Формула преступления Чиж Антон

— Разве сами не видите? Или вас этому не обучали?

— При осмотре трупов обязан полагаться на мнение эксперта. К сожалению, здесь его нет. Сейчас пошлю в участок, — ответил Родион с невозмутимым видом.

Сергей Иванович присмотрелся к полноватому юноше в великолепном костюме без галстука.

— В сыскной полиции все имеют возможность так одеваться? — спросил он.

— Только те, кто по долгу службы выполняет особое задание. Иногда во фрак, иногда в лохмотья нищего. Как придется.

— Ах вот как… Не подумал…

— Необходимо ваше предположение о причине смерти.

— Предполагать тут незачем. Я не криминалист, но скажу наверняка: отравление.

— Сильный яд?

Тасич заинтересовался:

— Почему вы так решили?

— Еще три часа назад ребенок был здоров и полон сил, — ответил Ванзаров. — Должно быть, что-то быстродействующее.

— Вынужден вас огорчить: самый примитивный мышьяк… Оглянитесь, следов достаточно.

— Не знал, что от мышьяка наступает такая быстрая смерть.

— Обычно — да. Но тут другой случай. Я наблюдаю Альберта с самого его рождения. Отцу его давно говорил: с таким больным сердцем нужен особый режим. Но Сундуков упрямый, как… сам видели. Его наследник должен жить нормальной жизнью — и точка. Вот результат. Достаточно небольшой нагрузки на организм, дозы мышьяка, например, и сердечко не выдержало. Стоило чуть подтолкнуть, и ниточка оборвалась. К сожалению, даже если бы успел, мало что можно было сделать.

— Кто знал о диагнозе?

Доктор искренно удивился:

— Все. Никакого секрета из этого не делалось. Сундуков гордился, как сын растет назло мне. Это он так заявлял.

— Есть предположения, как яд попал в организм?

— Наверняка только вскрытие определит. Думаю, самым обычным образом: через рот. С какой-то пищей. Я, конечно, еще посмотрю тело, но сомнений практически нет.

Хлопнув себя по карманам, словно птица на взлете, Родион извлек солонку:

— Буду крайне признателен, если определите, что в ней…

Осторожно принюхавшись, Сергей Иванович отвинтил крышку, на ладонь пересыпать не стал, а использовал чайную ложку, вынул из саквояжа флакончик с пипеткой и капнул. Горка соли окрасилась коричневым колером.

— Это не экспертиза, а фокус доморощенный, — пояснил он. — Но в нашей сельской местности меня не раз выручал. Вам, как полицейскому, наверно, известно, что две трети отравлений совершается мышьяком. Жена мужа приревновала, муж вообразил, что сосед — любовник его благоверной, ну и так далее. В порыве страсти используют то, что под рукой. Да что вам рассказывать… В общем, поздравляю: у вас полная солонка чистого мышьяка.

Кто-то вежливо кашлянул за плечом. Дворецкий, как всегда невозмутимый, принес известие: господина Ванзарова срочно требуют. Без промедления и задержки.

Войдя в кабинет, Родион не застал хозяина на привычном месте. За письменным столом виднелось кожаное кресло. Распахнутое окно обильно вливало свежий воздух, но запах валериановых капель слышен отчетливо. Родион сделал шаг к двери, но хриплый голос приказал:

— Стой, где стоишь.

В углу кабинета, рядом с сигарным столиком, возвышалось вольтеровское кресло. Голос шел оттуда. За высокой спинкой кресла Сундукова не было видно, торчал лишь краешек брючины с лакированным носком ботинка.

— В том, что случилось, твоей вины нет, на тебя зла не держу. Сам виноват. Нельзя было глаз спускать… Только не думал, что так быстро они решатся. Моя ошибка, только моя. Понимаешь?

В другой ситуации Родион не спустил бы фамильярного обращения. Но сейчас не время тешить гордость. Наверное, следовало сказать, что он считает себя куда более виноватым в том, что случилось. Хотя бы потому, что проспал. Не поверил в серьезность отцовской интуиции. И не нащупал вероятного убийцу. Оплошал со всех сторон.

— Одно прошу, Родион, не говори мне, что Альбертик… что он… что это безвинная смерть…

— Пока не знаю… Извините.

— Понятно…Что ж, хорошо… О чем я… Какое хорошо… Вот какой у меня к тебе разговор будет, Родион… — Филипп Филиппович говорил ровно и спокойно, словно ничего не случилось. — Мне теперь только одно нужно знать: кто. Найди мне того, кто это сделал, и того, кто это задумал. Настоящего виновника найди. Чистокровного. Сможешь?

— Убийца еще в доме, — просто ответил Ванзаров. — Необходимо срочно…

— Об этом не беспокойся. Я уже распорядился. Никто не выскользнет. Гости дорогие сидят под замком в своих комнатах, а люди надежные и проверенные, есть у меня такие, их стерегут. Полицию не вызывай, сам справься, до вечера найди. Хоть весь дом переверни. Твои приказания будут исполняться немедленно. Ты теперь хозяин. Над всеми жизнями хозяин. Ничего не стесняйся. Будет надо — на заднем дворе сарай имеется, а там козлы и плетки приготовлены. Если кому язык развязать надо — не стесняйся. Хоть мужика, хоть бабу. Никого не жалей. Прикажи — все исполнят как надо. О последствиях не думай. Все на себя возьму. Только настоящего… мне найди. Кто бы он ни был. А дальше я уж сам…

Быть может, присутствие Родиона спасло чью-то невинную спину от порки. Хотя и так понятно, кому бы досталось в первую очередь. Он не стал отказываться от пыток и объяснять, что логика и психология куда страшнее, а только сказал:

— Сделаю все, что смогу.

— Хорошо… Теперь еще одно, чтоб не забыть. За труды свои получишь десять тысяч, сразу, как виновника укажешь. Не сомневайся. Слово даю.

— О деньгах не может быть речи. Это дело чести.

Скрипнули подушки, Сундуков появился из укрытия. Ворот разодран глубоко, в прорези сорочки виднелась волосатая грудь. Но глаза грозного владельца замка покраснели, как у затравленного зайца. Казалось невероятным, что безжалостный зверь способен на такие чувства. Ванзаров отвел взгляд.

— Спасибо тебе, Родион Георгиевич, ты настоящий… Да что там… Иди, все в твоих руках. Справься до вечера. Трудно мне себя сдерживать, не наделать бы большей беды… Более не задерживаю, — и Филипп исчез в кресле.

Первым делом Родион заглянул в детскую. Кроме Тасича, склонившегося над телом, никого не нашел. Слуги куда-то исчезли, лишь у дверей гостевых комнат прохаживался дюжий молодец. Завидев Ванзарова, он замер по стойке «смирно». Нельзя придумать лучше условий для сыскной полиции: все подозреваемые разделены и находятся под домашним арестом. Пригодятся, когда дойдут руки.

В комнатку няни Ванзаров вошел без стука. Федора подняла на него заплаканные глаза и покорилась неизбежным мукам. Чиновник полиции не собирался ее утешать, напротив, затребовал подробный рассказ о том, что происходило после ланча.

Его воле няня не противилась.

…Вытащив детей из столовой, Федора повела их в детскую и оставила там. Альберт принялся за подарки, а Лидочка взялась за книжку. Видя, что они нашли себе занятие, няня побежала на кухню выпить отвар, ее мутило, а заодно узнать, когда будет готов детский полдник. Когда вернулась, Альбертик мирно играл с черепахой, Лидочка читала. Девочка попросилась погулять. Нянька отвела ее на задний двор и оставила под присмотром кухарки. Потом что-то ее задержало, и она не сразу вернулась. Но как только заглянула в комнату, сразу поняла, что с Альбертом что-то не так. Мальчик весь съежился и жаловался, что ему холодно. Няня потрогала лоб, но температуры не было. Ребенок лег на ковер, поджав ноги, закашлялся, его вырвало. Подхватив Альбертика, Федора уложила его в постель и побежала на кухню за теплым питьем. Когда вернулась, одеяло было в ошметках слизи. Няня испугалась не на шутку, бросилась за госпожой Сундуковой. Мальчику становилось хуже буквально с каждой минутой, но мать пыталась помочь ему самостоятельно, тут уж весь дом забегал. Только когда Альберт обмяк, послали за доктором.

Рассказывала Федора медленно, но все время ерзала на кровати, словно не могла усидеть на одном месте.

— В котором часу кормили детей?

Нянька тяжко вздохнула:

— Позавтракали около десяти, потом полдник, а уж потом следовало обедом кормить.

— Значит, дети не ели примерно с двенадцати?

— И зачем вам только это, барин…

Опуская разъяснения, Родион спросил:

— Все это время они находились под вашим присмотром. Что делали?

— Да как обычно: гуляли, бегали друг за дружкой, в лесок меня потянули…

— Кто-нибудь угощал их конфетами, печеньем или пирожками?

— Что вы, барин, кто посмеет к хозяйским деткам приблизиться, — удивилась Федора. — За это головы не сносить. Все знают, что бывает…

— Мать с ними общалась до обеда?

— Как утром зашла, поцеловала обоих, так и не возвращалась. Все на мне…

— Последнюю пищу Лидия с Альбертом принимали вместе?

— Друг у дружки изо рта вырывали, шалили. Чай пролили на скатерть. Дети ведь… ох, господи!

— Поднимитесь, — резко потребовал Родион.

Федора не поняла, что от нее хотят, приказ был повторен. Она тяжко сползла с перины. Засунув руку между матрацами, Ванзаров выудил пузырек темного стекла с притертой крышкой. Склянка до половины заполнена белесым порошком. Поднеся находку так близко, чтобы читалась этикетка с латинским названием, Родион спросил:

— Что это?

Она слепо сощурилась:

— Неужто яд крысиный…

— Как у вас оказался мышьяк?

Полноватый юнец стал злым и колючим, словно приставленный к горлу ножик. Няня отшатнулась, схватилась за грудь и упала на стул:

— Да что же ты, миленький… Неужели подумал… Что я… Альбертика моего… Да я же его выкормила вот этой грудью, он же мне как родной… Что же ты удумал, изверг, что я ребенка отравлю? Кровиночку мою… Всю душу вложила… Да как мог такое… Пожалей старуху…

Но в этот раз жалости не нашлось. С беспощадным спокойствием Родион потребовал прекратить истерику.

— Вас никто не обвиняет пока. Я спросил: откуда в вашей кровати взялся пузырек с ядом?

Нянька так и держалась за сердце:

— Откуда мне знать! Целый день за детьми бегаю, дверь никогда не запирую, красть у меня нечего… Кто хочешь, заходи… Сегодня такая суета, никто бы и не заметил… За что же со мной так? Только добро людям делала…

— Иногда делать добро опасно… — заметил юный логик, но тут же спохватился, что такие мысли не совсем уместны. — Кто-нибудь заходил в детскую?

— Разве смотрела… Если бы знала… Постой-ка… — Федора встрепенулась. — Когда возвращалась, видала, что из детской вышла барышня…

— Кто именно?!

— Маргаритка, сестра хозяйкина… — выдохнула няня и, пожалев, что проговорилась, зажала рот.

Слово — не воробей. И сыскная полиция его уже поймала. Теперь Родиона интересовало другое:

— Родственники Сундукова дом хорошо знают? Где что лежит?

— Отчего же не знать. Каждое воскресенье наезжают. За ними никто не присматривает. Ходят где хотят…

— Где хранился этот флакон?

— В кладовой, где же еще…

От няньки потребовали показать место, и немедленно. Придерживаясь за стены, Федора прошлепала на кухню, пустую от поваров, но полную брошенными кастрюлями и сковородками, прошла и встала на пороге кладовой. Из темной глубины пахнуло букетом съедобных запахов. Не стоит и браться, чтобы описать сундуковское изобилие, тут было все: от мешков гречневой крупы до копченых окороков, подвешенных к потолку. В английском замке все это полагается хранить в подвале, но петербургские почвы настолько пропитаны болотами, что самый надежный погреб скоро отсыревает. Незачем и копать.

Федора указала на большой стеллаж с хранилищем химикатов, нужных в быту. Круглая отметина в пыли нашлась на второй полке снизу. Кажется, флакончик не беспокоили давно.

— Дверь все время нараспашку? — спросил Родион.

— Чего запирать, всякую минуту что-то требуется. То одно, то другое, гоняют людей почем зря. Это сейчас приказали из людской не показываться…

Он предъявил солонку:

— Чья вещица?

Едва взглянув, няня сразу опознала часть большого обеденного сервиза на двадцать четыре персоны. Пользовались им редко, добро простаивало. Чиновнику полиции потребовалось и его осмотреть. Все так же срочно.

Его отвели в проходную комнату, рядом со столовой. Буфет резного дерева размером со скромную избушку поблескивал лакированными дверцами. В верхних отделениях покоились стопки тарелок с золотым кантом. А в нижних — мелочь для парадных приемов и ряды одинаковых хрустальных солонок на серебряных подставках. В дальнем ряду не хватало одной. Ванзаров не поленился залезть внутрь, встав на колени. Солонку вынули так, чтоб при беглом осмотре недостача не обнаружилась. Логика упрямо бубнила свое, но Родион отмахнулся. Приказав няне не показываться из своей коморки, он взбежал на второй этаж.

Страж указал нужную дверь и без рассуждений отпер замок.

— Родион Георгиевич! Какая радость!

Голос Настасьи Мироновны был плаксив и жалок. Сама она походила на кучу старого тряпья, забытую в кресле. Алоизий, находившийся подле матушки, меланхолично скатывал из бумажки шарики и швырял в окно.

— Этот изверг не посмел вас остановить! Как славно! А нас, видите, заперли, держат прямо под арестом, шагу не ступить. Я, конечно, понимаю, такое горе, но приличия надо соблюдать… Говорят, в доме уже рыщет сыскная полиция!

— Не рыщет, а занимается розыском преступника, — поправил Родион. — Такова наша служба.

В первое мгновение тетушка хотела оценить шутку, но под немигающим взглядом Ванзарова смысл сказанного наконец добрался до старческих мозгов.

— Вы?! — только и смогла выдавить.

— Коллежский секретарь Департамента полиции. Надеюсь, лишние вопросы о рудниках отпали сами собой. Времени мало, введу вас в курс дела. Розыск, которым я занимаюсь, — неофициальный, только для сведения господина Сундукова. А потому у меня совершенно развязаны руки. Например, могу любого отвести в ближний сарай и с помощью розг побеседовать с ним до полного выяснения истины. Доходчиво изъясняюсь?

Настасья Мироновна погрузилась в бездонный ужас, а вот Алоизий оживился. Видно, слово «розги» возбудили в нем приятные воспоминания.

— Избежать ненужных мучений просто: признаться в содеянном. Немедленно. Иного пути нет.

Дрожащие пальцы старухи полезли в складки юбок и вернулись с изящной вещицей.

— Заберите! — Родиону протянули серебряный соусник. — Раз он за всякую мелочь готов родных людей до смерти запороть, ничего не нужно… У него этого добра полные закрома, и не заметит, что убыло. А нам бы с сыночком на месяц хватило. Но раз так — забирайте. Нет в этом мире справедливости…

Но Ванзаров добивался совсем не этого. Кому какое дело, что пожилая родственница оказалась обычной воровкой? Кому это интересно? Точно не сыскной полиции. Происшествие сбило с толку. Выручила только чудовищная выдержка. Ну, хорошо, приврали малость, все равно юноша держался молодцом…

Так вот. Родион и бровью не повел, а строго заявил:

— Кражи меня не интересуют.

— А чего же вы хотите? — вскричала Настасья Мироновна. — Больше у нас ничего нет, хоть обыщите!

— Будет надо — обыщем, — пообещал Родион. — Меня интересует убийство.

— Да какое убийство? — старческий голосок взлетел до крика.

— Альберта, сына господина Сундукова.

Хватило мгновения, чтобы госпожа Начкина сообразила:

— Так вы нас подозреваете…

— Жду непременного признания, как отравили ребенка.

Вот теперь Настасье Мироновне стало ясно: кто-то на нее наговаривает. Наверняка желают ее погибели. И тетушка бросилась за спасением.

— Господин Ванзаров, помилуйте, да разве мы способны на злодейство? — заторопилась она. — Недолюбливала Альбертика, это правда. А чего его любить? Все ему с рождения на золотом блюдечке… А о моем сыночке позаботиться некому… Ох, простите. Но убивать-то зачем? В чем моя корысть? Еще бы самого Филиппа… Так ведь неизвестно, какое завещание составил. Обещал завтра что-то объявить. Вот ждем-с… Нет, и не думайте, у меня бы и рука не поднялась… Поверьте, ради всего святого, поверьте старой, несчастной женщине! Я ведь вам в матери гожусь!

Правда, как известно, пахнет не розами. Все, что было в этой сгнившей душеньке, вылилось без удержу. Нет, не зря Сундуков презирал родственников. Стоит такой опыт взять на заметку. В семейной жизни пригодится.

— Допустим, поверю… — задумчиво сказал Родион. — Если не вы, тогда кто же?

Начкина взбодрилась:

— И думать нечего. Все вам расскажу как на духу. Сенька, мерзавец этот, давно грозился, что прикончит гаденыша. Это он Альбертика так называл за то, что Филипп не дает ему достойного содержания. Это все слышали. Правда, Алоизий?

Юный философ не поддержал мать, он все катал шарики.

— Что вы делали после обеда до пяти вечера?

Дама так старательно соображала, что Родион, казалось, слышал, как скрипят у нее извилины в мозгу.

— Что делали? Ах да… Пришли сюда, отдохнули, вышли на прогулку, вернулись, тут кутерьма началась. Нас приказали запереть.

— Где взяли соусник?

— В буфете в проходной комнате, там много серебра хранится: ножи, ложки…

— Когда в детскую заходили?

— Вот еще! Что там делать…

— Кого-нибудь видели около комнаты?

— Видела! — торжественно заявила добрая тетушка. — Вот как раз Сенька и его пигалица из детской выходили. Еще подумала: что-то у них вид такой подозрительный, будто нашкодили. А это вот, значит, что натворили!

— Откуда же вы знаете, что убийство произошло именно в детской? — мирно спросил Родион.

Начкина стала оправдываться, запуталась и от испуга пустила слезу. Утешать Родион ее не стал, а, наоборот, строго одернул:

— Оставьте эти игры… Мне надо знать, в котором часу вы заметили Кряковых.

— Так… это значит, да около трех, не иначе. Ох, какой негодяй! И жена его змеюка.

Оставив Алоизия бумажным шарикам, а его мать притворным слезам, Ванзаров покинул гостевую комнатку. В соседней под замком держали очаровательных супругов.

Пока дозорный возился с замком, Родиона пробрало безумное искушение: а не попробовать ли плетку в самом деле? Когда еще доведется испытать сильные средства, заставляющие говорить правду. Ох, как соблазнительно. Не сладость жестокости, а безнаказанность. Узнать, каково это: выбить признание, но остаться безнаказанным. И жутко, и приятно. Искушение, одним словом.

Но герой наш тем и отличается, что умеет остановиться у последней черты и не проверять крепость законов бытия. Быть может, скучно? Быть может. Что поделать. Героя не выбирают. Им становятся.

Пока мы тут заболтались, Ванзарова встретил дружный восторг семейства.

— Родион Георгиевич! — всплеснул руками Семен.

— Как мы вам рады! — подхватила его Дуся.

— Умоляем, спасите нас!

— А то держат, как в Бастилии!

И все такое прочее. Родион предпочел выждать, пока иссякнут жалобы, и милостиво обещал замолвить словечко перед Сундуковым.

— Только при одном условии, — добавил он.

— Мы согласны! — заулыбался Кряков. — Для вас — что угодно!

— Меня интересует всего лишь правда.

Кажется, Семен ожидал чего-то более любопытного:

— Правда? И зачем вам какая-то правда?

— В свободное от золотых рудников время я служу в Департаменте полиции. В самом страшном его подразделении — сыскной полиции. И не просто в сыске, а в особом отделе, занимающемся только самыми тяжкими преступлениями.

Супруги переглянулись, надеясь, что это дурной розыгрыш. Нет, все было на самом деле. Реальность повернулась отвратительной рожей. Впрочем, не такой уж отвратительной. Пускай чуть полноватой, но вполне милой, и вообще многим барышням нравится… Так, опять занесло. Ну так вот…

— Экий вы какой… — вырвалось у Семена.

— Вам лучше не знать, какой именно. У нас руки вот посюда… — Родион выразительно почесал локоть, — в невинной крови. Потому мне нужна правда. Одна правда. И ничего, кроме правды. О том, что вы здесь натворили.

Милая Дуся метнулась к шкафу, исчезла в его внутренностях и вернулась с фарфоровой куколкой.

— Извольте забрать! — нервно вскрикнула она. — Раз это чудовище из-за таких пустяков нанимает палачей, подобных вам… Нам ничего не нужно. Это была милая шутка, не более… Какая гадость… Еще дядюшка называется. Другие-то о племянниках заботятся. А этот только о себе думает… Копейки не дождешься…

На каминной полке в детской Родион приметил ряд фарфоровых барышень в итальянских нарядах. В ряду было пустое место — одной явно не хватало. И вот пропажа нашлась. Но полиция и не думала отступать, наседая пуще прежнего:

— С воровством антикварных вещей участок разберется. Мне нужно другое…

Нервишки Семена не выдержали:

— Да что же произошло, в самом-то деле! — взвизгнул он.

— Убийство Альберта Сундукова, вашего кузена.

Дуся отчаянно засмеялась:

— Это бред!

— Нет, все логично, — возразил Родион. — Вы были в детской, куколка доказывает. Времени было достаточно, чтобы отравить ребенка, которого люто ненавидели и считали соперником за наследство. Осталось найти следы мышьяка на ваших пальцах. Знаете, что мельчайшие кристаллы остаются на коже и не смываются водой?

Тут уж Кряков буквально взвился:

— Какое наследство! Да вы не представляете, о чем говорите! Дядя вечно секретничал, обещал, что завтра все наконец узнают о своей доле! Зачем нам убивать этого гаденыша? В чем выгода?!

— Когда вы вошли в детскую? В котором часу?

— Не помню, на часы не смотрел. Дусенька, помоги…

— Около трех, — подсказала верная жена.

— Что делал Альберт?

— Черепаху на паровозе нашем возил, очень ему подарок понравился, не думайте… Был здоров и весел.

— Сколько там пробыли?

— Зашли и вышли. Это шутка! Традиция, что-то вроде сувенира. Да поймите же…

— Кто мог отравить ребенка? Кому это было выгодно?

— А я вам скажу… Не останавливай меня, Дуся! — потребовал Семен, хотя супруга и не думала вмешиваться. — Это дело рук старой гадины, госпожи Начкиной. Это она ненавидела Альбертика, шипела у него за спиной. Такая мерзкая! Завидовала, что ее сынок — идиот. Она и отравила, больше некому.

— После нас в детскую заглянула Начкина, — сказала Дуся. — Я задержалась у окна, а когда обернулась — заметила. Тетушка придурка своего у двери сторожить оставила, зашла в детскую и тут же вышла. А потом Маргарита появилась. Хитрая, гадина, думала, что в коридоре никого нет, оглядывалась старательно, а меня не заметила.

Кряков многозначительно поднял палец:

— Что ж, вот вам и правда. Благодарите Дусеньку. Тетка все придумала, мышьяк достала, а Марго применила. У нее рука не дрогнет, жуткая стерва. И лицо холодного убийцы. Заметили?..

Супруги, пережившие, быть может, самые тяжкие минуты своей жизни, ждали, чем кончится допрос и как с ними поступит страшный юноша в костюме золотопромышленника. Но Родион вышел молча, только от души хлопнул дверью. Даже краденую фигурку не изъял.

Оставалась последняя дверь. Ванзаров медлил, взвешивал и оценивал, споря с логикой. Нужно совсем немного, чтобы отдельные кусочки сложились в мозаику, да так, что и шовчика не останется. Он не сомневался, что справится раньше срока. И не хотел думать, что случится потом.

Маргарита сидела на подоконнике, как будто проверяя, высоко ли для спасительного прыжка. Она повернула ухоженную головку:

— О, мой рыцарь, пришел освободить меня из заточения?

Родиону протянули ручку. То ли для поцелуя, то ли чтобы помог спрыгнуть с подоконника. Кавалер бесцеремонно развалился на стульчике у трюмо.

— Госпожа Кунц, мне необходимо решить серьезную проблему.

Барышня скинула ножки на пол и приняла позу покорного внимания.

— Так говорят только полицейские, господин Ванзаров. Неужели вы секретный агент?

— Нет, самый обычный чиновник полиции. Вы не угадали, а подслушали мой разговор с Кряковыми. Стенки здесь тонкие.

— Чем же еще заниматься одинокой женщине, запертой в четырех стенах? Не книжки же читать, — его одарили скользкой улыбкой. — Только вас я разгадала значительно раньше, чем вы думаете. Держитесь хорошо, умеете пыль в глаза пустить. Но мой вам совет: постарайтесь для секретных миссий не надевать свежепошитый костюм. Женский глаз это замечает. Да и какой вы миллионщик — не та повадка.

— Благодарю за урок, учту… В таком случае нам не надо тратить время на разъяснения.

Лицо перезревшей дамы стало пустым и мертвым, как у куклы.

— Что же вам нужно от меня?

— Подробности того, что совершили.

— Ничего я не совершала, Лола сама мне подарила скромный презент, у нее таких полная шкатулка. Но если господин Сундуков столь мстителен, что вызывает тайных шпионов, можете забрать. Обыскивать нет нужды, лежит на трюмо.

На трюмо и правда лежала брошь — крупный сапфир в окружении маленьких бриллиантиков. Впрочем, это не его дело, пусть сестры сами между собой разбираются. Одна удачно вышла замуж и теперь погибает в золотой клетке. Другая — вольная птица, но от такой свободы хочет удавиться. Говоря между нами, в рифму. Ну да ладно…

Родион ожидал чего-то подобного. Недаром же каждый выходной отправляются в сундуковский ад родственники. Вот именно: совсем не даром. А с маленькой выгодой. У кого какая выйдет. Он только спросил:

— Зачем же вы, такая умная и наблюдательная, морочите мне голову?

— Вам? Морочить? И в мыслях не было…

— Разберем факты. У меня есть два независимых свидетеля, которые видели, как вы заходили в детскую. По времени вы последняя, кто видел Альберта… здоровым. Вы прекрасно знаете дом. И с вашим умом так просто рассчитать удар: отравление, от которого здоровый ребенок оправится за три дня, надорвет больное сердце наследника. Но зачем же так спешить? Ведь духовную Сундуков собирался огласить только завтра.

Госпожа Кунц поняла, что дело оборачивается довольно скверно.

— Это полная и законченная чушь, — спокойно ответила она.

— Наоборот, очень логично.

— Мне незачем убивать племянника.

— Могу привести десяток причин. Например, самая простая: у вас не сложилась личная жизнь. Как можно отомстить за все неудачи сестре? Убить ее ребенка.

— Неужели? Так вы не знаете, господин пронырливый сыщик, что Лолу за Сундукова выдала я? Чуть не насильно. Он так настойчиво просил моей руки, что у меня не осталось иного выбора, как предложить сестру. Потому-то он ее и ненавидит.

— Что же вы отказались от такого счастья?