Двойное дыхание (сборник) Соломатина Татьяна
что дыра
в несуществующей Вселенной –
одна ерунда.
Эта пустая стенка уже давно ожидала, чтобы в ней приняли участие. Но Илье, человеку, с одной стороны, последовательному и хозяйственному, с другой – привыкшему доверять интуиции в сочетании с обстоятельствами больше, чем общеизвестным и многопользуемым алгоритмам, всё никак не выпадал случай приготовить что-то для неё. Кто-нибудь другой давно бы уже влепил на свободное пространство какую-нибудь фотографию, не влезшую в альбом, веник с рынка в Измайлове – символ домостроя, или, наконец, пошленькую репродукцию в «богатой» рамке. Иной закупился бы брошюрами по фэн-шую и, прочитав пару-тройку абзацев, тем самым удовлетворил, в режиме соответствия, запросы на уровне своего понимания вопросов организации пространства. Ну а о покупке «открыток» в Лувре новыми русскими и говорить даже не стоит.
Так или иначе, стенка ожидала своей судьбы, а Илья не занимал голову размышлениями об этом.
Есть люди, к которым постоянно приходят идеи. И главной особенностью, я бы даже сказала закономерностью их прихода, является своевременность. Своевременность – величайший нерелигиозный догмат мироздания.
Своевременность – буквально – «твоё время». Время, принадлежащее только тебе, придуманное тобой, пользуемое тобой и только для тебя. Это дар. И как любой дар – его трудно объяснить.
Так вот, момент прихода очередной идеи – а Илья относился как раз к тем людям, к которым они приходят с завидной периодичностью, – был ознаменован не только режимом своевременности, но и вылился в буквальное выражение этого понятия. А было так…
Простаивая как-то в очереди к кассе в магазине хозяйственных товаров, Илья бросил взгляд на развешанные по стене за одним из прилавков часы. Обычные такие, китайского производства, всех фасонов и размеров, круглые и квадратные, толкающие свои стрелки силой одной пальчиковой батарейки того же производства. И… он тут же увидел стенку. Только уже не пустую и ожидающую, а стенку с часами. И не просто с часами, а с множеством часов. И выглядело это так:
Каждые последующие часы были выставлены на пять минут вперёд по сравнению с предыдущими. И всего их было девять.
В этом изначально было что-то приятное, ностальгическое – обозревать одновременно весь академический час, сопоставляя его отдельные фрагменты, отражённые очередным циферблатом, с сильно затёртыми воспоминаниями о переживаниях ученика за партой или кафедрой.
Первые пять минут: возня, шушуканье, приветствия учителя, обмен дежурными репликами, лёгкое напряжение от перманентного ощущения неподготовленности. В этих первых пяти минутах концентрируется ответственность за весь час, но она ещё не проявляет себя – лишь намекает, мол, что мне, куда ты денешься, тебе придётся ощутить и воспринять меня всю, таково положение дел.
Следующая пятиминутка проходит нервно, в напряжённом ожидании. Кто-то должен открыть забег на всю дистанцию. Первый приносил облегчение всем, даже себе самому, вне зависимости от результата. Улыбнулась фортуна или обдала тебя грязью из-под колёс промчавшейся машины – не важно. Важно, что неопределённость в эти пять минут начинает трансформироваться в рабочий момент – серые будни. Обыденное, требуя участия, а не напряжения, даётся легко, если оно определено как обыденное, не правда ли?
Далее по расписанию: откат, формальные действия, напоминающие отдых в пионерском лагере – тебя слегка напрягают общие правила, но конкретной ответственности не видно – она слишком косвенна. Скука, посторонние мысли, отрешённость, какие-то задачи, цели, формальные вперемешку с объективными…
Вот для чего повесил он эти часы. Детство! Всегда такое разное и одинаковое для всех одновременно.
Что за удовольствие, глядя на стенку с девятью часами – девятью точками времени, – иметь возможность в мгновение ока перескакивать из одного состояния в другое. А если что-то не так или надоело, то, что стоит… вот они последние. С касанием контрольной отметки звучит звонок. Перемена! Свобода! Цена уплачена.
Илья подметил как-то, что, глядя на стенку с часами, не с целью вызвать в себе ностальгические воспоминания, а просто, чтобы узнать, сколько сейчас времени, он останавливал своё внимание на разных циферблатах. Конечно, памятуя о том, что реальному, так сказать, времени соответствовал первый из них, он справлялся у него. Но иногда, сначала неумышленно, в какие-то особые моменты настроения, когда чувство «правильности» и «точности» переставало превалировать, он, не обращая внимания, сверялся с другими.
Но что такое сорок пять минут? Приготовить себе лёгкий завтрак и съесть его? Помыть посуду, сварить кофе и выкурить одну-две сигареты, сидя у окна, отбросив мысли, просто созерцая неровный абрис крон близрастущих деревьев? Почитать, сидя в туалете, пока на коленях не отпечатаются следы от локтей, принять душ и выпить чашку чая?
Однако в обычной жизни начали происходить некоторые странности. Будучи весьма обязательным и, как следствие, пунктуальным человеком, Илья обратил внимание на то, что стал приезжать на запланированные встречи несвоевременно, раньше назначенного оказываясь на месте. «Шут его знает, на какой циферблат я смотрел, когда выезжал из дома?» – думал он. Однако логика подсказывала, что на какие бы часы он ни ориентировался, опережать время он не мог никак. Вовремя или позже – это понятно, ведь часы настроены от номинального времени вперёд.
Все попытки сконцентрироваться и проанализировать ситуацию сводились к тому, что моторный человеческий разум настраивался на «правильное» восприятие времени и «эффект опережения» пропадал.
Всё это так и продолжалось бы, внося некоторый периодический диссонанс в обычную жизнь, если бы в одну прекрасную ночь к Илье вновь не нагрянула идея. Простая, как ватный шарик. «А что, если… – вдруг лопнуло у него в голове, уже пристроенной к подушке, – сыграть масштабом? Так все поступали – увеличь мощность, пространство, переведи время в статистику, и ускользающие малые эффекты станут зримее… Ощутимее. Конечно! Это же так просто: увеличим количество часов, увеличим шаг и добьёмся прогрессивного увеличения масштабов статистических наблюдений и, следовательно – хотелось бы верить, – результата!»
Эксперимент выглядел обоснованным, его реализация была вполне доступна.
И вот через короткое время (через относительно короткое, хм…) на стене появились новые часы. И общим числом их стало двадцать пять. Все они были как две капли воды похожи друг на дружку, и каждый последующий циферблат отмечал на сорок семь минут больше, чем предыдущий. Почему сорок семь? Илья решил, что час будет слишком уж «целым» шагом, к тому же, как человек, любящий путешествовать, он имел внутри пусть плохо отлаженный, но моторно-функционирующий хронометр психического настроя на перевод времени при пересечении условных часовых поясов. И вообще – от привычных шаговых мер времени нужно было избавиться.
Тридцать минут ему показалось маловато – в сумме всеми циферблатами накрывалось временное пространство чуть более десяти часов.
А для пущей верности и дефрагментации осознания временного пространства цифра должна была быть просто случайной, не ровной. Больше тридцати, меньше шестидесяти, но не пятьдесят с чем-то – потому как наш дурацкий мозг автоматически пытается округлить всё это до ровного часа: ему так считать удобней, видите ли. Сорок очень даже подходило. А семёрку он просто любил. Вот так и вышло.
Была ещё пара нюансов. Один – вполне осознанный, второй – по наитию.
Во-первых, Илья решил на некоторое время максимально деструктурировать привычный ритм своей жизни, устроив себе что-то вроде отпуска. Это было оправдано, так как наложение двух восприятий лишь затянуло бы эксперимент, – это он понимал.
И второе. Последние, двадцать пятые, часы он заставил остановиться, просто вынув батарейку и установив стрелки на двенадцати. На двенадцати чего? «На двенадцати времени». Так он решил. Ему просто нравилось иметь всегда под рукой двенадцать времени.
Оставшиеся в движении циферблаты покрывали собой около двадцати суточных часов, что в некотором приближении можно было рассматривать как один день жизни. И… день первый начался с вечера. Когда вся картина часов на стене была собрана, отрегулирована и запущена, Илья лёг спать.
Потом был другой день, и третий, и ещё, и ещё… Он выходил в магазин за продуктами, с кем-то созванивался, иногда кто-то приходил… Он ел, пил, спал и смотрел на часы.
Час за часом он мог сидеть, тщательно вглядываясь в какой-нибудь из циферблатов, пытаясь понять, что отличает этот диск с цифрами от других, чем близок он ему самому сейчас, почему именно он привлёк сейчас внимание?..
Так долго и внимательно изучал Илья картину часов на стене, что помнил уже мельчайшие особенности хода каждых из них. Он измерил картину часов всеми известными и придуманными им же самим мерами, изучил все неровности краёв корпусов, помнил все не очень ровно насаженные на маленькие штоки стрелки.
Со временем он научился выделять шум, который издавала картина, из прочих шумов жизни. Особенно хорошо можно было концентрироваться на этом ночью, когда фоновые звуки улицы и долго не ложащихся спать соседских детей вмешивались посторонними визгами, криками и постукиванием.
Странный это был звук. В начале, пока Илья ещё не привык к нему, ему удавалось концентрироваться только на тихих перещёлкиваниях стрелок отдельных циферблатов. Но со временем, когда его внимание привыкало всё больше и больше, он научился удерживать его на нескольких звуках картины. И в конце концов принял их в себя все, включая молчание последних – двадцать пятых…
Именно тогда он и почувствовал это в первый раз. Волну. Иначе не назовёшь. Звук, при слышимом на первый взгляд разнообразии перестуков дешёвых китайских механизмов, кажется, даже вопреки им… Да! Именно вопреки механизмам рождал гармоничный, сложный по структуре, но доступный восприятию ритм. Функцию двадцатичетырёхтактной волны с одной экстремальной точкой молчания.
Илья всё реже выходил из дома, проводя больше времени (больше какого времени?) перед стеной. Сидя перед ней, то с закрытыми глазами – слушая, то с открытыми – разглядывая детали и улавливая тончайшие движения стрелок.
Сегодня он опять вышел на улицу. Пришлось – кончились хлеб, масло и сигареты. Закрывая за собой дверь квартиры, он подумал, что в принципе это не так уж и важно. Подумаешь. Чай-то с сахаром ещё есть… Картина с какого-то момента всё больше и больше не хотела отпускать его от себя.
Он шёл по тротуару, и всё казалось каким-то особенно прозрачным, акварельно-сглаженным, ненавязчивым настолько, что, кажется, ещё немного усилий с чьей-то стороны и всё растворится. И звуки гомонящего Города, и рябь пыльных ветвей во дворе, и тени, и тусклое призрачное небо.
Он зашёл в магазин.
Пробивая в кассе чеки в два отдела – масло в один и хлеб с сигаретами – в другой, он обратил внимание на «лечащий» от боли в суставах браслет на правом запястье кассирши.
– Помогает? – спросил он, вежливо кивнув на её руку.
– Да не знаю пока. Только надела. Приходил тут один, говорил что-то про статистику, ещё там чёрт знает что… Да не верю я. Девки брали. И не дорого. Ну и я… Да шут с ним! Выглядит вроде ничего, глядишь, может, и толк какой будет. А вы, как думаете, помогает?
– Не знаю, извините.
– Да, – вздохнула она. – С вас девяносто восемь семьдесят… Ваши сто. Сдача рубль тридцать, пожалуйста.
– Спасибо…
Получив по чекам покупки, он вышел на улицу и, закурив, поднял глаза к небу. «Странно, – подумал он. – Такое впечатление, что всё остановилось. Движется, происходит, но стоит…» И пошёл обратно к дому, докуривая на ходу.
Уже подходя к подъезду, он ощутил дежа вю. Такое впечатление, что всё окружающее вдруг смылось с глаз, забежало ему за спину и вновь замерло в театральной серьёзности, скрывая в мареве лукавый смешок, а он, машинально развернувшись, вновь застал уже знакомую картину, но момент разворота не отложился в сознательной памяти. Лишь тело напоминало о его реальном существовании лёгкими волнами мурашек, пробегающих от центра живота к конечностям.
Поднявшись на свой этаж, Илья зашёл в квартиру, оставил на кухне продукты, захватил пепельницу и, вновь закурив, уселся на полу перед стеной.
«Интересно, помогают ли все эти дешёвые безделушки на самом деле, на физическом уровне, независимо от сознания, или всё сводится к психосоматике, удовлетворяя больше амбиции руководителей коммивояжёрских проектов, нежели обывателей, которым всё равно что покупать в пределах цены безразличия для соответствующего социального уровня? На дурака не нужен нож – ему немного подпоёшь…» – думал он, медленно выпуская клубы дыма перед собой.
Утром Илья обнаружил, что кончились хлеб и масло – дежурная закуска к утреннему очень сладкому чаю, да и сигарет осталась всего пара штук. Жутко не хотелось никуда идти, но лёгкая щекотка голода и желание быть уверенным в том, что он сможет курить в любое время, когда захочет… Время… Кстати! Он посмотрел на время, то есть на стену: квадрат, собранный из двадцати пяти циферблатов, был на месте. И Время было на месте. Как всегда. Этот факт вдруг показался таким забавным, что он рассмеялся в голос и подмигнул стене как старому другу, которому ничего не нужно объяснять.
– Время – моя жена, – сказал он вслух и опять рассмеялся.
Затем быстро оделся, причесался и вышел из квартиры.
Уже в магазине, пробивая в кассе чеки в два отдела – масло в один и хлеб с сигаретами – в другой, он обратил внимание на «лечащий» от боли в суставах браслет на правом запястье кассирши.
– Помогает? – спросил он, вежливо кивнув на её руку.
– Да не знаю пока. Только надела. Приходил тут один, говорил что-то про статистику, ещё там чёрт знает что… Да не верю я. Девки брали. И не дорого. Ну и я… Да шут с ним! Выглядит вроде ничего, глядишь, может, и толк какой будет. А вы, как думаете, помогает?
– Не знаю, извините.
– Да, – вздохнула она. – С вас девяносто восемь семьдесят… Ваши сто. Сдача рубль тридцать, пожалуйста.
– Спасибо…
Получив по чекам покупки, он вышел на улицу и, закурив, поднял глаза к небу. «Странно, – подумал он. – Такое впечатление, что всё остановилось. Движется, происходит, но стоит…» И двинулся обратно к дому, докуривая на ходу…
Ночью ему снился сон: он двигался в светло-фиолетовых бескрайних просторах, похожих на струи мягкого песка и картинки о происхождении Вселенной из детской иллюстрированной энциклопедии. Всё было насыщено чувством необычайного комфорта, если бы это был не сон – он назвал бы его счастьем, но там это было естественно и эмоциональность привычной терминологии была неуместна. Просто – комфорт и несравнимое ни с чем ощущение естественной непредопределённой свободы.
Он двигался как ребёнок, первый раз ступивший за околицу отчего дома – по наитию, без страха, с ни с чем не сравнимой жаждой знать. Потом он увидел Землю. Казалось, она была на расстоянии вытянутой руки, хотя по размеру можно было определить, что он находится от неё на расстоянии удалённости Луны. От Земли к нему тянулась длинная верёвка – один её конец терялся гдето в атмосферных разводах планеты, а другой он спокойно держал в правой руке. Он знал, что медленно удаляется в сторону безграничного пространства космоса. Ему стало смешно: какая верёвка?! Он чувствовал просто связь. Связь, но не путы, не плен. Ибо дыханием вольного приключения веяло от всего вокруг…
И тут он вспомнил. Тут же во сне вспомнил, что уже однажды видел всё таким. Вспомнил ощущение связи, которое по-доброму, не настойчиво удерживало его. Вспомнил лёгкий страх, проникший в глубину сердца, сразу после того, как понял, что удаляется. И в тот раз он крепче сжал конец «верёвки»…
Мелькнувшие картинки памяти не испугали, а лишь ещё больше позабавили его. Он с нежностью, но свободно посмотрел на медленно удаляющуюся от него Землю и разжал пальцы. Потом повернулся в сторону фиолетовых вихрей и отчётливо произнес: «Пою».
Если бы он обернулся, то увидел бы, как отпущенная им верёвка, плавно изгибаясь, кольцами медленно падала на голубоватый шар планеты.
Как надо
Разве важны причины?
Важно лишь представление смерти…
Он уже был однажды в этом месте. В обычной ситуации запомнить дорогу в завалах сырого, разбросанного на небольших холмах леса даже для человека с врождённой наблюдательностью, трудно. Но для него выйти к искомой точке среди множества одинаковых перелесков, полян и мшистого валежника – было частью Плана, и ошибка не имела права возникнуть в единожды и безупречно настроенной схеме.
Он шёл по прямой не потому, что пользовался лишь одному ему известными ориентирами. Необычайно светлое состояние позволяло ногам просто идти к тому месту, которое они уже знали. Память тела, освобождённого от рефлексов, неумолимо двигала его к концу пути.
Когда он был здесь в первый раз, заканчивалась последняя неделя августа. В спортивной сумке, перекинутой через плечо, лежала складная сапёрная лопатка из автомобильного комплекта инструментов и небольшой туристский топорик, а в кармане куртки пачка болгарских сигарет, отличавшихся особой сизостью дыма, и зажигалка.
Нужно отметить, что все эти предметы обладали одним общим свойством – все они не существовали. Они конечно же имели своё материальное место, но сами были пусты, ибо с их исчезновением в мире людей не шелохнулась бы ни одна причинно-следственная ниточка.
Он не знал раньше, что так бывает, но было дано чёткое указание. Даже сигареты. Он никогда не курил болгарские. Но План был безупречен. Всякому предмету или действию, на обычный взгляд незначительному, была отведена роль в его тончайшей структуре. Смысл происходящих внутри Плана вещей был скрыт его тонкой организацией и давался лишь в ощущениях. И он просто двигался, ведомый их ароматами.
И, вообще, всё, что бы он ни делал, начиная с того воскресенья, – было частью Плана. План обрёк на гениальность мельчайшие детали его быта. Если бы ему потребовалось стать помешанным на своей страсти любовником или трепетно любящим отцом, – в этот момент на земле не оказалось бы более отца или любовника, чем он. Поэтому молчали мозг и чувства. Они имитировали лучше, чем делали. Насколько всё перемешано в голове у юноши, начинающего задумываться над вопросами объективного и субъективного, настолько все чётко и безупречно было у него. Нельзя сказать, что он был частью Плана. Нельзя также сказать, что это был его План. Всё было бы неточными попытками объяснить картину превращения. Было Нечто. Как всегда, не данное нам в словах Нечто – стеклось в точке – образовало – и растворилось без следа, оставив его и План, без сомнения, неразрывно связанными.
У Плана не существовало отдельных пунктов – он был монолитен. И всё же ясность была столь предельной, что могла быть представлена алгоритмом.
Пытаясь рассказать эту историю, следует останавливаться лишь на описании технически необходимых деталей. Ибо все рассуждения не помогут найти смысл и, что более вероятно, введут в заблуждение относительно того, что в действительности происходило.
Но вернёмся ко дню на исходе августа.
Он определил нужное место не глядя, просто почувствовав, что тело остановилось. Поставил сумку, сел рядом на землю, чтобы спокойно выкурить одну сигарету.
Работал он недолго, но выполнил всё, что было необходимо. Хотя при других обстоятельствах он предпочел бы растянуть работу, отдаться блаженному чувству и видеть, как нежаркий августовский день медленно меняется к вечеру, перекрашивая листву и шумя верхушками берёз. Но то, что он совершал, было частью Плана, который требовал безукоризненности, делая чувства компактными и обострёнными до предела. План обладал поистине неограниченными возможностями в описании деталей.
Короткие жерди толщиной в три пальца были нарублены им в полукилометре от определённого места. Дёрн был аккуратно вырезан лопатой, вырытая земля укладывалась в сумку, и он относил её, разбрасывая небольшими порциями в стороне от того места, где копал. Когда работа была закончена, ничто не указывало на месторасположение небольшой впадины под землёй. Лишь он знал, что сбоку бугорка, под порыжевшим от времени лапником, скрыт лаз.
Этот августовский день ничем не отличался от остальных рядовых дней, предопределённых Планом. Их могло быть больше или меньше этих дней, но их было столько, сколько было. Ибо План являл собой безупречное слияние действий и обстоятельств. Время не играло значения. Опасности усомниться в Плане не было, ведь он был принят им как должное, а План для него не был альтернативой, но был лишь выражением его сущности.
Время текло до того дня середины осени, когда он закрыл за собой дверь и осознал, что больше не вернётся, чтобы открыть её. И вот он идёт по влажной осыпи листвы к месту, где скрыт под землёй лаз. С ним нет ничего, кроме коробки спичек. Немного не доходя до места, он останавливается, собирает из валежника большой костёр и, когда тот достаточно разгорается – начинает снимать с себя одежду. Он по очереди укладывает вещи в огонь и ворошит угли, чтобы дело двигалось без промедления.
Ему не холодно, хотя он уже давно сидит обнажённым, ожидая, пока ветер превратит оставшиеся головешки в золу.
Когда костёр догорает до конца, он раскидывает золу и пересыпает место опавшей листвой.
Когда он без труда находит под вылинявшим лапником лаз, уже смеркается. Он открывает его и протискивается в узкий проход вперёд ногами, чтобы затем руками закрыть отверстие у себя за головой жердями и лапником. Когда всё закончено, перед его мысленным взором проплыла картина места, где ни одна помарка не указывала на что-либо неестественное. Он складывает руки на животе, скрещивает пальцы и закрывает глаза.
Он не чувствовал, как обнажённое тело, лежащее в чёрной сырой земле, пробирает холод. Он видел перед собой лишь монолит Плана. Лёгким усилием воли и воображения он сдвинул эту громаду и тут же, через образовавшуюся брешь, язык мощного и безмятежного потока слизнул его, как высохший берёзовый лист.
В этот момент из-за деревьев вышло какое-то животное. Двигаясь не спеша, оно обнюхивало пространство вокруг себя. На какой-то миг оно остановилось, кажется, почуяв что-то. Но нет. Ничего. И оно вновь скрылось за деревьями.
В лес пришла ночь.
Мы маленькие дети
Я проснулся сегодня утром
и верите
объявляют слышу
что нефть
закончилась на планете
выхожу
и с тоскою
гляжу
на миленький грязный
автомобильчик
эти мерзавцы
изобрели вечный двигатель
ещё в прошлом веке
и держали
его
у себя в сарае
а заодно
эликсир бессмертия
и детали
карманного солнца
но нефть закончилась
и что-то придётся
им вынести
на свет божий
для всеобщего народного
ознакомления
и я представляю
какие у нас опять будут
рожи
от так называемого удивления.
Здравствуйте! «Тому, кто меня найдёт»… Шутка!
Глупо, да? Это только так кажется.
Я попал в такую же ситуацию, как герой Фарады в новогодних «Чародеях», – не то чтобы потерялся, просто не могу выбраться. Двигаюсь, но КПД куда меньше, чем у паровоза Черепановых. Коэффициент полезного действия – для тех, кто плохо учился в школе.
Я в школе учился хорошо. Даже отлично. Журфак МГУ закончил с красным дипломом. МГУ – это… Анекдот такой есть. Прапорщик вышагивает перед строем новобранцев:
– Фамилия?
– Иванов!
– Что на гражданке делал?
– В ПТУ номер семнадцать околачивался!
– Молодец!
– Фамилия?
– Петров!
– Образование есть?
– Восемь классов средней школы!
– Так держать!
– Фамилия?
– Гаухман!
– Где учился?
– В э-эмгэу.
– Чего мычишь? Читать-то умеешь?
Моя фамилия не Гаухман, а очень даже Васильев. И зовут меня Юрий. Юрий Васильев – понятное и приятное русскому слуху титульно-национальное словосочетание. Даже псевдонимов выдумывать не надо. Очень красиво смотрится рядом с заголовками. Скажем, программная статья раздела «Культура» в журнале «Фитилёк»: «Быт современных русских ремесленников села Нижнее Кукуево». Автор Юрий Васильев. Никаких тебе этих претенциозных, потрясающих карающим глаголом в пространство Архангельских или обозревательниц содержимого светских тарелок Замарашкиных-Потоцких. Скромно, но с достоинством. Юрий. Васильев.
Извините, я отвлёкся.
Впрочем, спешить мне некуда, не к кому и незачем.
Я впервые за долгое время говорю с собой. Вернее сказать, я себя слушаю. Поэтому простите мне поток сознания. Видимо, я разучился формулировать свои мысли, ощущения, чувства. Разучился писать. Нет-нет, я был отличным новостистом «быстрого реагирования», прекрасным репортажником, изящным культурным обозревателем и даже отменным редактором. Моими портретными очерками зачитывались. Над проникновенными текстами из слегка остывших точек планеты читатели рыдали, засыпая мой электронный ящик благодарственными письмами. «Спасибо вам, что вы есть!», «Вы лучший» и «Юрий, пишите ещё!»
Но я разучился писать. Я мог только писать ещё. На заданную тему. В нужном ракурсе. Автоматически укладываясь в должное количество знаков. Хотя издание наше и было покрыто лёгким флёром оппозиционности, но вы же прекрасно понимаете, что некий процент негласно-официально разрешённых бунтовщиков всегда должен быть ингредиентом салата, скармливаемого общественному сознанию. Мы не были сугубо политическим изданием и лишь вскользь касались ироничными немногословными заметками деяний великих мира сего. Основное наше внимание было приковано к жизни и деятельности библиотеки деревни Крюковка, беременного министра обороны иностранной державы, проблемам недвижимости класса люкс, быту самарских кошек и рязанских милиционеров. А также архитектуры Китая и половых неурядиц первой скрипки Бостонского симфонического оркестра. Мы безлимитно заседали в Интернете, ездили в ближние и дальние командировочные края, пили шампанское на корпоративках, не на жизнь, а на смерть обсуждали, кто есть Окуджава и за что его обожествляют люди и перечёркивать ли творчество покойного Булата за то, что он имел неосторожность восхититься банановым диктатором в затёртом временем году. Жизнь была безоблачна, несмотря на положенные мне по штатной должности редактора одного из разделов регулярные втыки главреда. И главное, вся жизнь была, как водится, впереди. Так что мы не печалились всей редакцией. Я особенно не печалился, потому что человек жизнерадостный и с мечтой по имени «Писать» в загашнике.
Я, собственно, поэтому и на журфак пошёл. Ну не в Литинститут же идти, в самом деле? Пять лет, и ты писатель? Смешно. Журналистика же – одна из тех профессий, которые дают человеку возможность увидеть мир, поднабраться впечатлений, сюжетов, персонажей. Отточить писательское ремесло. Помните, у Довлатова в «Компромиссе»?
– А правда, что все журналисты мечтают написать роман?
– Нет, – солгал я.
Вот я и шёл дорогой компромисса. Мол, поработаю, а потом, как Маркес, – в избушку на год и айда «Сто лет одиночества» писать. Да только я так далеко зашёл в этот компромисс, что уже и путь обратно забыл. Долетел, что называется, до «точки невозврата». Обнаружил подходящую площадку и приземлился. Если топливо на место не подвезут – всё, привет! – к базовому источнику вдохновения не вернёшься. Стали посещать всякие «свежие» мысли о том, что всё хорошее написано до меня и не мною. А уж когда более удачные на литературном поприще друзья под хмельную лавочку выдали коммерческую тайну авансов за первое и даже второе-третье-последующее творение в полновесные десять авторских листов… В общем, писатель не тот, кто не может не писать. Писатель тот, кто может писать на голодный желудок. Журналистика же меня неплохо кормила. Мечта не совсем умерла, но изрядно осунулась, приобретя весьма чахоточный вид.
Нет, конечно, были и такие, кто одной, простите, Джоппой, на все острова усесться успевал. Главное, чтобы седалище у автора побольше было. Я такого не отъел, да и не отсыпал мне Господь столь щедрого таланта разрождаться немыслимым количеством печатных знаков в единицу пространства – времени. Вы можете счесть последнюю сентенцию завистью. Хотя на самом деле это лишь объективная, лишённая не только естественной эмоциональной, но и какой бы то ни было синтетической окраски, производимой нефтеперерабатывающей промышленностью, оценка возможностей субъекта «Юрий Васильев».
Кстати, с острова вся эта история и началась. Вернее, с атолла.
Строго говоря, атолл – это тоже остров. Только не из куска земной тверди, нечаянно затерявшейся по воле геологических процессов (или же безалаберности матушки Геи) посреди безбрежного царства Нептуна, а из кораллов. В виде сплошного или разорванного кольца, окружающего внутренний водоём – лагуну. Наверняка есть какая-нибудь скучная научная версия происхождения эдакого кунштюка, но я, как натура всё-таки творческая, более склоняюсь к иной. В часы досуга, в те времена, когда просторы Мирового океана не бороздили ещё игрушечные кораблики и заняться было абсолютно нечем, правитель вод занимался рукоделием – бусики вытачивал и нанизывал. На продажу ли на вселенской барахолке, или для дарения бесчисленным богиням, охочим, как и простые земные женщины, до всякого папуасского товара, или просто, чтобы себя развлечь, мне неизвестно. Когда получалось, а когда – и не очень. Вот то, что не очень, властитель бескрайней Н2О и закидывал подальше с глаз долой – в тропические широты Тихого и Индийского океанов. Тропическими эти широты уже позже обозвали, тогда же, когда бассейнам солёной воды имена придумали. В те времена там – посреди жары и воды – просто никого не было. Совсем никого. То есть абсолютно. Вот никто и не мог увидеть, что ремеслом нанизывания бус он, хоть и бог, а владеет хуже, чем какая-нибудь выпускница театрального техникума без роду и племени. Для пущей верности – вдруг пингвин какой заплывёт и увидит некондиционный товар, свидетельство божественной жопорукости, – забрасывал не просто так подальше, а накидывал на кратеры вулканов для надёжной ликвидации гипотетических случайных свидетелей.
Но это, конечно, лирика, рождённая моей любовью к античности и фантастике вкупе с моим богатым воображением, для игр с которым у меня образовалась теперь масса свободного времени.
Бесстрастная же геология и прочие науки наверняка имеют куда более прозаические и правдоподобные гипотезы происхождения атоллов. К тому же ничем таким особым эти коралловые острова человечество не беспокоили. Наоборот – именно человечество избрало эти спокойные «ожерелья», покоящиеся на холодных кратерах остывших вулканов, полигоном для первых ядерных испытаний, наблюдая в бинокли с присущим ему, человечеству, нездоровым любопытством за огромным ядовитым грибом, произрастающим в мгновение ока до небес без всяких косых солнечных дождей, а лишь по его, человечества, воле. По крайней мере, отдельных его представителей. Травиться, что правда, «блюдами», приготовленными из этих «грибов», пришлось всему человечеству, вне зависимости от уровня его прогрессивности. Мелькали всякие отрывочные сведения о том, что некое племя и вовсе вымерло, откушавши против воли радиоактивного излучения. Или я это в Стивене Кинге прочитал когда-то в очередном поезде или самолёте? Не помню.
Зато очень хорошо помню, что ровно год назад один из атоллов Тихого океана проявил явные признаки чрезмерной для них, атоллов, вулканической активности, да и извергся к чертям собачьим в мгновение ока куда-то в космос. Если пересказать вкратце всю ту истерию, что неслась изо всех видов СМИ в глаза, уши и прочие органы чувств прогрессивного человечества, выйдет следующая скупая пара-тройка корреспондентских строк:
Сегодня ровно в полночь по гринвичскому меридиану атолл Какой-То-Там взорвался с предположительной силой в туеву хучу мегатонн, взметнулся столбом чего-то чёрного и маслянистого куда-то в направлении Луны километров на никто не знает точно сколько сотен. Ровно в 00.01 по вышеуказанному меридиану на поверхности Тихого океана наступила тишь да гладь. Ожидаются цунами, торнадо, глобальное потепление с последующим глобальным омерзением, радиоактивные дожди в Сахаре, техногенный снег в Мексике и нашествие ядовитых анаконд в Самарскую губернию. Научный мир в творческом тупике. Творческий мир в срочном порядке экранизирует научную фантастику. Весь прочий мир нервно курит. В район катаклизменной катастрофы направлены лучшие умы современности в сопровождении авианосцев. Гражданин Эквадора Арсений Кобылякин совершил акт самооскопления и крестил этим самым индейцев в православие. Ждите наших репортажей с места событий!
Чем было чревато для Кобылякина это событие, не знаю. Репортажей о месте Арсения в истории православия прогрессивное человечество более не дождалось. С места же бывшего атолла в течение суток рапортовали только, что ничего не обнаружено. Совсем ничего. Даже после использования самой высокочувствительной, разработанной военными учёными техники, применённой военными парашютистами, военными водолазами, военными космонавтами и военными геологами. Ничегошеньки. Японию не смыло волной, Самару, как и прежде, бездомные собаки, кошки и люди тревожили более анаконд, в Перу было не холодно, а в России – не жарко.
ООН и каждая нация в отдельности создали массу программ и фондов. Различные институты и организации откусили денег от бюджета и благотворительности на исследования и просто так, по воле удобного случая. В один день в Кащенко завезли пару карет «скорой помощи» внезапно тронувшихся умом (я лично написал искромётную заметку об этом, выпив за психическое здоровье ноосферы с интервьюируемым специалистом – заведующим отделением буйных), и, пожалуй, всё. Новостной взрыв не то чтобы сошёл на нет. Скорее, продолжал привычно кликушествовать забористыми креативными заголовками газетных полос и новостных лент, но все уже привыкли и ждали чего-то более жареного. Скучает обыватель без кровавых подробностей массовых гибелей, отдельных зверских убийств и сильно покалеченных детишек, поданных к вечернему чаю на его обывательскую кухоньку.
А через неделю уж зажарили так зажарили.
Они-то там уже через полчаса, как матушка Земля через дырявый атолл на космический газон высморкалась, уже всё знали. Да сколько ж такую весть утаишь, будь ты хоть троекратно «богоизбранный», когда все скважины горюче-смазочные на планете разом опустели!
«НЕФТЬ ЗАКОНЧИЛАСЬ НА ПЛАНЕТЕ!» – хором выдохнули в народ мировые СМИ. Ну, то есть ВСЯ нефть закончилась.
Паника и обвал на бирже!
Глава Нефтепрома застрелился!
Председатель акционерного общества «Главгаз» выбросился из окна своей лондонской шестнадцатиэтажки, по дороге нанеся себе пулевое ранение в голову! Дело закрыто в связи с его бесспорной суицидальной очевидностью!
Дети нуждаются в дешёвых китайских резиновых игрушках!
Вулканизация подорожает в четыре тысячи раз!
Конец силиконовым сиськам и гелевым губам!
Нет нефти – нет презервативов! Нет презервативов – есть СПИД!
МЫ ВСЕ УМРЁМ!!!
Ага. Видимо, до сих пор наивно полагали, что мы все будем жить вечно. Простите.
Ну и так далее. Сами понимаете, умные. Вечно жить если и собираются выжившие к моменту настоящих записок, то, видимо, на каком-нибудь ином, «альтернативном», виде топлива. Я лично – на силе духа. Опять отвлекаюсь…
Естественно, началась паника. Как только факт исчезновения из недр планеты Земля жидкого горючего полезного ископаемого стал общеизвестен, началась паника. На бирже и среди подъездных старушек. В перерабатывающей и химической промышленности и в детских садах. В автомобильных концернах и приютах для бездомных собак. В пищевых, фармацевтических, издательских гигантах и маленьких уютных секс-шопах.
Но вы же понимаете, сообщи такое прогрессивному человечеству, оно сразу же забудет о том, что оно прогрессивное, и начнёт себя вести как стая саранчи!
Однако удержали. Уговорили. Упредили-забрехали.
Главы государств и организаций выступали с заявлениями, заверениями и программами, мол, запасы нефти позволяют. А пока запасы позволяют, наши учёные изыскивают пути производства керосина из некондиционных бройлеров, бензина – из поголовья генно-модифицированных телят, а губной помады – из крови, сданной инфицированными павлиньим гриппом, поросячьим триппером и бизоньей гонореей доноров. Призывали успокоиться, расслабиться и получать удовольствие. Обещали, что мир не возвратится к ремеслу, строительству без гвоздей и безаппаратному скотоводству. Напоминали, что солнечную энергию, электричество вкупе с дровами и углём у нас никто не отнимет, прорвёмся, люди мира!
Монополия на нефть и вне божественных форс-мажоров принадлежит государству, а уж в таких условиях тем более. И вы не хуже меня отдаёте себе отчёт в том, что первым остановится и будет стоять намертво, где стоит, транспорт. Так что передвигаться – некоторое время – будут только чиновники и военные. Точнее, военные чиновники. Ибо только они – в отличие от всех остальных, хаотично мечущихся по делам и от нечего делать, – передвигаются всегда с определённой секретной целью. Следом красиво – с эффектом домино – обрушится невидимая невооружённому глазу подслеповатого обывателя конструкция под названием «Экономика». А если вы в последней надежде уткнётесь мыслью в гидро-, тепло– и атомные электростанции, то я напомню вам, что все они собраны из неких вращательных, поступательных и прочих кинематических механизмов, требующих смазки, замены шестерёнок и своевременной доставки к рабочему месту обученной единицы с газовым ключом наперевес. Так что рано или поздно…
Впрочем, я забегаю вперёд. Туда – где меня, журналиста Юрия Васильева, ещё нет. Туда, где случись такое не на самом деле, а как тема, отданная в разработку параллельно нескольким писателям, то в сухом остатке получится примерно одно и то же плюс/минус стиль изложения и талант. Все, кто мало-мальски обладает логическим мышлением и если не минимальными знаниями, то хотя бы доступом к оным, создадут логическую модель того, что произойдёт, паче чаяния, в заданной теме «Нефть закончилась на планете». Пессимисты в оговорённом договором количестве авторских листов построят мрачное апокалиптическое будущее с предшествующей абсолютному хаосу неразберихой из-за стопора всех видов производства. Оптимисты быстренько засадят в лабораторию какого-нибудь очередного Доктора Добро и создадут альтернативные виды энергии и красителей, идентичных натуральным, спасающих планету от дефицита красивой колбасы, качественных любрикантов и дешёвых китайских погремушек. А то и полетят на обетованную землю гуманоидов, накормят их борщом, и те, познав магию сочетания горячей свинины, квашеной капусты и ледяной водки, в благодарность одарят землян сакральным секретом производства горючего для самолётов из мыслеформ (или из той же капусты – почему нет?!). Скептики-юмористы и циники-сатирики щедрыми мазками напишут полотно «Кысь в периоде» или будут проливать на планету нефтяной дождь строго по вторникам и четвергам. И, что самое забавное, всё написанное будет иметь право на существование. «Что на земле, то и на небесах». Если вы о чём-то думаете, это уже существует, тут накормленные и напоенные гуманоиды правы. Как оказался прав Жюль Верн со своими наивными, но весьма точными прогнозами в двенадцати томах 1957 года издания, прочитанных мною между седьмым и восьмым классами на чердаке снятого родителями на лето домика в уездном городке на Волге. Как, весьма вероятно, рано или поздно окажется прав Брэдбери, Азимов и даже Хайнлайн, тьфу-тьфу-тьфу на последнего. Но вся конкретная моя, журналиста с русским именем (и не менее русской фамилией), жизнь разрушилась и состоялась уже как жизнь человека лишь потому, что внезапная пропажа нефти в планетарных масштабах случилась на самом деле.
Так что оставим прогнозы – аналитические и фантастические – общественному бессознательному и вернёмся к моей личной истории после небольшого экскурса в физику лирики.
Знаете, что такое инертность? Ну, конечно, знаете. Вы довольно часто повторяли это слово. Как и я повторял. Поэтому знаете, что «инертность» или, если угодно, «инерция», в переводе с латыни означает «бездеятельность». Это внутреннее свойство всех тел, количественной мерой которых является масса. Чем больше масса тела, тем более оно инертно, то есть тем меньшее ускорение оно получает при действии на него данной силы и, следовательно, тем медленнее изменяет свою скорость.
И закон этот, позвольте заметить, применим не только тогда, когда вы с хмельными подельщиками пытаетесь вытолкать гружённый до потолка пивом BMW из метрового сугроба. Он применим и на этапе выбора машины (ох, как теперь без них?!), и на этапе покупки пива-водки (все же пьют!), и на этапе выбора друзей (друзей не выбирают!), и… инертность, инертность, инертность.
Это сквозной вселенский закон. Запросто дробящий валуны антиматерии и ворочающий социальными глыбами в рамках одной небольшой планетки.
Я же, журналист Юрий Васильев, – маленькая составляющая такой глыбы. Молекула. У меня, несмотря на имя и фамилию, не было имени и фамилии. У меня, несмотря на мысли, не было мыслей собственных никогда позже детства. Я был продуктом социального общества, и я же являлся тем, кто социальное общество продуцировал. Я думал как член социального общества. Я поступал как член социального общества. Я был инертен как это огромное неповоротливое социальное общество, включающее в себя массу всех шестерёнок, хорошо смазанных очищенным перегнанным ректифицированным сознанием. И даже такое сильное одномоментное воздействие было неспособно до поры до времени заставить эту махину изменить скорость ментальных и, что важнее, духовных процессов.
К чему это я, теперь уже просто Юрий Васильев? Сейчас объясню.
«И посредине этого разгула», то есть во время телевизионных, радио– и печатных излияний глав государств на предмет этого глобального планетарного плевка, вызывает меня главред и говорит:
– Отправляешься в командировку. В Ухту. Год назад ты написал прекрасную статью о тамошних скромных нефтяниках. Езжай, разузнай, чем они дышат нынче, и вне зависимости от того, чем они на самом деле вентилируют лёгкие, пишешь слегка надрывный, но в общем и целом позитивный репортаж – мол, живут, гречку жуют, кланяются президенту-батюшке и премьер-министру – отцу родному. И, мол, пока отцы и матери Ухты жизнерадостно плетут лапти и культурно, не теряя духа, настукивают на ложках гимн России, в конце каждого куплета выкрикивая «Ух ты!», дети рисуют полотна, исполненные надежд на нанотопливо и прочие наносмазочные материалы, нанофармакологию, наногеодезию и нанолесоповалы. В общем, чего я тебя учу, сам всё отлично знаешь.
– А если не рисуют ничего? – осторожно спросил я.
– Тогда сам нарисуешь. Солнце, небо, президент на фоне ромашек, в руке нанофакел, но чтобы видно, а то знаю я вас, умников! Фотокорреспондента с тобой отряжаем. Я уже вижу это эпохальное фото: «Неунывающий кот Крекинг пьёт белое молоко из чёрной мисочки, высеченной из куска каменного угля – топлива будущего. Крекинг знает – президент о нём помнит!» Беззубых улыбающихся старожилов наснимайте. Довольных жизнью и пенсией старух. Грудастых молодух в косынках, что улыбаются неунывающим нефтяникам. Какого-нибудь местного Кулибина, изобретающего на заднем дворе вечный двигатель. Светлое будущее, несмотря ни на что, но без идиотического слюнопускания. Понял?
– Понял, как не понять, – заверил я главного. – Что, каменный уголь действительно топливо будущего?
– Нет, блин! Топливо будущего – в наших сердцах! Там, куда пепел стучит. И Макар телят за самогоном не гонял. Васильев, ты издеваешься? Станешь главредом – я на тебя посмотрю. И поумничаю всласть.
– Ладно-ладно. Когда лететь?
– Сегодня вечером и полетишь. Цены на билеты растут не по дням, а по часам, – вздохнул главный редактор.
– Отлично. Вы ж знаете – я «в поля» с удовольствием.
– Давай. Счастливого пути. И без позитивного материала не возвращайся!
Напророчил. Они такие странные порой, эти пророки. Ну каких уж кому выдают.
Я на самом деле был рад тогда. Да и сейчас не особо горюю. Напротив.
Сумка с трусами – носками – резервной рубашкой – бритвой – дезодорантом – зубной пастой – щёткой – нитью – освежителем – бутылкой высококачественного спиртного, а также ноутбуком с зарядкой всегда стояла у меня под столом. Я пошёл в бухгалтерию, получил командировочные, слегка утяжелив содержимое портмоне, и был полон предвкушений путешествия. Фотограф у нас парень отличный, компанейский, если какие попутчицы симпатичные – не растеряется, хотя жену и боготворит. Молча нальёт девушкам, молча щёлкнет затвором – и они уже готовы у него из рук есть.
Понимаете, к чему я говорил об инерции? Нет?
Меня, никому не нужного в сложившихся условиях журналиста, никому уже по гамбургскому счёту не нужная редакция никому не нужного журнала с никому уже не интересной, исчерпавшей себя более чем вековой историей, отправляет в никому не нужную командировку, куда я, журналист Юрий Васильев, совершенно не считая нужным задуматься, и отправляюсь. Прямиком в эту самую Ухту. Если быть точным – в поселок городского типа Ярега, что входит в состав городского округа Ухта, в Республику Коми. С фотографом, трусами, ноутбуком, бутылкой виски и пачкой уже почти никому не нужных ассигнаций.
Немного истории, географии, ботаники и биологии вопроса, чтобы вам было понятнее, куда я, не задумываясь и не делая, как и положено любой инертной массе или её части, поправок на ситуацию, полетел.
Ели, сосны, болота. Мелколиственные леса. Черёмуха обыкновенная. Белки, лисы, бурые медведи, лесные куницы, горностаи, норки, выдры, лоси, кабаны. Тетерева. Сиг. Устойчивый снежный покров – с последней недели октября до середины мая. Глубина промерзания почвы – до двух с лишним метров. Лето тёплое, но не жаркое. Всё остальное – зима. Расположено всё это на реке Ухте, полной полезных ископаемых. В самой же Яреге с 1934 года добывают так называемую тяжёлую нефть. Метод добычи тяжёлой нефти шахтным способом был использован здесь, в Яреге, впервые в мире. Какими средствами велась добыча? Как и было положено – силами заключённых Ухтпечлага. В 1937 году, когда в этом самом Ухтпечлаге скопилось уже 58 тысяч заключённых – нехилый масштаб человеческих ресурсов, да? – всё это уже называлось нефтяным производством. В 1939-м в Яреге было уже несколько нефтедобывающих колонн, не считая строительной колонны, автотранспортной колонны, колонны горняков-шахтостроителей, механической группы, электрогруппы и конюшни гужевого транспорта. И всё это состояло почти исключительно из них, из ЗК. Порою инженера особо талантливого по госзаказу сажали, чтобы зря гражданские штаны не просиживал в НИИ, а ударно трудился в известного фасона униформе на нефтяное благо родины. Учитывая тот факт, что месторождение посёлка Ярега уникально не только по величине запасов тяжёлой нефти, но и урановой руды, можете себе представить. Не можете? Почти всё нынешнее население посёлка Ярега, да и города Ухты, состоит из матёрых человечищ – потомков этих самых заключённых. Среди которых были и знаменитые профессора, изобретатели, физики, писатели, прототипы героев рассказов Варлама Шаламова и даже евреи. Некто Роман Абрамович хоть и не профессор, но проживал в Ухте с 1970 по 1974 год, в период своего голубого отрочества.
Может быть, само слово «Ухта» вам ничего и не говорит, зато наверняка некие воспоминания вызовут комбинации букв «Газпром», «ЛУКОЙЛ», «Транснефть». Вот они все родом, в том числе, оттуда.
Из Яреги до Ухты можно добраться железной или автомобильной дорогой. В самой Ухте, несмотря на несолидные размеры городка, есть один из немногих аэропортов России, способных принимать все виды воздушного транспорта.
Вот в такое место я и отправился с фотокорреспондентом, трусами и бутылкой. Бутылками. Дьюти-фри функционировал вовсю, так что некоторая часть командировочных была потрачена ещё на большой земле. Я кинул прощальный взгляд (куда же без этой пошлой фразы, особенно учитывая тот факт, что характер взгляда тоже оказался пророческим) на зал аэропорта, и белый самолёт, стремительно пожирая горючее, вознёс нас к небесам. Где мы с фотографом приблизились к нирване настолько, что внезапно потребовавшая пристегнуться перед возвращением на грешную землю стюардесса показалась нам богиней Кали.
Читать бесплатно другие книги:
