Акушер-ХА! Байки Соломатина Татьяна

Ургентный звонок

Давным-давно, когда я ещё не знала, что ток – это направленное движение электронов преимущественно на север, а фамилия Эйнштейн вызывала исключительно юго-восточные ассоциации, я работала в родильном доме.

Он стоял особняком – в смысле обособленно – потому что не в традициях русского дворянства было объединять пятиэтажные «дворовые» постройки с «высотками» палат главного корпуса многопрофильной клинической больницы.

И не в традициях было спать по ночам на дежурстве, но…

Как-то уж так вышло. В родзале было пусто. И даже немного гулко. По коридорам не шаркали роженицы-шатуны и санитарки не елозили швабрами, ритуально гремя цинковыми вёдрами и рисуя на кафеле магические круги… Тиха роддомовская ночь. Долетишь до середины ночного дежурства – не смотри вниз…

Кстати, вас никогда не интересовало, что будет, если, падая во сне, вы долетите до конца? Я всегда просыпалась. Проклятый инстинкт самосохранения. В ту ночь, падая камнем вниз с огромной высоты без парашюта, дельтаплана или каких других приспособлений, я наконец заинтересовалась, правы ли все эти индейцы племени яки и прочие приверженцы прикладной эзотерики, что если, падая во сне, ты долетишь до конца, так ты ДЕЙСТВИТЕЛЬНО долетишь до КОНЦА? Да так, что не один травматолог уже не поможет?

Так что где-то там, в глубине своего научно-исследовательского сна, я решила не просыпаться. Не просыпаться до тех пор, пока хаос мистики не будет разоблачён, обнажив стоящую за всем этим истину – очень чешется колено…

И вот, когда бездна уже совсем готова была обнаружить дно, откуда-то сверху протрубили ангелы Господни. Очень звонко. Я бы даже сказала – ургентно…

Тут я должна пояснить неискушённому читателю, что это такое – ургентный звонок. Как и любой звонок, он начинается с кнопки, которую кто-то жмёт, приводя в движение электроны. После чего они начинают направленно двигаться преимущественно на север и поэтому громко ругаются и звенят по дороге. Может, и как-то иначе – я в физике не сильна. А давят на кнопку ургентного звонка, если привезли что-то очень тяжёлое. Не два ящика водки ко Дню космонавтики, а в смысле состояния. Шок, например. Кровотечение. Отслойка. Неотложное состояние то есть. Требующее немедленного вмешательства. Когда звенит этот самый звонок – врач должен хватать что надо и бежать быстрее в сторону пациента, иначе тот из неотложного состояния отчалит в состояние временно отложенное, где не предъявляют никаких жалоб, где нет ножевых и пулевых ранений, где не умирают от тромбоэмболии лёгочной артерии и геморрагического шока. Где всем хорошо, потому что два раза за одно и то же не судят. Так что врач, заслышав такой звонок, должен срочно прибыть в чём есть и не допустить этого самого «хорошо». Потому что нет в медицине состояния «хорошо» или «плохо». Есть состояние удовлетворительное, средней тяжести, тяжёлое и крайне тяжёлое. И вот врач прибегает на звон и делает из крайне тяжёлого состояния состояние тяжёлое или средней тяжести. А потом – удовлетворительное. И этим, собственно, удовлетворяется. «Хорошо» пусть каждый потом сам себе делает. Если врачи будут всем делать хорошо, то уже не врачи они никакие, а… А если он не прибежит вовремя, то врачу его гражданская совесть, начмед, главврач, гор– и облздрав и всякие прочие летальные комиссии и юридические лица сделают состояние, несовместимое с жизнью. То есть «хорошо»…

Простите, я, кажется, увлеклась размышлениями вместо объяснений.

Короче, ургентный звонок – это такая тревожная кнопка на пульте охраны. Забыли вы, например, код отключения своей сигнализации – к вам через десять минут приедут «маски-шоу» с автоматами. И вы им будете показывать паспорт с пропиской. Если, конечно, они не новички в своём нелёгком деле и разберутся, что к чему. А если не разберутся, то вы можете оказаться прописанными в тяжёлое состояние. Не забывайте коды.

Вот и врачи бегут по ургентному звонку, но ещё быстрее и без автоматов. Бегут и не знают, что именно их там ждёт. Но всегда знают, что ничего хорошего.

Я вскочила – и побежала. Хотела было написать «в чём мать родила», но это была бы неправда. Потому что мать меня родила в околоплодном пузыре, а на дежурстве все доктора спят в пижамах. Видали сериал «Скорая помощь»? Вот в таких и спят.

А я той ночью в пижаме не только сплю, но ещё и лечу, как реактивный истребитель, и тут – трубят на самом интересном месте, должном разрешить извечный архиважнейший для человечества вопрос: «Что будет, если ты таки приземлишься во сне?» Я пикирую и… вскакиваю с кровати и несусь в приём. И туда же топочут санитарки, и, слышу, уже служебный лифт спускается, потому что анестезиологи спят на пятом. Ожил «родимый аквариум». Рыбы заметались, сбились в косяк и стаей – в приёмное.

Прибегаем, а там… Стоит испуганный интерн – без году неделя в роддоме. Он хотел на улицу пойти покурить. Кругом темно. Он выключатель нащупал и включил. Ну, чтобы, значит, никого не беспокоить.

Сука!

Нет. Мы его не били. Мы его послали за сигаретами. Всё одно уже не уснуть. Санитарки вёдрами начали греметь. Дамы из послеродового по своим делам – тапками шуршать.

А вообще-то слава богу, что это интерн в ту ночь просто случайно нажал ургентный звонок. Чего ругаться-то? Главное, что никого не привезли в крайне тяжёлом и тяжёлом. Главное, что кому-то, значит, всё ещё удовлетворительно. Или около того.

Жаль, правда, что я так и не узнала, что же будет, если во сне до конца упасть. И почему именно в этот момент интерну приспичило покурить? Самое смешное – он некурящий. Про «покурить» – он так, со страху нам сказал, потому что про «покурить» в роддоме поймут, а вот про «воздухом подышать», когда все спят, – могут и навешать. А вдруг?.. Да нет – обычный интерн. Я его потом сто раз видела в операционном предбаннике – нет у него никаких крыльев. Хотя Бог большой шутник – у него порой такие странные ангелы. Совсем без крыльев. Хоть и некурящие.

Ургентный звонок-2

Давным-давно, когда за насмешку над фасоном труселей пациентки можно было получить повестку в суд, я работала тем, кто за насмешку над фасоном труселей пациентки мог получить повестку в суд. А именно – акушером-гинекологом. В одной из, как вы помните, много-многопрофильных больниц нашего (а быть может, вашего) города. Поэтому пациентки носили очень смешные труселя, как специально прям! Я же, вся такая окутанная ореолом этики и увенчанная нимбом деонтологии, эти самые труселя этих самых пациенток обсмеять ну никак не могла, потому что я вам не тот английский актёр из «Бриджит Джонс», а рашн-докта, облико-морале, двадцать центов в неделю за дежурства плюс к ставке старшего ординатора, ферштейн?!

Но история моя не об этом, а о пьянстве на рабочем месте, сексе на рабочем месте и взяточничестве прямо на рабочем месте. Это очень актуальная ныне тема, так что читайте и возмущайтесь!

Закрыли, значит, наш родильный дом, входивший в состав и так далее, на очередную помывку. Помывка родильного дома – это такое мероприятие, что в короткой насмешке над пациентами не опишешь, потому о ней вы узнаете из издевательского романа «Девять месяцев».

А пока вы узнаете, что «закрыли» – это значит, – уже никого не принимали, хотя по палатам ещё лежали пациентки как в смешных труселях, так и вовсе без оных. Что было тоже, в общем-то, не грустно. Потому что все они были в удовлетворительном состоянии. Пациентка удовлетворена – и доктору весело.

И был у нас в родильном доме анестезиолог. Тот вообще невыносимо страдал, когда хоть кто-то был неудовлетворён. А неудовлетворённую женщину – так прямо видеть не мог! Сразу плакал. И судьбинушку каждой дамы, попадавшейся ему на жизненном пути, старался в меру отведённых ему способностей облегчить удовлетворением тех или иных потребностей. Кому – наркоз, всем – слово ласковое и по щёчке потрепать, а некоторых – так и по-мужски. Из персонала, конечно же.

А как раз за месяц до той пресловутой помывки устроилась к нам в отделение санитарка. Да не баба Маша какая-то, а прям принцесса записная. В академию медицинскую не поступила и провалилась прямо к нам. Где ей вместо учебников сразу ведро со шваброй в маникюр выдали. С приказом от старшей акушерки – остричь по самые локти.

В общем, сидела девица в подсобке с ветошью, ногти гелевые отстригала ножницами для разрезания промежности и плакала горько. А тут анестезиолог мимо проходил. Всхлипы услышал, ногти помог напильником стесать, и сильно она ему понравилась. И даже он ей. Но мир не без злых людей – ей, конечно, тут же сообщили, что он всех любит, а не только её, а ещё у него жена и любовница. И дети. Двое от жены и один от любовницы. Всё, как у людей. И ей там места уже ну никак!

Но она же – молодая, глупая, хоть и красивая. А молодые, глупые и красивые, они думают, что уж они-то мужика – ого-го какой железной хваткой могут за яйца (такое даже старые, умные и некрасивые думают – так вообще все бабы думают). И решила наша санитарка, что уж она-то его – да! Ни поцелуя без любви, а только с загсом. И стала его динамить.

Все посмеялись. Включая анестезиолога. Его динамить – всё равно что в ливень грибы в лесу поливать из чашки.

Хотя для него, как тут должны были понять все кобели, добиться любви от этой санитарки стало делом профессиональной кобелиной чести. Половой, разумеется, любви.

Он и так, и эдак – и хи-хи, и ха-ха, и даже цветы однажды подарил (как раз чей-то муж в ОРИТ[7] принёс, а на соседней функциональной кровати аллергия на цветы лежала).

А тут помывка. И день ождения как раз у старшей акушерки нашего многострадального отделения. И мы – внимание!!! – выпили! прямо! в родильном! доме!!! прямо! в изоляторе! обсервационного родильного зала!!!!!!!!!

Накрыли столы и выпили.

Потому что помывка и в родильном зале никого нет и не придвидится.

ЗАКРЫТО!!!

Выпили, закусили, за жизнь гутарим. И тут старшая – что могла выпить ведро абсента без малейшего ущерба для ясности восприятия и органов движения – и говорит честной компании:

– А где наша распрекрасная Санитарка?!. Э! А где наш разлюбезный Наркотизатор?!. Да я ему сейчас покажу, тож дитя неразумное, клейма негде ставить!

Все давай гомонить, мол, Госпожа Старшая, давай пробежимся, давай постучимся. А она – нет, и всё. Родильный дом большой, хер их знает где, всё успеют, а мне потом отвечай, я ж её, дуру, сюда устраивала, перед мамкой ейной ответ несу!

Встала и пошла.

А старшая у нас была – под руку не суйся. Особенно если она ведро абсента приняла.

Я за ней – на всякий случай, потому что анестезиолог хороший, жалко, если что. Старшая-то у нас была играющая, а не только административная – любой поворот ему могла устроить жизненно важного органа не в ту сторону. Без наркоза.

Она в приём шасть, мне подмигнула и говорит:

– Щас на безусловный рефлекс выманим!

Не успела я и слова молвить, как она уже нажала на ургентный звонок.

И через десять секунд анестезиолог был в приёме. В халате. И тапках. И всё. В запахнутом халате. И в тапках на босу ногу. Мокрый. Это ещё смешнее, чем труселя – здоровенный мужик в запахнутом белом халате, из-под которого торчат длинные волосатые голые ноги.

– Что? Где? Я душ принимал!

А сзади него одна недовыписанная пациентка стоит и – святая душа – говорит:

– Доктор, а у вас там, в клизменной, нет душа, я там была.

– При чём здесь клизменная?! – орёт на неё анестезиолог.

– Так тут что-то загромыхало, я пошла посмотреть, а вы из клизменной вынеслись!

А нас в приёме уже много. По ургентному-то! Не у одного анестезиолога рефлекс.

Все чуть не валяются, включая пару-тройку недовыписанных пациенток в смешных труселях.

В общем, пошли допивать. Спустя полчаса вспомнили – а санитарка-то где?

– Да спит она. В клизменной. Младенческим алкоголическим сном.

И действительно спала. В той самой клизменной. На кушетке. Пуская счастливые восемнадцатилетние слюни.

– Что ж ты, козёл старый! – завопила старшая. – Дитя неразумное трахнуть хотел прямо во сне!

– Дура ты, что ли? Я ей неотложную помощь оказывал! Она ж первый стакан в своей жизни накатила. На твоём, между прочим, дне рождения. Тебе и отвечать!

– А ты чего в одном халате тогда?

– Да она мне всю амуницию облевала, пока я её рыгать правильно учил! А тут звонок. Я скинул всё и первый попавшийся натянул!

– А носки?! – не сдавалась старшая. – Носки твои где?!

– А носки… – он немного замялся, – носки я снял ещё перед тем, как к тебе за стол идти. Думал, вдруг правда что с ней обломится сегодня, а они у меня дырявые…

Застеснялся сильно.

А недовыписанные нам пару бутылок шампанского на стол поставили.

Взятка, получается. Знамо дело.

Рыба. «Наша служба и опасна и трудна»

Давным-давно, когда кино было чёрно-белое и немое, что было очень замечательно, потому что не долбал объёмный звук прямо в мозг басами, я работала добрым доктором Айболитом. Потому что беременные, роженицы и родильницы – забавные милые зверушки.

И была у меня учительница ремесла. Светлана Ивановна. Партийная кличка Рыба. Рыба не была акушером-гинекологом высшей категории, обвешенной дипломами Harvard Medical School. Она была обычной акушеркой. Даже не знаю, брать «обычную» в кавычки или нет? Высшая категория у неё, естественно, была, но дело вовсе не в этом. Она была акушеркой от бога со встроенной во все места чуйкой акушерской ситуации, и лет ей в обед было примерно сто. Ну, не сто, скажем, а шестьдесят. Никто не спроваживал её на пенсию, потому что ценный кадр был бодр, весел и дай бог нам всем так не спать в такие годы. Муж Рыбин по прозвищу Петюнчик уже был прооперирован на предмет гипертрофии простаты. У неё были дети и внуки, которые «хорошо кушали», не оставляя Рыбе никаких эфемерных надежд на заслуженный отдых. Ум у Рыбы был ясный. Решения она принимала стремительно. Руки были золотые.

Она, конечно, не была лишена недостатков. К примеру, она плохо слышала. Если речь не шла о деньгах. Тут у Рыбы слух внезапно становился, как зрение у орла вкупе с нюхом собаки. Ещё Рыба могла тёмной-тёмной ночью вскрыть плодный пузырь, не разбудив доктора, и потом, честно-честно часто-часто моргая, говорить, что воды излились сами, а она лишь развела оболочки. За что неоднократно была бита чем под руку попадётся. Но долго злиться на Рыбу было невозможно.

Наши с ней отношения были неоднозначными, но прекрасными. Неоднозначными потому, что в интернатуре Рыба научила меня многому. Всему, что до дверей в оперблок. Став полноправно-полноценным дежурантом, я, конечно, орала на Рыбу. Но Рыба, хулиганка, прикидывалась глухой. Я поменяла тактику и во время заплыва Рыбы по родзальным морям торчала в помещении, как Трёхглазка у коровушки с Алёнушкой.

В общем, Рыба была прекрасна и удивительна. Если бы она ещё не храпела, как полковая лошадь, можно было бы сказать, что она совершенство. Впрочем, децибелы искупались совершенно искромётным чувством юмора и жизнелюбием. А ещё Рыба удивительно вкусно жарила картошку и властно управлялась с самыми спесивыми санитарками.

В одну из наших совместных ночных дистанций в родзал перевели девочку из отделения патологии. Прекрасную девочку – медсестру неонаталогического отделения. Ну, про своих врачи в курсе. Девочка тихо постанывала и неслышно шуршала по коридору всю ночь. Не буду тут о врачебной тактике, только поверьте, всё было правильно. Но девочка влетела во вторичную слабость родовой деятельности. Показаний к кесареву не было, а роды всё больше напоминали присказку «то потухнет, то погаснет». С грехом пополам и божьей помощью мы подползли к потужному периоду. И у нас началась слабость потужного периода. Был вызван анестезиолог, и девочке-медсестре дали подышать чудесной закисью азота с целью отдохнуть, расслабиться и развеселиться. Атмосфера в родзале была самая радушная. Анестезиолог обещал девочке Гавайские острова и большую любовь. Рыба поглядывала в промежность. Я слушала сердцебиение после каждой потуги. Всё как положено.

Рыба сопротивлялась мыться так рано и укладывать девочку на рахмановку и добродушно бурчала в мою сторону, мол, выучили вас на свою голову, надо было роженице ещё постоять, а Рыбе чаю попить. А вот фиг! Потому что Рыба – она, конечно, молодец. Только в истории и журнале родов моя подпись, извините, на большее количество проблем тянет.

Девочка слушалась. Она вообще была очень умилительная. Всё время извинялась. Ещё в первом периоде. Пукнет – и извиняется полчаса. Вырвет – и опять-снова давай волынку тянуть. Мы уже ей поклялись на списке резервных доноров, что и не такое видели и вообще мы обожаем, когда роженицы пукают, какают и всячески демонстрируют своё непосредственное участие в процессе! Но девочка вела себя, как будто вовсе не медучилище заканчивала, а наоборот – Смольный институт.

Закись азота – штука коварная. Она гладкую мускулатуру расслабляет. Всю. Не только маточную.

Девочка дышит, пукает, извиняется и хихикает. Анестезиолог веселит и гладит. Анестезистка давление меряет. Я сердцебиение слушаю. А Рыба помытая вся уже в промежность зрит и бурчит. И тут я, поглаживая девочке живот, говорю: «Начинается!» – ну, в смысле потуга, и чтобы Рыба там рамсила внимательнее руками, а не бубнила уже под нос. Рыба же – помним – глухая тетеря! – забурчалась и не услыхала мои слова. И надо же было такому случиться, что на сей раз девочка не только мило пукнула, а и выдала направленную струю, как из брандспойта. До кафельной стены достало. А на «линии огня» что? Правильно. Рыбий фейс. Но рефлексы старых мастеров – наше всё. Рыба руки, помытые профессионально, куда надо сунула и с рыком: «Юрьевна, говно с очков протри!» приняла плод живой доношенный пола женского.

Анестезиологу хорошо. Он в коридор повеселиться выскочил.

На следующий день Рыба сказала мне, что хочет вскрыть себе вены. Потому что медсестра преследует её с целью ещё раз извиниться. И ещё раз. И ещё раз. И ещё раз. И ещё раз. За то, что съела очень много мандаринов во время первого периода родов. Мы ей разрешили два-три, но отвлеклись. Не стали в пакетах рыться – это же личная собственность. Ей казалось, что всё ещё два-три. Надо же себя как-то отвлекать-развлекать во время родов. А тут – закись.

Рыбу долго этой историей доставали. Потому что анестезиолог божился на курочку Рябу, что Рыба облизнулась. Чисто рефлекторно. Вот вам издержки старой школы – без маски работать! Но главное, что акушерские рефлексы в норме. Заведующий пел Рыбе песню: «Наша служба и опасна и трудна». А как Рыба шутила в ответ и в рифму, я вам не расскажу. Оставлю простор для творчества.

Послеродовое закаливание

В те времена, когда в наших широтах в январе было примерно так же, как сейчас, шли мы шумною толпою к родильному дому. Шумная толпа состояла из профессора, главврача, начмеда, главной и старшей медсестёр, стайки доцентов, заведующих отделениями, вашей покорной слуги и пары-тройки весьма улыбчивых и жизнерадостных американцев. Граждане Соединённых Штатов Америки были накормлены пельменями под завязку, напоены от души и ознакомлены с «потёмкинскими деревнями» в виде достижений нашей женской консультации на ниве планирования семьи. И теперь хотели в роддом. Смотреть, любить и вообще гуманитарно наслаждаться.

А в любом роддоме есть обсервационное отделение. В любом обсервационном отделении – изолятор. И надо же было такому случиться, – а случалось это достаточно часто, если не сказать регулярно, – в изоляторе у нас пребывала родильница с ярко выраженной ломкой. Эти пользовательницы инъекционных наркотиков, как правило, такие маленькие, тоненькие, прозрачненькие. Но когда «синдром отмены» – товарняк за бампер потянут и не хрюкнут. Такие умелые и сноровистые становятся – любой слесарь обзавидуется. И вот эта ярая приверженка опиатов кустарного производства решила встать и идти. За дозой. А как идти, если в сторону родзала дверь на замке, и та – бронированная, что непосредственно на улицу ведёт – закрыта. Со стороны родзала – хорошо обученная на задержание санитарка. Но идти НАДО!

Браншей пулевых шипцов – позже в изоляторе инструменты не оставляли ни в каком виде – она вскрыла бронированную дверь от хвалёной фирмы и двинула за продуктом. Накинув на себя синий больничный халат и одеяло, но почему-то босая. Хотя тапки были.

Итак, со стороны ЖК к роддому идём мы шумною толпою, а в это время со стороны изолятора, обогнув роддом, к нам приближается эта фея. Расстояние между нами стремительно сокращается. Американцы видят – нам уже поздняк метаться, – недоумевают и спрашивают, мол… what is… далее неразборчиво, ну и глазки закатывают. То ли от культурного шока, то ли от шока неясной этиологии. Профессор их фейсы оглядел, на девицу взгляд кинул и мне моментально:

– Переводи!

– Чего переводить? Вы ж ничего не сказали!

– Не перебивай, а переводи! Новая метода! Прогрессивное закаливание в послеродовом периоде! И ещё какой-нибудь жизнерадостной ереси добавь! И улыбайся, мать твою, улыбайся!

Американцы офигевшую девку даже по плечам похлопали. Всё-таки доверчивые они, как дети. А что профессор родильнице пообещал за хорошее поведение и понимание международной обстановки – новые белые тапочки или убить быстро и не больно… Но анестезиолог в изоляторе был через пятнадцать минут. Профессор своё слово сдержал. Хотя уж больно трудна процедура списывания наркотических препаратов. И КРУ может за кое-что неприятно взять холодными руками.

Уповаю, что американцы такой метод послеродового закаливания у себя внедрять не стали. Конкретно эти были из Массачусетса. Там зима тоже не самая тёплая.

«Что, вы их жрёте, что ли?!»

Я работала в обсервационном отделении родильного дома, входившего в состав большой многопрофильной клинической больницы, давным-давно, когда бородатые анекдоты ещё были свежими юнцами, не знавшими бритвы.

Поступила как-то ко мне во палаты цыганка. Да не просто так – цыга-анка. А цивилизованная цыганка! И не сразу в родзал на потужной период – на дородовую подготовку! Сказать, что мы всем отделением – да чего уж там – всем родильным домом пребывали в культурном шоке – не сказать ничего.

Вся она такая в дублёнке. Вся она разэдакая при итальянских сапогах. Но в тех же засаленных юбках, что и соплеменницы, и так же увешана самоварным золотом.

Целуется со спутником страстно и требует у него принести ей в палату телевизор, еды да жёлтой прессы побогаче, потому что сериал, жрать охота и страсти ей нужны.

Акушерка ей так грозно, мол, давай паспорт, хорош целоваться, снимай дублёнку и трусы да ложись на кресло, тётя доктор тебя посмотрит. Тётя доктор – это я.

– Ой, зачем такие слова говорить, да? – заявляет цивилизованная цыганка с каким-то московско-армянским акцентом прямо в акушерку и жест дружелюбный ей делает, мол, не бойся, не погадаю! – Какой целовать, какой трусы снимать?! Зачем целовать?! Зачем трусы снимать? Где твой тётя доктор, говорить? – вываливает наша дружелюбная красотка весь свой запас глаголов почему-то в неопределённом времени.

– Я тётя доктор, – говорить я прямо в цыганка, – надо переставать целовать, потому что лечебное учреждение и санэпидрежим. Надо парню делать «пока-пока», а дублёнка и трусы снимать, потому что без дублёнка удобнее кресло лежать, а без трусов тёте доктор удобнее осмотр тебе делать.

– Ой, зачем мне осмотр?! Я скоро рожать!

– Надо осмотр! Здесь все рожать, кроме она и я, – почему-то я тоже говорю глаголами неопределённого времени и ржать про себя, пальцем показывая в акушерка и я. – Я – смотреть тебя без дублёнка и трусы. А ты мне говорить, на что жаловаться.

– Ой, на что же жаловаться, только на жить. А жить невозможно, потому что пизда сильно чесаться.

Всё! Это был полный алес капут, и мы дружно бежать в коридор, чтобы валяться немного и приходить в себя. Потому что куда там Вольтеру. Ему такое и не снилось. Вкупе с деканом Джонатаном Свифтом.

Кольпит у цыганки цветущий, не смотри, что цивилизованная. А может, именно поэтому. У её менее окультуренных сородичей я редко встречала столь буйные слизистые, творожистые и прочие выделения, обильно струящиеся и вызывающие уже не только зуд, а и мацерацию наружных половых органов. «М-да, – думаю, – мыться им вредно, а дело плохо. Войдёт она в роды, так под головкой плода все ткани влагалища у неё и разъедутся, как ветошь на лохмотья, вдоль и поперёк! Тут результатов мазков и бакпосева ждать некогда. Тут массированную местную антибактериальную, антигрибковую и прочую антитерапию надо срочно начинать». Хотя мазки, конечно, взяла и выделения на бакпосев в лабораторию отправила. После того как она дублёнку с трусами сняла. Уговорили-таки.

В общем, накатала список «чего купить» тому, которого она страстно целовать. Он, надо отдать должное, нехарактерное для цыган, мухой метнулся, приволок и телевизор, и газету «СПИД-инфо», и лекарства по списку, и даже ещё одну пару трусов, чтобы тем, первым, скучно не было. Этот предмет туалета цыганки, к слову сказать, не очень пользуют. Те, что мы её всем приёмным убеждали снять, были единственными. Она нам уважение оказала, так сказать, а мы – давай снимай трусы! Не оценили.

Обустроилась мамзель со всем комфортом. Наелась, улеглась, газетами обложилась и телевизор включила – цивилизованная же, говорю вам. Ну, вот я на бумажке этой самой читающей в нашем роддоме цыганке и накатала, чего, куда и как. Эту свечу вагинальную, из этой коробочки, – сюда с утра, опосля омовения причинных мест. Вот эту свечу, опять же вагинальную, – сюда же, но уже ввечеру перед отходом в объятия Морфея и уже не мыться! Пять раз повторила. Заставила мне ценные указания вслух прочитать. Она мне:

– Я чё тебе, дура какая необразованная?! Я всё понять с первый раз, не волноваться!

– Хорошо, я пойду дальше не волноваться по поводу других образованных, а ты, если всё правильно делать, так через пару дней уже и не чесать нигде. Кстати, не чесать! А мыть вот это, что ты сейчас всё ещё чесать прямо при мне, ни стыда ни совести, перед трусами стыдно! – марганцовкой. Возьмёшь на посту у акушерки. В тёплой воде разбавишь до нежно-розового раствора и мыть. Мыть, а не чесать! Ферштейн?

– Да всё ферштейн, давай уже ауфидерзейн, ма танте дохтур!

Положилась я на её интеллект и нашу современную цивилизацию. А зря я это делать, как показать дальнейший событийный ряд.

На следующее утро на обходе вопрошаю:

– Какие жалобы, гражданка, предъявляем? Только не совсем по-русски, а как образованная.

– Пися чесать, – отвечает.

– Вот видишь? Можешь, когда сильно хотеть, прилично говорить! А ну, раздвинь ноги!

Там всё так же, но никто особо шустрой динамики и не ожидал. На вечернем обходе – та же фигня. И на следующем утреннем. И снова – на вечернем. И опять – на утреннем. «Ну, ладно, выделения – не всё так скоро с жизненным циклом микроорганизмов. Но чесать… Тьфу ты! То есть зуд уже должен значительно уменьшиться!»

– Марганцовкой полощешь свои наружные гениталии? – спрашиваю строго.

– Полощу, чего бы не полоскать. И вот это вот, что ты сказать, полоскать, и руки мыть, что я, не понимать? Я ещё два дня назад в ведре разводить! – И ведро у койки показывает. – А почему не помогать?

– Если бы я знать! – отвечаю я даме, а сама думаю: хрен бы с ней, с марганцовкой. Но почему этого слона самые современные антибактериальные препараты широчайшего спектра действия не берут-то? В мазке вроде ничего необычного. Просто запущено всё до ужаса. Что в бакпосеве вырастет, я уже тоже могу с точностью до 99,99% предположить. Зуд уже должен пройти! Или хотя бы пойти на убыль. А санитарки между тем мне уже настучали, что ёршик из санкомнаты пропал.

Думала я думу до самого вечера. Ничего не придумала. Случился у меня мыслительный тупик. В тупике терзались Сомнения в приступе клаустрофобии и лишь одна неясная Догадка, глядя на них, спокойно курила в сторонке. Озарённая светом её сигареты, пришла я к цивилизованной, образованной моей цыганке во палаты и говорю ей человеческим голосом:

– Показывай!

– Так видела уже два раза сегодня.

– Не то показывай. Показывай свечи. И упаковки.

Она их из тумбочки вынула и мне протянула. Смотрю – в упаковках всё на месте. Только по одной свече в конвалютах не хватает.

– Ну и зачем ты мне врёшь?!

– Зачем я тебе врать?! Я не врать! Как ты мне написать, так я и делать!

– Показывай, мать твою, что ты делать и как! Тут, при мне показывать!

И это достижение цивилизации достаёт из кармана халата одну свечу, дует на неё – типа, пыль стряхнуть и крошки от сухарей с изюмом – асептика и антисептика, блин, ложится на спину, раздвигает ноги и… И тут я ору ей:

– Стоять! Показать мне свечу!!!

Как вы думаете, что сделала эта прекрасная фея? Она аккуратно вырезала свечу из конвалюты. По краешку. По контуру. По шву. И каждое утро совала одну. И каждый вечер – другую. Честно-пречестно. А потом – вынимала, споласкивала и клала в карман халата. До следующего употребления.

С тех пор, назначая вагинальные, ректальные и всякие прочие свечи своим пациенткам, я уточняла: «Предварительно снять упаковку». Они, что правда, смотрели на меня несколько странно. Но мне, честно-пречестно говоря, было абсолютно всё равно, что они обо мне думают. Лишь бы динамика была положительная и общее состояние удовлетворительное.

Больше я ничего не хотеть!

«Тётя»

Как-то в Алжире одна наша дура, врачиха-гинеколог (я же в этой стране пахал переводчиком группы советских врачей), была приглашена на местную мусульманскую свадьбу. А там возьми и ляпни:

– Желаю вам большого счастья и не очень много детей.

Поскольку долго наблюдала алжирских баб и так им сострадала, что пожелала иметь поменьше детей, чтобы стать людьми, а не машинами для продолжения рода человеческого. Так на той свадьбе её чуть было не побили, столь возмутило всех подобное пожелание.

Игорь Боровиков «Час волка, или На берегу Лаврентий Палыча».

Цыганки рожают в ста процентах случаев в обсервационном отделении.

И не потому, что больные или «грязные», а потому, что – необследованные. Цыгане есть разные. Цивилизованные и не очень. Образованные и не умеющие читать и писать. Что правда, все они чудесным образом умеют считать. И ещё они, как правило, живут кланами. Хорошо это или плохо – не мне судить. Хорошо или плохо то, чем они занимаются? Я откуда знаю, чем ВСЕ занимаются на этой планете. Но клановость как таковая очень близка мне по духу. Но не собираемся мы, увы, как в доме деда, за большим круглым столом. Не печёт уже моя бабка огромное количество пирожков с капустой, яйцами и яблоками. Да многоэтажные кулебяки в «косичках» с мясом, рыбой и грибами. Да на всех про всех – кто в доме живёт, гостит или просто за спичками зашёл…

Не об этом.

…Цыганки рожают. Почти без проблем. За всё время была только одна, но это отдельная история.

В родах цыганки «умирают». Им так плохо, что «зачем миня мама на свет радила?!»

– Ой, тётя, мине так плохо!

– Я не тётя, я – Татьяна Юрьевна. Вот у вас там свои правила и понятия, а у нас – свои. У нас надо «Светлана Ивановна», «Татьяна Юрьевна», «Пётр Александрович», понимаешь?

– Ой, патом будит «Татьяна…» Э? А-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!! – Схватка. – Патом вот это будит длинно сильно, я лучше тётя, да?

И бродит, и ходит, и воет. Но не по-настоящему. Видно, что для неё это – спектакль. Её маленькое представление. Но она настолько в роли, что Станиславский верит раз и навсегда!

А-а-а-а… О-о-о… У-у-у… Э-э-э… Ой, ромалы!

– А поедемте-ка к цыганам, Пётр Александрович!

– Пошто, душа моя, Татьяна Юрьевна, ехать, когда табор сам к нам пожаловал!

– Вы правы, душенька Пётр свет Александрович, выйду-ка я в приём, негоже заставлять ждать столь почтенную публику!

– А и правда, сходите, голубушка моя разлюбезная, Татьяна Юрьевна! Любушка Светлана Ивановна, а нет ли у нас, вселенскую мать нашу, бубна где заначенного, по голове нашей роженице – как зовут?

– Мария, дядя.

– … Марии нашей по голове настучать!