАЗУ?.. А без анализов вы не можете сказать поконкретнее, что выпить? Но только учтите, мне сегодня надо ещё и выпить, так что что-нибудь такое… полегче. Я же знаю, печень… Может, свечи какие? Ну, до-о-о-ктор! Ну, у меня сегодня свидание, понимаете? Мне надо к вечеру чтобы без выделений! Или хотя бы без запаха…
– Девочка, а где Мариванна?.. После Нового года? А ты что, сама тут на приёме сидишь? Надо же, студентов уже на приём сажают, совсем обнаглели! Что? Кандидат наук? В детском саду, что ли, защитилась? Нет, я к тебе на кресло не полезу, не хватало ещё, чтобы в меня дети лазили, куличики из меня лепили, позови кого-нибудь из взрослых! И – да! – запиши мне на листочке тему своей диссертации. Я автореферат в Ленинке посмотрю. Что-то ВАК совсем уже…
– Доктор, ну мои выделения-а-а-а… Пожалуйста!.. Хамка! Я пойду к заведующей жалобу писать! Где кабинет заведующей? А вы – заткнитесь, вам уже всё равно, есть у вас выделения или нет, лежите и не шуршите!
– Я хотела уточнить, вот это вот тут что написано? АСТ – это что? А для чего эта аспартат… как? А щефэ, что такое щефэ? Да у меня всё в порядке с печенью, вам бы только деньги драть и вены колоть, к родам ничего не останется! Ой, не надо острить! Ни того ни другого не останется. Да-да, буду нищая и без вен с вашими щефэ и аладинами-трансформерами!
– Доктор, я хотела уточнить, если у него есть жена, то мне можно от него забеременеть, как вы думаете? Не к вам? А к кому? К его жене? Но она у него инженер-мостостроитель, что она мне может посоветовать?
– Ой, здрасьте! Мне сказали, что вы в роддоме обычно работаете, и я с вами могу договориться… Нет, вы знаете, я не буду с вами договариваться. Мне надо кого-нибудь посолиднее. Вы как-то не внушительно выглядите. Врач должен быть большой, толстый, и на пальцах – золотые кольца с бриллиантами. Если колец с бриллиантами нет – значит, врач плохой. У плохого врача денег на бриллианты нет. Не заработал. Это мне ещё покойная бабушка говорила. Извините, спасибо, до свидания. И добрый совет: кольцо с бриллиантом купите. Хоть одно. Для солидности. Пышно себя подашь – лучшим классом поедешь. Что? «Геленваген»? Ну, знаете… Не будете же вы каждую пациентку на стоянку отводить. А ну-ка, покажите вашу обувь! В шкафчике? Ну, шкафчик – не стоянка. Открывайте!.. Ну да. Внушает… Может, договориться с вами?.. Но, знаете, «Геленваген» и сапоги – это и муж вам мог. Или любовник. А кольца бабы сами себе покупают. Бриллианты – более объективный показатель. Извините, спасибо, до свидания.
– Скажите, а где детская поликлиника? А когда там день грудничка? Вы не знаете? А кто знает? А это что? Женская консультация? А разве не сюда с новорожденным? Блин, задолбали! Почему бы не сделать всё в одном месте! То сюда ходи, в роддоме тоже, оказывается, разные врачи, теперь вообще в третье место иди. Звери какие-то!
– Доктор, это снова я, простите. Я на секундочку. Вот, а если я забеременею от него, то как можно доказать его жене, что ребёнок от него, от её мужа? Не в вашей компетенции? А в чьей? Нет, ну вы же знаете. Вы мне по секрету расскажите, я никому не выдам. К тому же вдруг я ещё не забеременею от него, тогда надо забеременеть от другого, и тогда расскажите мне, если я забеременею от другого, то как доказать его жене, что ребёнок именно от него, её мужа? Вы запутались? А мне, думаете, легко? К психологу? Вы думаете, психолог знает, как забеременеть и доказать? К гипнотезёру? Его? И забеременеть, пока он под гипнозом?.. А как потом доказать?
– Доктор, у меня рези и боли. Жгучие рези и пекучие боли! А-а-а!!!.. Видите? Это я ещё просто с вами говорю. Мне надо что-нибудь из омнопонового ряда. Только в стационаре? Да и то не всем? Чёрт, раньше хоть кодеин от кашля в аптеках продавали.
– Я отсюда не уйду, пока вы мне не выпишете обменную карту! Ну и что, что я её тётя? Почему это вы не можете мне, её родной тёте, выписать обменную карту на её имя? Потому что она ни разу не была на приёме? Ну, поймите, она же беременная, ей вредно сюда к вам ходить! Очереди, нервы, инфекция кругом. Мне выписывайте, не сомневайтесь, я ей передам! Ей скоро рожать, а без обменной её к бомжам положат. Я не понимаю, почему вы не можете выписать обменную?! Где кабинет заведующей?!!
– Я отказываюсь от госпитализации! Мне плевать на кровянистые выделения, у моей матери такие же были перед родами! Даже больше! Да-да, целый стакан крови вытек, даже таз! корыто крови! – и она меня нормально родила. Что вам там приглушено? Уши чистить надо, и сразу лучше будете слышать! Не надо мне «Скорую», я пишу отказ! Не буду я туда катиться и там отказ писать! Вас посадят – ваши и проблемы! Идите к чёрту! Где заведующая?!! Вот эта бабера заведующая? Тоже пусть идёт ко всем чертям собачьим!
…
Через неделю я вернулась в родильный дом. Всё-таки какие они милые, эти женщины, когда в стационаре. Беременные, роженицы, родильницы, пупсики, котики, ласточки… Здравствуй, солнышко! Здравствуй, Люсечка Иванова! Дай я тебя поцелую, как же я тебя давно не видела! Ну, как там наше многоводие?.. Что? Сегодня день рождения у свекрови?! Ты три недели лежишь тут, чтобы сегодня пойти на день рождения свекрови? В сроке сорок – сорок одна неделя с многоводием?! Не пойти? Поехать? За город? За город Тверь? В заносы, морозы и гололёд?.. Где заведующий?!!
Про деньги
Навеяно недавним вопросом радиоведущей:
– Ну, вы же брали деньги, когда работали врачом?!
Давным-давно, когда известный питерский художник Камаев, автор обложек к моим книгам, писал одну церковь много-много-много раз с целью обогащения, я бесцельно работала в родильном доме и не пила ничего, кроме растворимого кофе, да и тот воровала у заведующего, потому что была нищим дежурантом, а мой натуральный кто-то позаимствовал из ящика стола ещё до того, как я спёрла кофе заведующего.
Была обычная пятница, обычный вечер, падал обычный для наших широт снег, и если утром и днём мне было ещё ничего, то к вечеру навалилась страшная вселенская тоска. Дело в том, что перед уходом на работу я поругалась с мужем.
Я сказала ему:
– Мне надоело ходить на эту работу! Там плохо и ужасно! Там в дежурку вваливается кто и когда захочет, а от хлоргексидина у меня скоро отсохнет кожа на руках. А начмед орёт, а заведующий – сволочь, а бабы – дуры, и вообще я устала-устала-устала! Женщина не должна работать по ночам! По ночам женщина должна спать, а если не спать – то не женщинам во влагалище руки совать, а наоборот, чтобы ей. И вовсе не руки. И уж точно не женские. И совсем не в резиновых перчатках девятого размера, потому что у меня седьмо-о-о-ой! – и я зарыдала в финале тирады для пущего эффекту.
И что вы думаете? Он стал меня успокаивать? Как бы не так! Эта бесчувственная груда мышц ответила мне:
– А и увольняйся, Масик! Всё равно от твоей работы толку никакого. Ну, в смысле, материального, – тут же поправился он, поглядев на моё выражение лица. – Нет-нет, если тебе нравится, можешь и дальше получать моральное удовлетворение, но если ты устала, то и слава богам.
– Ага! Значит, ты считаешь, что я ничего не зарабатываю-у-у-у! – завыла я, вконец разобидевшись. Потому что женщины, когда жалуются, ждут от мужчин не подтверждения дерьмовости бытия-жития, а слов поддержки и ободрения.
– Нет, ну, так я не считаю. Тут и считать-то нечего, в общем, – мне показалось или у него во взгляде мелькнула насмешка? Гад! – Решай сама, – продолжал тем временем бесчувственный «гад», – я на всё согласен, лишь бы тебе было хорошо.
Дал мне денег на бензин, на сигареты и на кофе и быстро убежал на работу, пока не началось продолжение.
Настроение после его этой хамской выходки было ни к чёрту, и если утром и днём рутина ещё как-то погасила мой праведный гнев, то к вечеру, давясь залитым кипятком растворимым коричневым порошком заведующего, я снова распереживалась. А уж когда вспомнила, что какая-то сука, не иначе анестезиолог, потырил банку моего свежекупленного на деньги мужа отличного кофе, так и вовсе озверела и решила немедленно начать зарабатывать.
В родзал, как назло, никто не поступал. С решениями всегда так: решишь худеть с завтрашнего дня – обязательно гости завалятся. Только твёрдо решишь бросить пить навсегда – тут же эсэмэска: «Пирамиды. Акрополь. Храм Василия Блаженного. С Днём строителя вас, ребята!» И что делать? Вот так и тут. Только приняла железобетонное решение фундаментально зарабатывать, как в родзале пусто и гулко. Ходи с акушерками аукайся.
Ближе к ночи начмед перевела свою девицу с этажа, дала мне на её предмет ценные указания и унеслась к себе в кабинет спать.
Непосредственно ранней ночью в родзал поступила клиентка заведующего родильным залом. Заведующий дал мне на предмет своей девицы ценные указания и, напевая, направил стопы в свой кабинет. Сибаритничать.
Разрываясь между этими двумя дамами и докладами начмеду и заведующему, я всё ещё страшно хотела денег, чтобы мне не давал этот «гендер шовинистик пиг» на бензин, сигареты и кофе. И чтобы пятнадцатую пару сапог купить самой. Ладно уж, пусть этот жалкий человечишка, ничего не понимающий в тонкой женской душевной организации, и купил мне первые четырнадцать в этом сезоне, но пятнадцатую я куплю сама!
– Вот те крест! – забожилась я на график декабрьских дежурств. График в ответ подмигнул, и я решила выпить ещё кофе. С коньяком. За коньяком я пошла к заведующему. На полчаса мне стало легче.
А через полчаса в родзал поступила «ничейная» женщина. Очень приличная, с обменной картой, и даже нервический муж в приёмном покое имелся. Я алчно возрадовалась и, потирая ладошки, уже думала, чем бы таким себя побаловать на те деньги, которые мне воздадут за мой ударный труд. Мелькнула даже мерзкая мыслишка купить что-то этому бесчувственному мужу на Новый год, но я волевым усилием её в себе подавила. «Свои деньги надо тратить на себя!» – нашёптывало мне моё распалённое близкой добычей эго.
Дама рожала вполне прилично. Поскольку между теми двумя «блатными» и третьей «дежурной» разрываться приходилось в основном мне в одиночку (плюс, конечно, акушерки), то ни сна, ни коньяка ни в одном глазу не осталось. Я носилась от одной к другой (и к третьей), сжимая в иссохшей мозолистой руке стетоскоп, тёрла поясницы, гладила животы, рассказывала анекдоты, называла «детками» и вообще была похожа на зайца, в которого впихнули в два раза больше дюраселов и энерджайзеров, чем нормами техники безопасности положено.
Когда у первых двух наступил потужной период (с интервалом в полчаса) – начмед и заведующий, конечно же, материализовались в родзале. И, поочерёдно облокотившись на соседнюю рахмановку, тщательно позёвывая, отнаблюдали весь процесс. Дамы, к их чести, рожали нормально, бодро и держались паиньками и пусиками. Прибывший неонатолог, протерев сонные глаза, осмотрел новоявленных младенчиков и, найдя их стопроцентно здоровыми, оставил при мамашах и отправился восвояси. По восвоясям отправились также начмед и заведующий, поручив послеродовые два часа своих дам моим неусыпным заботам.
– А там что? – спросила меня начмед, тыкнув в предродовую, где бродила моя «ничейная».
– Поступила в первом периоде. Заведующий в курсе, – злобно отрапортовала я, подозревая, что начмед и эту отберёт, раз уж всё равно в родильном доме ночевать.
– Всё нормально? – лениво протянула начмед.
– Ага! – бодро и радостно брякнула я, чуя, что начмеда харит и, видимо, сумма от предыдущей её вполне на сегодня удовлетворила.
– Ну, занимайся. Я спать пошла. Если что, буди меня или заведующего.
– Непременно! – пионерски заверила я.
И моя «ничейная» родила нормально, потому что уж если ночь спокойная, то она спокойная.
Окрылённая благополучным исходом и подстёгиваемая жаждой обогащения, я спустилась в приёмный, выдала новоявленному папаше халат, бахилы, маску и шапочку, провела его в родзал, чтобы он почеломкался с женой и налобызался с долгожданным дитятей. Из всех струилось счастье. Включая меня. В моём воображении сияла вожделенная пара сапог, купленных на собственные средства, и даже, пожалуй, какая-нибудь мелочь для узурпатора, с которым я живу в узаконенной проституции, пусть он уже тоже будет счастлив.
– Доктор!.. – говорили они, сдерживая рыдания. – Доктор!.. Доктор!.. Татьянюрьна!.. Мы вас не забудем!.. Да мы… Да вам!.. Обязательно!..
Под утро привезли что-то ургентное, и мы с заведующим унеслись в операционную. К полудню следующего дня я была так измотана, что уже забыла о золотых горах и тупо ушла домой.
– Слышь, эта твоя сказала, что за всё с тобой расплатилась и у неё денег нет, так что пятьдесят рублей в фонд и пятьдесят за бланки справок с тебя, мать! – сказала мне через четыре дня ординатор послеродового.
– Бля! – только и хватило мне остроумия молвить.
– Ты бы слышала, КАК она это сказала, – иронично хмыкнула ординатор послеродового. Благо, отлично знающая цену и подобной категории дам, и мне. Не первый день были знакомы. – Как будто тебе не меньше штуки баксов отвалили.
– Бля! – сказала я ещё раз, успев подумать, что пора к невропатологу. И на электроэнцефалографию. Нет ли у меня чего в левой височной или ещё где? С чего бы это я дара речи лишаюсь? Я?! Обычно за словом в карман не лезущая. Да и с чего бы туда лезть? Пуст-с карман-то.
– Ну да ладно. С тебя чашка кофе, сигарета, и коньяк у заведующего попроси, мне он не наливает никогда, козёл! – резюмировала ординатор послеродового.
– Мы будем пересчитывать в журнале родов, кто и сколько за месяц принял, и с каждых своих родов врач должен сдавать в фонд бомжей и прочих нужд родильного дома хотя бы по тысяче рублей! Вот, открываем журнал родов! Вот, пожалуйста, Татьяна Юрьевна!.. Вот, ещё Татьяна Юрьевна! И ещё Татьяна Юрьевна!.. Я со своих сдаю, Татьяна Юрьевна! – красноречиво помахивала журналом родов начмед на пятиминутке.
– Я сдам. Непременно! – заверила я её и решила не уходить от мужа никогда. Ну, во всяком случае, пока работаю дежурантом родильного дома.
А на Новый год я подарила ему ёлочную игрушку. Преподнесённую мне накануне заведующим.
Что правда, в первое же посленовогоднее дежурство одна дама мне дала сто долларов всего лишь за то, что я поставила ей спираль за две минуты в кресле приёмного. Мне было так неловко, что хотелось кричать, что я столько именно сейчас не заработала, но я волевым усилием подавила благородный порыв и засунула этот стольник в такой потаённый карман кошелька, что чуть про него не забыла. Вспомнила только тогда, когда кошелёк свистнули.
* * *
Конечно, благодарные были, грех бога гневить. Так что деньги я брала. Когда давали. Другое дело, руку не протягивала. Я же таки врач, а не нищая. Муж ноги не дал бы протянуть. Ну, а если бы его не было, я бы другую какую работу нашла. В радиоведущие бы подалась, зарплата всё равно больше врачебной. Да и голос у меня красивый. Особенно в ночное время…
Не знаю, какое это отношение имеет к врачеванию – красивый голос и оптимизм на грани кретинизма, – но строить и жить однозначно помогает.
Ирина Владимировна
Давным-давно, когда я работала, а не была «известной писательницей», была знакома с одной удивительной женщиной, Ириной Владимировной.
Ирина Владимировна – женщина красивая, решительная, и профессионализм её выше всяких похвал. Когда-то много раньше она была замужем за кем-то среднезначительным, и это наложило отпечаток на её и без того от природы властную натуру. Муж сперва лишился средней значительности из-за известных всем обстоятельств, а потом и вовсе умер. Она уже перешагнула пенсионный порог – и из заведующих отделением её попёрли в дежуранты родзала. Денег она меньше зарабатывать не стала, а вот гембеля у неё значительно поубавилось. У неё была неизбывная клиентура, потому что сарафанное радио в деле родовспоможения работает куда эффективней «маркетинговых мероприятий» по продаже книг «известных писательниц». На язык Ирина Владимировна была крайне невоздержанна и даже очень благодарным пациенткам могла сказать:
– Ну чё, звезда, рожать будем или страдание изображать?
Только она говорила не «звезда», а другое слово, от которого я воздержусь по причине чрезмерной ранимости читательской аудитории. Ко мне на встречи частенько приходят граждане обоих полов и, справедливо пылая яростью благородной, плюют в меня следующее: «Ах, вас так-перетак, блин-клин, что же вы, блин-клин, позволяете себе. Вокруг, блин, молодёжь! А вы их пачкаете, блин-клин, своими матюгами!» Поэтому я лучше напишу «звезда». Хотя слово на «п» я всегда употребляю по делу и к месту. В отличие от борцов за «чистоту языка», страдающих нарушениями мозгового кровообращения или же переживающих последствия черепно-мозговой травмы в области левой височной доли. Именно в результате этих патологий появляется у борцов так называемый «речевой эмбол». Не обязательно на «п», но всегда – не к месту. А у Ирины Владимировны острое словцо всегда было к месту. Потому что женщина она была здоровая. И умная.
Также словарный арсенал Ирины Владимировны был полон таких словосочетаний, как: «Рот закрой, дура, и дыши!» (потому что давно доказано, что наша женщина, услыхав слово «дура», сразу мобилизует всю свою интеллектуальную мощь для доказательства обратного). Или: «Хочется гадить – гадь, а то я говна в жизни мало видела!» (Это пациенток тоже расслабляет, потому как иные полагают, что доктор раним и при виде кала лишится чувств.) И: «Если ты на меня наблюёшь, я не скончаюсь» (тот же эффект, что и в предыдущем случае). И даже: «Ну давай, перееби меня уже, наконец, ногой по уху – и потом спокойно будем рожать» – и всяких прочих конструкций, от которых биоэтика краснеет, ноосфера сгущается, а грин-карты желтеют. А у борцов за «чистоту языка» левую височную долю сводит блин-клином.
И вот какой странный эффект: несмотря на всё вышеизложенное, беременные, роженицы и родильницы Ирину Владимировну чуть не боготворили. Потому что «хамство» – это вовсе не то, о чём орут борцы, разбрызгивая слюну (наверняка чем-то инфицированную) в пространство. А человеком Ирина Владимировна была добрым, акушером-гинекологом умелым, хирургическая техника её была выше всяких похвал, и даже эти богомерзкие, неприятные уху как наших отечественных борцов, так и английских баронетов сентенции она умудрялась говорить нежно и успокаивающе. Даже: «Ой, смотри, какой симпатичный и здоровый выблядок у тебя, тетёха!» – Ирина Владимировна произносила так, что ничейная «тетёха», минутой прежде полная решимости оставить его государству навсегда, хваталась за него, как не умеющий плавать за спасательный круг, и уже никому не хотела отдавать.
В общем, Ира была железной леди, пила и курила, как не всякий здоровый мужик сдюжит. В под шестьдесят могла скакать пару суток без сна и отдыха, насыпала в чашку по четыре ложки кофе с горкой, и всё ей было нипочём.
Кроме внука Ванечки от единственной незамужней дочери.
Завидев Великого Внука Ванечку, Ирина Владимировна стыдливо выкидывала сигарету подальше и переключала языковой регистр на функцию «изящной словесности», шипя на окружающих за слово «промежность». Она была готова за ВВВ порвать, и единственное, что не позволяло ей владеть им единолично, так это необходимость работать, чтобы «содержать эту неудачницу по всем фронтам!» Имелась в виду, конечно же, дочь, которая была не то не очень удачливым бухгалтером, не то совсем неуспешным экономистом и замуж сходила однажды и ненадолго.
К тому моменту, как я познакомилась с Ириной Владимировной, Великому Внуку Ванечке было около семи лет, и, как это ни странно, он при таком поклонении и избалованности был вполне адекватным маленьким мужчиной, воспитанным, вежливым, и мог сказать бабушке:
– Да не выбрасывай сигарету, ладно уж! А то я не знаю, что ты куришь! Не волнуйся, бабушка, я не буду курить «потому что ты куришь». Может быть, я буду курить по совершенно иным причинам!
Или, например:
– Бабушка, пожалуйста, больше не называй маму неудачницей, потому что она потом плачет, ну и я тоже плачу, потому что она плачет.
И тогда Ирина Владимировна сама начинала плакать и просить у Великого Внука Ванечки прощения и говорить ему, что она старая…
– Продажная женщина, да? Я знаю, бабушка, что это слово на «бэ» нельзя говорить! Не плачь, я не буду его говорить никогда-никогда, даже продажным женщинам! – подсказывал и успокаивал заботливый Великий Внук Ванечка, чтобы бабушка не опростоволосилась не дай бог и была уверена, что он не будет говорить это слово даже этим самым женщинам.
А потом я узнала, что она сама сделала кесарево своей дочери. У той случилась преждевременная отслойка, и Ирина Владимировна вместе с ней приехала в роддом не в свою смену и, заручившись разрешением сильно обалдевшего начмеда (который на попытку отговорить услышал такое…), прооперировала собственную дочь. И я до сих пор не знаю, как к этому отношусь. Как к великому мужеству? Безусловно. Как к нарушению хирургической заповеди «Не пользовать родных!»? Конечно.
– Почему? Как? Ведь вокруг так много отличных специалистов, ваших друзей и коллег! – спросила я Ирину Владимировну как-то в компании, когда все уже были слегка навеселе.
– Потому и так! – отрезала она и, выпив стакан водки, побежала звонить Великому Внуку Ванечке – напомнить, чтобы он выпил на ночь стакан тёплого молока.
Ах да. И счастливый конец.
Чуть позже дочь Ирины Владимировны очень удачно вышла замуж. Ира ушла на пенсию и стала лучшей в мире бабушкой. Хотя и курящей. И матерящейся. Говорили, что зять её оказался очень властным, деспотичным, но беспредельно добрым и бесконечно любящим свою семью. Ира ему в рот смотрела и из его рук ела. А если начинала скандалить, он её щекотал и подкуривал для неё сигарету. И она таяла. Потому что даже много чего повидавшие и сделавшие мужественные женщины хотят, чтобы кто-то, наконец, о них самих позаботился.
Гештальтист
Давным-давно, когда я работала акушером-гинекологом, на меня повесили интерна. Это был суровый отрок двадцати семи лет с бородой, женой и двумя детьми. Он был мрачен, иногда желчен, ничего не читал, не пылал оперативным энтузиазмом и всегда говорил правду.
Новые барышни на обходе принимали его за доктора. А меня – за интерна. Борода и серьёзность придают врачу вес в глазах обывателя.
– Доброе утро! – говорил он барышням, и они сразу понимали, что утро на самом-то деле не такое уж и доброе. Утро – это очень плохо. Какого чёрта оно вообще наступило!
– Ну? – подходил он к какой-нибудь Ивановой и значительно замолкал.
– Э-э-э… Вот, никак не начинается, – щебетала Иванова.
– А что должно начаться? – равнодушно спрашивал Иванову бородатый интерн. И Иванова сразу понимала, что лучше бы ничего и не начиналось. Бог его знает, что там может начаться. Вдруг третья мировая? Или извержение вулкана, несмотря на то, что никаких у нас тут вулканов и нет.
– Это… – мялась Иванова. – Роды. Должны начаться.
– Должны – начнутся. Если не начнутся – значит, и не должны, – заключал бородатый интерн и доставал из кармана халата стетоскоп, перемотанный изолентой. Иванова доверчиво задирала халат, и бородатый интерн выслушивал сердцебиение плода в самых неподходящих местах. Например, где-то в районе грудины. Или у подвздошной кости. Выслушивал долго.
Читать бесплатно другие книги:
