«Одноэтажная Америка» Познер Владимир
Потом Янг добавил: «С приходом нового начальника обстановка в тюрьме совершенно изменилась. Вы это увидите».
Мы остановились около тюремной часовни, которая располагалась в новом скромном здании, окруженном колючей проволокой. Часовня строилась под личным руководством начальника тюрьмы. Мистер Янг рассказал нам, что его начальник — глубоко верующий человек, баптист. Он хотел, чтобы каждый заключенный любого вероисповедания имел возможность посещать церковь.
Часовня была маленькая, с белыми скамеечками внутри. Мистер Янг напомнил нам, что в тюрьме пять тысяч заключенных и смерть здесь частое явление. До прихода нового начальника тюрьмы траурные службы вообще не проводились.
В часовне мы взяли интервью у двух заключенных, которые работали в тюремном хосписе.
Один был доминиканец, бывший наркодилер, второй осужден за вооруженное ограбление и убийство второй степени. Его кличка была Животное.
Владимир спросил, почему они работают в хосписе. Они сказали, что учатся любить людей. Умирающие люди нуждаются в помощи и поддержке, и они стараются им это дать. Доминиканец сказал, что пришел к любви и состраданию через Иисуса Христа.
Через некоторое время мы направились в основное здание, где находились камеры заключенных, — большое двухэтажное бетонное строение, огражденное металлическим забором и колючей проволокой. Здесь жили сорок процентов заключенных «Анголы». Выходя из мини-вэна, я заметил свободное парковочное место с надписью: «Warden Cain» («Начальник тюрьмы»).
Офицер в униформе прошел через открывающиеся ворота и подошел к нам. Мы начали разговор. Лейтенант Минэр рассказал нам, что работает в «Анголе» 28 лет. Я поинтересовался у него, что изменилось в тюрьме за последнее время, он ответил, что все стало намного лучше. «Почему?», — спросил я. «Warden Cain», — ответил лейтенант.
Мы решили записать интервью с Минэром, но вошел мистер Янг и прервал наш разговор.
— Пока вам разрешено разговаривать только с заключенными. С офицерами нельзя, — сказал Янг.
— Почему?
— Я только что сказал почему.
Нам ничего не оставалось делать, как согласиться с мистером Янгом. И мы направились в помещение, где проходили посещения. На каждого заключенного был заведен так называемый лист посещений, в который записывались фамилии гостей. Разрешалось не более десяти человек, по два визита в месяц для каждого гостя. Довольно много для тюрьмы.
Затем мы пошли смотреть камеры заключенных — маленькие комнатки, закрытые тяжеленными металлическими дверями. Мы прошлись по основным коридорам тюрьмы. Я удивлялся тому, что все заключенные были одеты очень свободно, в джинсы и рубашки, а не как полагается, в униформу. На многих людях были кольца, цепочки, ремни с металлическими пряжками — потенциальное холодное оружие. На майке одного заключенного я прочитал: «Ангола — не самое лучшее место». Большинство заключенных были черными, но и белые тоже встречались. Обычно в других тюрьмах белые и черные общаются обособленно, группами. Здесь не было ничего подобного.
Я подозвал одного заключенного.
— Извините. Мы снимаем документальный фильм, и хотели задать вам несколько вопросов.
— Нет проблем.
Я рассказал ему о том, что нам удалось увидеть.
— Ваша тюрьма сильно отличается от других тюрем.
Он улыбнулся.
— Warden Cain поменял многое. Начальник часто приходит к нам, и любой из нас может просто подойти к нему и поговорить о чем угодно, рассказать о своих проблемах.
Мы увидели молодую женщину, офицера, латиноамериканку, которая беседовала с группой заключенных. Она повернулась к нам с улыбкой. Мы спросили, ответит ли она на пару вопросов.
— Я был во многих тюрьмах, но я нигде не встречал подобной атмосферы… Она кажется… расслабленной. Или я пропустил что-нибудь?
— Нет. Это на самом деле так. Я работала двенадцать лет в другой тюрьме, здесь я всего четыре месяца. У нас все по-другому. Я стараюсь относиться к заключенным с уважением, и они отвечают мне тем же.
Мы отправились на второй этаж основного здания, где располагался церковный колледж. Студенты-заключенные могли здесь получить образование за четыре года.
В церковном колледже мы поговорили со священником о расовых взаимоотношениях в тюрьме. Расовые разногласия не исключены, заметил он, но здесь они почти не проявляются. Не так давно, месяц назад, белый заключенный был выбран черными прихожанами на должность пастора. Священник также не упустил возможности сказать нам о том, что он отдает должное начальнику тюрьмы и считает его подарком Господа.
После этого мы поехали на поля. Двадцать молодых черных заключенных в полосатых робах стригли траву. Вооруженные винтовками «Ремингтон» белые офицеры на лошадях наблюдали за их работой. Они стояли через каждые двадцать ярдов. Тележка, запряженная лошадью, развозила кувшины с водой. Стояла тридцатидвухградусная жара. Люди часто подходили к тележке, чтобы утолить жажду. Работающим не разрешалось разговаривать. Заметив двух болтавших заключенных, офицеры что-то крикнули им.
Я спросил, в каком блоке содержатся работающие здесь мужчины. Мне ответили, что в четвертом. Четвертый блок предназначался для людей, совершивших сексуальные насилия.
На территории тюрьмы располагался питомник, в котором содержались охранные и следовые собаки. Специалистам-кинологам удалось вывести особую породу охранных собак путем скрещивания овчарки и волка. Следовую службу здесь несли бладхаунды. Когда мы вышли из машины, собаки залаяли, приветствуя нас. Бладхаунды, эти длинноухие собаки с печальными глазами, столпились около вольера, виляя хвостами, требуя приласкать их.
Мы подошли к главному тренеру-кинологу, невысокому и жилистому молодому человеку. На голове у него была бейсболка. Я сказал, что живу в Монтане и еще мальчишкой ходил на охоту с бладхаундами. Он улыбнулся и ответил, что всегда хотел поохотиться в Монтане.
Собаки содержались в прекрасных условиях и были в отличной форме. Ваня Ургант отметил, что все собаки довольно дружелюбны. «Это потому, что они начинают учиться брать след за награду. А награда — это сосиска. Мы тащим сосиску по земле, собака идет по следу, тренируется. И в конце концов получает заслуженную награду. Когда мы пускаем собаку по следу сбежавшего заключенного, она ждет, что ей опять дадут сосиску. Собака начинает вилять хвостом — это значит, преступник близко, и нам приходиться ее останавливать. Ведь тот парень не собирается давать ей сосиску…» — рассказывал главный тренер.
Наконец съемки закончились. Пора было уезжать из «Анголы». По дороге Владимир, Иван и я делились впечатлениями. Мы так и не побывали во втором тюремном блоке, где содержатся шестьдесят процентов заключенных. Возможно, там все по-другому. Мы видели изнурительную работу в поле. Однако нас поразили какие-то совершенно нетипичные для тюрьмы вещи: служащие тюрьмы, заинтересованные в своей работе, человеческое отношение к заключенным и многое другое.
Мы посмотрели друг на друга и одновременно крикнули: «Warden Cain!!!»
* * *
Юнис — небольшой городок в местечке Каджун, в котором проживают двенадцать тысяч жителей. Приблизительно у трети местного населения очень низкий уровень жизни. Прожиточный минимум для семьи из четырех человек составляет около двадцати тысяч в год.
Мы приехали в девять утра в музыкальный магазин Савой снимать еженедельный джемсейшн. Магазин находился в трех милях на запад от города. Владельцы — профессиональные музыканты — Марк и Анна Савой — были давними друзьями Владимира. Марк был каджунец, приятный человек с черными волосами и выразительным взглядом. Была в его лице какая-то мягкость. Анна обаятельная и энергичная женщина. Итак, магазин еженедельно приглашал гостей на джемсейшн.
Это было маленькое одноэтажное здание около пятнадцати метров длиной, внутри стояли ряды кресел, на сцене сидели шесть музыкантов. Многим из них было чуть больше пятидесяти. Они играли на гитарах, банджо и скрипках местную мелодичную музыку, иногда подпевая на французском языке. Слушателей было около двадцати человек.
Все утро состав музыкантов менялся.
Мы снимали чету Савой, музыкантов и гостей магазина. Среди них была женщина среднего возраста из штата Вашингтон, путешествующая вместе с мужем. Я думал, она белая, но она оказалась наполовину индианкой чероки. На ней была футболка с известной фотографией Джеронимо, сраженного, но непокоренного. Надпись под фотографией гласила:
Защитник Родины: борец с терроризмом.
В полдень в магазин пришел мальчик лет одиннадцати со своим дедушкой, в руках он держал футляр со скрипкой. Музыканты его тепло приветствовали. Мальчик был тоненький и бледный, и что-то необычное было в его походке. Осторожно ступая, держась за кресла, он прошел к сцене. Мальчик был слеп.
Он играл отлично.
Мы разговорились с его дедом. Оказывается, мальчик слеп от рождения. Дед говорил спокойно, но глаза его были полны слез.
После концерта мы поехали в город на ланч. Недолго думая, завернули в первый попавшийся сетевой ресторан под названием «Спорт-бар и стейкхаус». Молодая официантка, мило улыбаясь, показала нам свободный столик.
Мы заглянули в меню:
Сом.
Креветки.
Устрицы, свинина и индейка.
Жареные кольца лука.
Жареный аллигатор.
Жареные грибы.
Отлично прожаренные клешни краба.
Жареные баклажаны каджуна.
Я заказал чашку супа и пиво.
Телевизор с большим экраном занимал главное место в зале. Показывали комедию. И тут я заметил, что у половины посетителей на столах стояли собственные маленькие телевизоры. Прямо напротив меня сидела парочка, муж с женой, лет тридцати, они поглощали обед, а их трехлетний сынишка ел руками, уставившись в телевизор.
После ланча я отправился в Вэл-Март поменять масло нашему «Эксплореру». В «Экспресс-мастерской» шиномонтажа я спросил у женщины, сколько времени займет замена масла.
— Подождите, я узнаю, — ответила она.
— У вас есть телефон?
— Нет, сэр, — сказала она и исчезла.
Несколькими минутами позже она вернулась и сообщила, что потребуется около полутора часов.
Я поблагодарил ее и вышел из мастерской.
На главной улице я нашел старомодную газовую заправку с сервисом и гидравлическим лифтом. Ильф и Петров, наверное, останавливались в подобном месте. Я работал на заправке, когда был тинейджером: наполнял баки, мыл лобовые стекла, проверял давление в шинах…
Рабочий, лет сорока, одетый в синий комбинезон, менял масло в машине. Его гаечный ключ где-то застрял, и он сильно ругался. Когда он закончил работу, мы разговорились. Он рассказал мне, как меняет масло. Оказалось, тем же способом, что и раньше, когда на газовых станциях действительно был сервис. Я рассказал ему о нашем фильме и задал несколько вопросов. Мне было интересно, что он думает о политической ситуации в нашей стране. Он говорил с сильным южным акцентом: «Администрация Буша — самая бестолковая в истории Америки. Наших правителей больше волнует идеология, а не то, как живет народ. Пять лет назад у нас была куча бюджетных денег, мы не воевали с Ираком, экономика была очень сильной и газ стоил два доллара за галлон». Он упомянул о корпоративном управлении массмедиа, а также о том, что председатель Федеральной комиссии по коммуникациям собирается ужесточить правила монопольного владения каналами телевидения и газетами в одном городе.
«Они хотят управлять региональными медиа, — обронил он, — мы все поняли намек». Со знанием дела он говорил об отказе Пентагона принять израильскую танковую защитную систему, из-за которой американские компании могут потерять контракты. Мы проговорили с ним около десяти минут. Свой монолог он завершил фразой: «Я говорю моему братцу-республиканцу, что поддержу эту войну только тогда, когда дочери Джорджа Буша наденут униформу и встанут под ружье».
В четыре пополудни мы были приглашены на рандеву в дом музыкантов Савой. От шоссе нам нужно было проехать километра два по виляющей гравийной дороге. Наконец мы приехали. На парковочной площадке перед большим белым домом росли огромные дубы.
Дом, построенный еще дедом Марка в 1912 году, был двухэтажный, в виде буквы «L», с открытой верандой. Анна показала мне дом. Веранда вела в яркий разноцветный холл. Затем мы прошли на кухню. Дом был редкой красоты. Везде был порядок, — словом, чувствовалась рука хозяйки. Библиотека была полна книг. Фотографии всех членов семьи были развешаны на стенах. В ванной комнате стояла старинная высокая двухметровая ванна на железных лапах, висели мягкие полотенца. Это был действительно живой дом, хранящий память о многих поколениях семьи Савой.
Иван, Марк, Анна и двое их друзей играли на гитарах на заднем дворе, на котором рос огромный 250-летний дуб. Я сел в тени этого роскошного дерева и стал размышлять о том, какой же долгой была его жизнь. Когда ему было двадцать лет — приняли Декларацию о независимости, сто пять — началась Гражданская война, сто семьдесят три — началась Великая депрессия. Это дерево видело многое: большие ураганы и долгие засухи, приходящие и уходящие человеческие жизни.
Семья Савой приготовила нам прекрасный ужин. На большом гриле жарились свиные ребрышки и курица — вся еда была острой. На длинном столе лежали королевские креветки с чесночным соусом, рис, зеленая фасоль, салат, персики и орехи в высоких вазочках. В маленьких холодильниках было пиво. Мы общались, веселились до позднего вечера. Это был незабываемый праздник для всех нас.
После ужина мы с Владимиром расположились в голубых креслах-качалках на веранде маленького коттеджа. Сегодня был сороковой день нашего путешествия, и я понимал, в каком напряжении находился Владимир все это время. Он был вдохновителем и организатором этого проекта, и поэтому вся ответственность лежала на нем. Но сегодня он наконец позволил себе расслабиться. Владимир рассказал мне о том, как много лет назад встретил Марка и Анну и они стали его близкими друзьями. Что-то очень важное было связано у него с этим чудесным деревом, старым домом, музыкой… Я понял, насколько ему дороги эти честные и великодушные люди. Мы поговорили о деревенской Америке, о том, что здесь совершенно другой ритм жизни, и, несмотря ни на что, люди, живущие здесь, сумели сохранить человеческие ценности.
Музыка звучала до поздней ночи.
Мы собрались уезжать. Владимир искренне поблагодарил семью Савой за гостеприимство. Он сказал, что живет и работает в циничном мире и, только увидев всю Америку, понял, что настоящая Америка — здесь. Он признался, что любит их.
* * *
Прошло чуть больше года после урагана «Катрина». Центр Нового Орлеана выглядел жутко. На улицах было пустынно.
Мы проехали мимо какого-то стадиона. Воспоминания об этом кошмаре были еще свежи. Тысячи людей на берегу, вещи в магазинных тележках, повсюду мусор. Мертвые тела, прикрытые брезентом.
Сейчас здесь никого не было. На бетонном столбе виднелась, примерно в шести футах над уровнем земли, черная горизонтальная линия. Эта линия показывала высоту воды…
Алена Сопина в течение нескольких недель пыталась организовать интервью, связывалась с офисом мэра города, но даже за два дня до нашего приезда все еще не было никаких договоренностей. Новоорлеанская «Times Picayune» получила Пулитцеровскую премию. И я опять позвонил Джиму Варни, репортеру. Он был готов помочь, но, к сожалению, уезжал сегодня. «Попробуйте связаться с Кленси Дюбос, — предложил он. — Он привык работать здесь и сейчас издает «Gambit Weekly». Он в курсе всех дел в городе».
Дюбос ответил на телефонный звонок, его голос был легок и мелодичен, с ощутимым южным акцентом. Наш проект показался ему интересным. «Я думаю, что смогу собрать для вас группу — городских консультантов, общественных организаторов, может быть, кого-то еще. Как долго вы собираетесь здесь пробыть?» — неторопливо спросил он.
Я обсудил все с Владимиром и сказал Кленси, что в нашем распоряжении всего один съемочный день — воскресенье.
Повисла небольшая пауза. «Ну хорошо. Мы попробуем организовать интервью в воскресенье днем».
«Это было бы отлично», — сказал я.
Я знал, что в полдень мы собираемся снимать ресторан «Макдоналдс». Компания «Макдоналдс» — спонсор проекта, и с ними можно будет договориться. Владимир сказал, что мы обязательно должны снять эти интервью.
С Кленси Дюбосом мы встретились в офисе газеты. Офис располагался в современном ярком здании недалеко от реки. Кленси был высокий светловолосый мужчина в очках, со скромными манерами. Ураган причинил огромный ущерб его бизнесу. Здание было полностью затоплено, вспоминал он. Потери были довольно значительны. Мы еще не успели восстановить его до конца. Но, несмотря ни на что, Кленси был оптимистично настроен и верил, что все еще будет хорошо. Он считал, что ему еще повезло, другие пострадали намного больше.
Кленси провел с нами весь воскресный полдень. Он показал нам полностью разрушенные частные дома, в которых все еще проводились восстановительные работы. И так квартал за кварталом, миля за милей. Дюбос без злобы говорил о том, что в нашей стране нет политического лидерства и это огромная проблема. И мэр города Наджин, и президент Соединенных Штатов оказались беспомощны в данной ситуации.
Я смотрел на Кленси Дюбоса и размышлял. Стихийное бедствие раздавило его город. Однако в отличие от многих Кленси не отступил назад. Он прекрасно видел все сложности, неразбериху вокруг. Но какая-то внутренняя сила помогала ему видеть самую суть вещей. Он верил, что совместными усилиями все можно наладить. И в своей газете он старался показывать сложившуюся ситуацию с разных сторон.
На фоне церкви мы отсняли интервью с чернокожим бизнесменом, который участвует в застройке и восстановлении самого пострадавшего района. Мужчина показал нам свое теперешнее жилище — маленький трейлер, стоявший на бетонных блоках. Следующее интервью, с белой семейной парой, мы записали в их заново отстроенном доме. Они искренне радовались тому, что опять встали на ноги.
Потом мы приехали на судостроительную верфь. Прошли немного вдоль берега и подошли к широким металлическим воротам, открыли их. Во дворе было много низких построек, трава проросла сквозь трещины между плитами. Проходя между зданиями, мы увидели рыболовную лодку, привязанную к доку. Она была выкрашена свежей белой краской, сбоку синими буквами на ней виднелась надпись «ELLIE MARGARET».
Стоящий рядом с лодкой невысокий мужчина был одет в полосатую футболку и короткие шорты. Седые волосы обрамляли овальное лицо. Маленькие глаза щурились от яркого солнца. Высокие скулы, загорелая кожа, щетина — у него было уставшее и в то же время очень решительное лицо. Его звали Чарлз Робинс. Он поведал нам свою историю. Робинс говорил без южного акцента, и его голосе чувствовались резкие интонации.
Чарлз Робинс был коренным жителем Нового Орлеана в пятом поколении. Его предки приехали сюда с Канарских островов в 1784 году. «Мне было одиннадцать, когда мой отец купил эту лодку, — сказал он. Он рыбачил около тридцати лет. — Я вырос на этой лодке».
Когда Робинс только начинал торговать королевскими креветками — они стоили пятнадцать долларов килограмм. Сейчас импортные, выращенные на фермах креветки продают за 2,75 доллара за кило. Из-за высоких цен на газ местные рыбаки не могут продавать свой улов по такой низкой цене.
«Мы разорились после «Катрины», и все, что создавалось тридцать лет… пропало. — Он вздохнул, затем продолжил: — Сейчас мы пытаемся выстроить заново нашу жизнь».
Дом матери Робинса был полностью разрушен. Его семья — жена и двое детей — потеряла дом, машину и все имущество. Все, за исключением этой лодки. Во время шторма лодка разбилась и затонула. Сейчас он ее восстанавливал. С деньгами очень трудно. «Рыбалка — это мое сердце, а не мой кошелек», — сказал Робинс. Сейчас он нанялся работать плотником, для того чтобы просто оплачивать счета, а по ночам вместе с женой они перестраивали дом. В выходные дни он рыбачит.
«Мы не смогли получить помощи от государства, так как наши налоговые записи бесследно исчезли во время шторма. Просто так я ничего не прошу. Я сказал этой леди из администрации малого бизнеса: «Мне нужна помощь, чтобы мы снова смогли встать на ноги»», — с горечью рассказывал он.
Когда начался сильнейший шторм, Робинс переправил свою лодку в канал. У всех, кто не сделал этого, лодки разбились. Ураган пришел с западной стороны, скорость ветра была 310 км/час, и волны вздымались на 2,5 метра. «Я не ожидал такого, но я обмотал лодку крепким тросом, так давным-давно учил меня дед, и мы вытащили ее». Его брат был рядом, и они пережидали ураган вместе.
Когда поднялась вода, вспоминал Чарлз, она затопила все дома вдоль канала.
«Вода поднялась выше окон, а потом стали появляться люди, спасающиеся на крошечных самодельных плотах». Он развел руки в стороны и показал небольшие размеры этих плотов.
«Везде были красные спасательные жилеты». Его голос задрожал, и на глаза навернулись слезы. Но люди не могли спастись на этих маленьких плотиках. Лодка Чарлза была их спасением.
Чарлз Робинс с братом разместили людей в лодке и всю неделю шторма кормили их припасенными креветками и собирали воду брезентом. Таким образом они спасли пятнадцать жизней.
Глава 13
Мемфис
Мы покинули Новый Орлеан в шесть часов вечера и отправились в Мемфис, до которого было шестьсот двадцать пять километров пути. На следующее утро мы должны были снимать детский исследовательский госпиталь «Сант Джуд». Владимир рассказал мне о нем по дороге, раньше я ничего о нем не слышал.
Госпиталь был основан в 1955 году известным эстрадным артистом Дени Томасом, приверженцем святого Джуда, в честь которого и назвали детский центр. Томас решил построить госпиталь для детей и для начала обратился за помощью к гражданским лидерам и деловым кругам Мемфиса. В Теннесси, как и в других южных штатах, в то время все школы, рестораны, отели и госпитали были разделены по расовому признаку. Томас настаивал на том, что в «Сант Джуде» никакой расовой дискриминации быть не должно. Городская элита в конце концов согласилась, и средства для постройки госпиталя собрали. Томас, американец ливанского происхождения, также обратился за помощью к другим арабо-американским общинам. И вот пятьдесят лет спустя, при участии Американской ливано-сирийской ассоциации благотворительности, госпиталь всемирно признали лидером в исследованиях и лечении тяжелых детских болезней. Познеру рассказала об этом Марла Томас, дочь Дени, и жена его близкого друга Фила Донахью.
На следующее утро мы приехали в госпиталь. Это было огромное, восьми- или десятиэтажное, здание. Сначала мы выбирали место для интервью с управляющим фонда госпиталя. Его звали Джон Мозес. Недавно он ушел из большой корпорации и выглядел подобающе. В деловом костюме, уверенный, хорошо говорящий мужчина, с пепельными волосами. Мозес абсолютно не критиковал свою бывшую работу, а наоборот, радовался тому, что деятельность в фонде и вообще миссия госпиталя придала его жизни новый смысл.
Мозес с удовольствием рассказывал об уникальности госпиталя, в котором и лечили, и занимались исследованиями одновременно. Открытия, сделанные врачами госпиталя, изменили сам подход к лечению рака и других тяжелых болезней у детей. Несмотря на то что продажа патентов на медицинские открытия — это бизнес, который должен приносить выгоду, госпиталь «Сант Джуд» делится открытиями со всем миром. За один год здесь проходят лечение четыре тысячи детей и подростков, больных раком, ВИЧ-инфекцией и другими страшными болезнями. Лечение получают все пациенты, независимо от того, платежеспособны они или нет.
Нас, конечно, впечатлил его рассказ, но больше всего меня поразило, что примерно шесть миллионов американцев регулярно отправляют благотворительные взносы на счет госпиталя и средний вклад составляет 25,68 доллара. В прошлом году, включая все источники поступления средств, они собрали почти шестьсот миллионов долларов. Это приблизительно на десять процентов больше годового бюджета госпиталя.
Мы закончили интервью и отправились снимать многоэтажный Детский раковый центр. Я понимал, куда мы идем и кого мы там увидим, но, скажу честно, я совершенно не готов был видеть детей, больных раком.
В фойе стояли мягкие кресла и диванчики, на которых расположились матери, отцы, дети. Некоторые дети играли, кто-то шумел, бегал.
Но были и другие дети. Они были такие тихие. На их головах не было ни единого волоса.
Это было абсолютно дисгармонично и очень неправильно. Когда видишь детей, больных раком или каким-то другим страшным недугом, ты невольно задерживаешь дыхание, тебя бросает в холод и начинает трясти. Такая реакция понятна. Мы интуитивно знаем, понимаем и чувствуем, что дети — это наше будущее, наша надежда. И поэтому видеть малышей в таком состоянии тяжело любому взрослому человеку.
Мы поднялись на лифте на второй этаж и оказались в ярко раскрашенной игровой комнате, в которой было много игрушек: большие шары, пушистые зверушки.
Несколько семей ожидали встречи с докторами. Я поговорил с Джонсонами и их девятилетним сыном Чейзом. У него была опухоль мозга и тридцать процентов надежды на выздоровление. Его родители переехали в Мемфис, чтобы у сына была возможность жить дома, а в госпиталь приезжать только на лечение. Мать и отец Чейза казались спокойными, рассказывая о состоянии сына, прогнозах и процессе лечения в «Сант Джуде». Спокоен был и Чейз. «У меня нейробластома. Это в моей голове», — сказал он и засеменил, пританцовывая вокруг коробки с игрушками. Каждый ребенок, описывая свою болезнь, просто констатирует факт. На стене висели акварельные рисунки, подписанные больными детьми — «это мой рак». На одних рисунках были нарисованы маленькие черные сферы, на других, размытые пятна и многочисленные пунктиры. Под каждым рисунком детской рукой было написано точное название болезни.
Мистер Джонсон, блондин с ясными глазами, производил впечатление честного и спокойного человека. Он был руководителем среднего звена в страховой компании. Он мог позволить себе переехать сюда, в Мемфис, чтобы вся семья могла быть вместе. Джонсон был глубоко признателен госпиталю «Сант Джуд». «Я не знаю, что бы мы делали без них», — признался он.
«Люди говорят, что бесплатное лечение, которое вы можете получить здесь, должно быть доступно каждому, как в Европе. Что вы можете сказать по этому поводу?» — спросил я.
Мистер Джонсон рассудил: «Да, на самом деле, есть проблемы. Государство оказывает людям недостаточную медицинскую поддержку. Люди ощущают дефицит этой поддержки, многим из них очень долго приходиться ждать своей очереди. Возьмите, к примеру CATscans. Они есть в Теннесси, в Канаде, люди сами платят за лечение». CATscans — коммерческие медицинские центры, которые тратят много средств. В итоге это привело к увеличению стоимости лечения. В Канаде десять миллионов, а в Теннесси шесть миллионов человек получают медицинское обслуживание в подобных коммерческих центрах. Жена Мистера Джонсона и не предполагала, что такая система медицинского обслуживания не только полностью разорит их семью, но и не сможет поддерживать лечение их сына. Мистер Джонсон знал об этом.
В госпитале «Сант Джуд» организована маленькая школа для живущих здесь детей. Я заговорил с семилетней девочкой, сидящей за столом. Она только что закончила занятие математикой. У нее совсем не было волос на голове, и под глазами были темные круги. Девочка казалась очень уставшей, рассказывая мне о том, как ее вылечили в госпитале «Ходжкинс». Однако неожиданно у нее случился рецидив. И сейчас она проходит очередной курс химиотерапии. Она говорила и смотрела мне прямо в глаза, я слушал ее, стиснув зубы, и старался не расплакаться.
Людям, приехавшим издалека, госпиталь предоставляет квартиры. Обычно один родитель находится с ребенком, а кормилец семьи остается дома. Это жилье построено на средства корпорации «Макдоналдс» и сети магазинов «Таргет». После полудня в одной из таких квартир я беседовал с Анн Салливан. Здесь было довольно уютно, стены окрашены в веселые цвета, повсюду чистота. Анн тридцатилетняя женщина, с каштановыми волосами, оттеняющими бледное лицо, и глубокие, темные глаза. Сидя на кровати, она качала свою десятимесячную малышку, которая потихоньку хныкала. Анн напевала, убаюкивая ребенка, и девочка скоро уснула.
Анн рассказывала мне свою историю тихо, осторожно.
В четырехмесячном возрасте ее дочке Отумн поставили диагноз: опухоль головного мозга.
Полностью удалить опухоль было нельзя, так как в самом ее центре располагались основные кровеносные сосуды головного мозга. Лишь кратковременное, повторяющееся лечение сдерживало рост опухоли. Девочку оперировали восемь раз, и на малышкиной голове была видна пугающая бледно-розовая решетка шрамов.
Когда Отумн будет четыре года, ее организм будет в состоянии справиться с возможным кровотечением после облучения, которое уничтожит или по крайней мере уменьшит опухоль. Если облучение пройдет успешно, сказала Анн, мы все равно будет приезжать сюда для контроля. «Это навсегда. «Сант Джуд» всегда будет с нами».
— Как развивается малышка? — спросил я.
Анн тяжело вздохнула.
— Конечно, она отстает в развитии, и она теряет зрение.
— Можно ли восстановить зрение?
— Это возможно, — сказала она твердым голосом, — но в таких случаях зрение восстанавливается редко.
Семья Салливанов раньше жила в Луизиане. Муж Анн работал в Вэл-Марте. У них была медицинская страховка. Их дочь Отумн была застрахована по государственной медицинской программе для детей из малоимущих семей. Когда установили диагноз и малышку начали лечить в госпитале «Сант Джуд», две страховые компании решали вопрос, кто будет платить за лечение в госпитале Мемфиса. В итоге государственная страховая компания согласилась оплатить лечение ребенка, но только в другом штате. Вызов пришел на следующее утро.
«Все крутится вокруг денег. Но только не в госпитале «Сант Джуд», — сказала Анн. — Ты просто приходишь к ним, и они заботятся о тебе».
Анн с дочкой не платили за жилье в этой квартире. Им предоставили все необходимые медикаменты. Кроме всего прочего, они получали финансовую поддержку в размере ста долларов в неделю. Анн тратила их на еду, ходила за покупками и готовила. Каждые две недели ее муж приезжал навестить их, затрачивая четырнадцать часов на дорогу.
Я спросил у Анн, как этот опыт в «Сант Джуде» повлиял на нее.
«Я совершенно изменилась, — она с трудом подбирала слова. — Я словно впервые открыла глаза. Сегодня я знаю, что такое может случиться с каждым».
Позже я зашел в крошечный приход в Детском раковом центре. Человек пять сидели на скамейке перед маленьким алтарем, на котором лежала книга. В эту книгу люди записывали самое сокровенное, обращаясь с мольбой к Господу.
Я заглянул в книгу. Последняя запись была такой:
«Дорогой Господь, взываю к твоей доброте. Молюсь о здоровье моего сына Чейза».
* * *
Я люблю старые отели. В Мемфисе отель «Пибоди» считался лучшим на юге. Так что через день после нашего посещения госпиталя «Сант Джуд», я проснулся рано и направился в центр города позавтракать. Центр города Мемфиса небольшой, всего около десяти кварталов. Я сразу заметил большое яркое здание. Это был отель «Пибоди». Я зашел внутрь, прошел ряды модных магазинов, задержал взгляд на желтой футболке с утками в одной из витрин. Вспомнил, что слово «Пибоди» ассоциировалось у меня с утками. Потом я оказался в просторном фойе, все выглядело очень достойно. Резные потолки, ковры, уютные диванчики, большой рояль возле бара. Время здесь словно остановилось.
Я поинтересовался у администратора, сколько стоит номер. Она ответила с легким русским акцентом. И когда я произнес фразу на русском, она улыбнулась.
У нас давно не было хорошего завтрака, и я потратил кучу времени, изучая меню. В итоге я заказал копченого лосося, апельсиновый сок и кофе. Наконец все принесли, и я понял, что сделал правильный выбор. Блюдо было прекрасно сервировано: тосты, салат, тоненькие кружки красного лука, яйцо, мягкий сыр и много лосося. Этот завтрак был особенным для меня, я наслаждался каждым кусочком. Много дней подряд мы питались фаст-фудом, и мне было с чем сравнивать.
Когда ко мне подошла официантка, я спросил ее об утках, она улыбнулась.
«Мы держим уток в отеле уже пятьдесят лет. Каждый день, в одиннадцать утра, они заходят в лифт и ковыляют по фойе к основному входу на завтрак. Несколько сотен людей приходят сюда каждый день посмотреть на это».
Уже уходя, я подошел к витрине с той желтой футболкой. Подумал, что было бы неплохо купить маленький подарок моему сыну Дилану. Но магазинчик был закрыт, и я зашел в соседний, в котором продавались стильные рубашки, костюмы и брюки. Я открыл дверь и увидел безупречно одетого стройного седого мужчину. У него было узкое лицо, широкий лоб и внимательный взгляд.
— Могу я вам помочь? — спросил он с южным акцентом.
— Я присматриваю подарок для моего сына.
— Я могу вам кое-что предложить.
— Ну, я еще точно не знаю, что мне надо.
— У нас все равно это есть.
Он представился:
— Мистер Бернард Лански. Мне 79 лет.
Он показал мне несколько очень хороших галстуков.
— Лучший шелк, сделано в Италии, — сказал мистер Лански.
Я посмотрел на этикетку.
— Семьдесят пять долларов? Довольно дорого для галстука.
— Могу предложить его за шестьдесят пять.
Кто откажется от такой скидки?
— Хорошо, я куплю его.
Мистер Лански принялся заворачивать и упаковывать галстук, а я обратил внимание на две фотографии, висевшие на стене. На фотографиях был Элвис Пресли. На одной из них он был в костюме, на другой стоял и смотрелся в зеркало. На этой фотографии был еще один мужчина. Я вдруг понял, что это мистер Лански, только полвека назад.
— Это, должно быть, ваш сын? — спросил я.
Мистер Лански поднял глаза:
— Я продал Элвису его первый и его последний костюм.
Мистер Лански рассказал мне, что сразу после Второй мировой войны он занялся отцовским бизнесом. Сначала они продавали армейскую одежду, вернее, то, что осталось после войны, — брюки, сюртуки, головные уборы. А уже в начале пятидесятых они стали продавать новую хорошую одежду, сначала ее покупали в основном чернокожие.
«Элвис в то время работал в театре, и, бывало, в перерыве он заглядывал в магазины на Биил-Стрит. Ему нравилась хорошая одежда. Иногда он заходил в храм послушать церковную музыку. У него тогда совсем не было денег. Однажды Элвис купил рубашку за пятнадцать долларов, тогда, в пятидесятые, это было дорого. Неделю спустя он купил еще одну и радостно сообщил, что собирается ехать на шоу Эда Салливана в Нью-Йорк, и ему нужна красивая одежда.
Я все показал ему, назвал цены.
— У меня нет таких денег, — сказал он.
— Да у тебя проблемы, парень. Но, я думаю, мы решим это. Как только у тебя появятся деньги, ты рассчитаешься со мной. Только не заставляй меня бегать за тобой.
— Хорошо, — сказал Элвис и сдержал обещание».
Я объяснил суть нашего проекта мистеру Лански и спросил, сможет ли он дать интервью. После звонка своему сыну он согласился. Спустя час мистер Лански рассказывал нам об Элвисе и о том, как он начинал свой бизнес.
— В чем секрет успеха вашего дела вот уже в течение шестидесяти лет? — спросил я.
— Я очень много работаю. А еще я предугадываю желания клиентов. В магазине вы должны купить самую лучшую, модную вещь. А самое главное, вы должны понимать, для чего именно она вам нужна.
— Вероятно, утки, живущие в отеле, делают вам бизнес.
Он поднял бровь.
— Ну конечно, ежедневно у нас собирается человек двести — триста. И если ты упустишь своего покупателя, это твоя вина.
Я попросил его закончить фразу: «Для меня быть американцем значит…»
— Просто жить. Принимать жизнь такой, какая она есть, — ответил мистер Лански.
— У Соединенных Штатов устойчивая экономика, и они политически сильны в мире. Как вы считаете, каким образом мы можем это использовать? — спросил я.
Он быстро ответил:
— Будь просто хорошим человеком. И все будет отлично. Если ты нравишься людям, они будут возвращаться к тебе. Это на самом деле так. Все эти войны — «bullshit».
* * *
На карте Соединенных Штатов штат Теннесси занимает не так много места. Мы проехали по нему на машине с востока на запад, а это ни много ни мало шестьсот пятьдесят километров.
Мы довольно долго ехали, прежде чем нашли место, где можно поесть. По дороге ресторанов не было, и мы заехали в небольшой городок, где нашли кафе с неоновой вывеской. Мы зашли внутрь и увидели небольшие кабинки с мягкими сидениями, покрытые красным винилом. Шесть столов занимали остальную площадь помещения. Рядом с барной стойкой сидел кассир. Это было настоящее американское кафе в стиле шестидесятых.
Владимир улетел в Вашингтон на интервью, а Иван Ургант — в Москву, на телевизионное шоу. На ужин собралось человек десять. Напротив меня, за другим столом, трое мужчин пили кофе. Одному из них было около шестидесяти, он был полноват, одет в рубашку с короткими рукавами и бейсбольную кепку. Мужчина вероятно любил приходить сюда вечером немного поговорить и выпить кофе. Рядом с ним сидел молодой человек с взъерошенными волосами и бородкой. Он был бледен, под глазами обозначились темные круги. На другом конце стола за мной наблюдал небритый мужчина в рабочем комбинезоне и соломенной шляпе. На вид ему было лет сорок. Он холодно смотрел на нас.
Я кивнул им.
— Как дела?
Они кивнули в ответ, и пожилой мужчина полюбопытствовал:
— Откуда эти парни?
— Я из Монтаны, остальные из России.
— Из России? — все трое повернулись в нашу сторону.
— Мы — съемочная группа, снимаем документальный фильм об Америке, путешествуем по всей стране. Сорок дней мы были в дороге.
Мужчина постарше задавал вопросы, расспрашивал о нашем путешествии. Я рассказал им о путешествии Ильфа и Петрова.
— Видели что-нибудь особенно интересное? — спросил он.
— Да. Много всего интересного. Я думал, что знаю свою страну. Оказалось, это не так. Я увидел то, о чем и не подозревал раньше.
— Например?
Я немного подумал.
— Например, мы были в Пеории. Там стоит памятник Абрахаму Линкольну, в натуральный рост человека. И когда ты встаешь рядом, то вдруг понимаешь, что он был обычный нормальный человек.
Мужчина понимающе закивал. Через секунду мужчина в комбинезоне произнес: «А мне не нравится Линкольн».
Он говорил это медленно, тяжело роняя слова, глядя мне прямо в глаза.
За всю мою жизнь я никогда не слышал, чтобы кто-то сказал такое. Но я научился за много лет, работая с простыми людьми, говорить так же медленно, как они.
«Что ж, а мне нравится».
Мы уставились друг на друга. На что он способен, я не знал, но меня это не сильно беспокоило. Это был его вызов.
Пожилой мужчина обронил: «А мы попадем на ТВ?»
Валерий обернулся и предложил взять у них интервью. Я был все еще рассержен, но согласился.
«Мы опрашивали многих людей по всей стране, — сказал я, — просили их рассказать об Америке. Мой директор интересуется, готовы ли вы поговорить с нами перед камерой».
Пожилой мужчина сказал, что ему нужно идти, остальные кивнули. Хозяйка кафе и ее друзья проявляли все это время любопытство, и я предложил им присоединиться к нам. Они присели рядом. Я протянул руку мужчине в рабочем комбинезоне: «Брайан Кан». Он пожал мне руку в ответ и сказал с тяжелым южным акцентом: «Клем Джексон», потом кивнул на молодого парня: «Это мой сын».
Пока устанавливали камеры, я задал Клему Джексону несколько вопросов. Клем родился и вырос в этой части штата Теннесси, женат, у него 11 детей. Чем он только не занимался — работал плотником, на строительстве ограждений, лесорубом. Молодой парень — его старший сын, они часто работают вместе. Я спросил, где они живут.
— Недалеко отсюда, — он показал направление движением головы.
Я задал несколько вопросов и хозяйке кафе. Ей было немного за сорок, она приехала из другого города, купила это кафе и открыла свое дело. Женщина была настроена очень дружелюбно.
Я попросил Клема Джексона закончить фразу: «Быть американцем для меня значит…»
Читать бесплатно другие книги:
