Исповедь послушницы (сборник) Бекитт Лора
Сегодня Паоле показался красивым даже позеленевший мертвый фонтанчик и почерневшие от времени скамьи. На нее пахнуло близостью природы и свободы, повеяло ветром счастливых перемен.
Хелки, Ниолу и Паоле предстояло купить продукты и кухонную утварь, и это обещало стать настоящим приключением. Девочка часто ходила с матерью на рынок, потому без малейшего страха и даже с восторгом взялась сопровождать новых друзей. Ей и в голову не приходило считать их слугами: Асусена Альманса жила бедно и управлялась с хозяйством без помощи служанки. Женщина приучила дочь мыть посуду, убирать в доме и чинить одежду.
Армандо, который спешил на службу, пришлось смириться и предоставить индианке, ее сыну и Паоле полную свободу действий. Когда они отперли ржавую решетку и вышли на улицу, всем троим показалось, будто они вырвались из тюрьмы.
Узкая мощеная улочка, плавно извивающаяся между стенами домов, устремлялась к площади подобно тому, как маленькая речушка спешит влиться в огромный океан. Иные здания были грубы и некрасивы, зато перед некоторыми хотелось остановиться в изумлении, как перед каким-то чудом: кованые балкончики, витражи, изящные архитектурные украшения поражали воображение.
Ниол никогда не видел ничего столь неотразимого и глубоко волнующего своей красотой из того, что создано человеческими руками, не считая, конечно, белопарусных кораблей, похожих на гигантских отдыхающих птиц, кораблей, которые стояли на рейде порта Гуатулько и которыми он, случалось, любовался с берега.
Вскоре ветер донес дразнящие аппетит и волнующие воображение запахи рынка. То были не море, не океан, а целый мир – он надвигался на незваных пришельцев, стремясь поглотить их без следа. Ниолу чудилось, будто он впитывает новые впечатления не только глазами, ушами и ноздрями, а буквально всем телом. Он задыхался от неодолимого натиска новизны и был так опьянен ею, что не вполне понимал, видит ли сон или грезит наяву.
Хелки удивляло все, даже тележки торговцев, эти квадратные ящики на высоких колесах, и маленькие сонные лопоухие ослики. Женщину смущали теснота и обилие кричащего, жестикулирующего, странно одетого народа. Она с трудом лавировала в людском потоке, не разбиралась в ценах и вряд ли смогла бы выбрать подходящий товар.
Прежде индианка знала только маис, маниоку, бобы и перец, а здесь продавали пшеничную муку, оливки, разнообразные фрукты и всевозможные пряности – тмин, имбирь, перец, корицу. В Гуатулько она готовила еду из того, что приносили хозяева, и теперь растерялась, не зная, что, где и как покупать.
Паола пришла на помощь; подражая взрослым женщинам, она строго спрашивала цену и придирчиво разглядывала товар.
Все трое были ужасно голодны, потому тут же наелись фруктов и хлеба. Хелки с опаской пробовала незнакомую еду, и Ниолу было непривычно видеть, как ощущения матери отражаются на прежде непроницаемом, суровом лице.
На обратном пути троица остановилась, чтобы посмотреть выступление бродячих артистов. Глядя на неистовые танцы под тамбурины и щелчки пальцев, Хелки вспоминала грациозные, ритмичные ритуальные пляски родного племени, пронизанные чувством непостижимого, таинственного единения людей с животными и силами природы и бывшие источником мудрости и силы.
В отличие от многих из тех, кто спешил пройти мимо, Ниолу не было дела до того, что бродячих актеров осуждает Церковь, что она отказывает им в причастии, считая балаган школой разврата.
Паола веселилась и хлопала в ладоши. Она смеялась впервые с тех пор, как умерла ее мать. Девочка, казалось, забыла, что ей придется возвращаться к человеку, обладающему таинственной силой, которая притягивает и поглощает души людей против их воли, к человеку, которого ей отныне придется называть отцом.
По возвращении с рынка Ниол отправился помогать матери, а позже Паола предложила ему поиграть.
Они вышли в садик, и мальчик тут же залез на самое высокое дерево.
– Я вижу океан! – воскликнул он.
– Не может быть, – возразила стоявшая внизу Паола.
Ниол слез и сказал:
– Я поверил, что вижу. Моя мама говорит, что главное – поверить. А она видит дальше, чем другие люди.
– Что она говорит о будущем? – прошептала Паола.
– Что наша жизнь изменится, нужно только немного потерпеть.
– Разве на свете случаются чудеса? – с сомнением произнесла девочка.
Вместо ответа Ниол протянул ей гребень, тот самый, взятый в комнате, где жила Асусена.
– Возьми.
Мальчику почудилось, будто в глазах Паолы блеснули звезды, а на щеках расцвели розы.
– Это гребень моей мамы! Откуда он у тебя?!
– Нашел, – уклончиво ответил Ниол и добавил: – Это знак. Знак того, что все вернется на круги своя. Спрячь его и никому не показывай.
Последующие дни в самом деле принесли перемены, но не те, на которые рассчитывали дети. Армандо Диас нанял для Паолы учителя, и несколько часов в день девочка проводила за изучением грамоты и Божьих законов. В это время Ниол старался увильнуть от работы; он наловчился прятаться за портьерой, отделявшей комнату, где сидели учитель и Паола, от других помещений, и старался не пропустить ни слова из урока. Первой об этом узнала Хелки.
– Зачем тебе это? – прямо спросила она сына.
Ниол еле нашелся что ответить.
– В грамоте сила бледнолицых, – сказал мальчик. – Я должен знать то, что знают они.
Ниол знал, что такие слова будут понятны его матери, хотя на самом деле он преследовал иные цели: ему не хотелось отставать от Паолы. Когда однажды девочка выполняла задание, которое оставил учитель, мальчик подошел сзади и сказал:
– Это слово пишется по-другому.
Паола удивленно посмотрела на него и протянула перо.
– Как правильно? Напиши.
Ниол смущенно отступил.
– У меня не получится. Я ни разу не пробовал. Просто я знаю, что тут должна быть другая буква.
– Хочешь, будем заниматься вместе? – спросила девочка, и мальчик с готовностью кивнул.
С тех пор они много времени проводили за уроками. У Ниола была великолепная память, он с первого раза заучивал целые отрывки из Библии. Мальчик с раннего детства знал язык мапуче и испанский, а теперь без труда выучил и латынь. Разумеется, со временем о его успехах узнал Армандо и тут же призвал ослушника к ответу.
– Ты всего лишь слуга в этом доме и не должен пытаться приблизиться к моей дочери. Я нанимал учителей для нее, а не для тебя, – заявил инквизитор, сверля Ниола взглядом.
«Она тебе вовсе не дочь. И я один из немногих, кто знает правду», – подумал мальчик. Он почувствовал, как шею и плечи сковало неприятное напряжение. По спине прополз холодок. Чтобы унять дрожь в руках, Ниолу пришлось крепко сжать кулаки. И все же он нашел в себе силы сказать:
– Что в этом плохого? Я тоже хочу научиться читать и писать.
– Ты грязный мальчишка, полукровка, метис, зачем тебе грамота?
– Я не грязный, – возразил Ниол. – Мама говорила, что все мапуче каждый день, зимой и летом, моются в ледяном источнике, который течет с гор. Грязны белые люди – их тела, одежда, жилища, их города, а особенно души.
Взгляд Армандо из сурового сделался гневным. Ниолу почудилось, будто в «сером человеке» внезапно проснулось чудовище, которое норовит запустить свои щупальца в его душу. Ему хотелось глубоко вздохнуть, но почему-то не получалось. И все-таки мальчик продолжал смотреть прямо в глаза Армандо, который пытался втянуть его в темный омут своего разума, а потом смять, раздавить.
У Армандо ничего не вышло. Глаза Ниола были похожи на две звезды, погасить которые был в силах только Бог. Его воля была подобна стальному клинку, который Ниол без колебаний скрестил бы с любым неприятелем. Инквизитору еще не доводилось переживать столь позорного поражения.
Внезапно Армандо сорвался с места и бросился к мальчишке. Носок жесткого кожаного ботинка резко и больно ударил Ниола в бок.
– Не смей мне противиться! – вскричал он.
Армандо тяжело дышал, пытаясь унять безудержную ярость. Уязвленная гордость мешала ему признать в Ниоле достойного противника. Инквизитор не знал, что ему делать. Вышвырнуть индианку с мальчишкой на улицу? Но Химена в самом деле умела готовить: она добавляла в пищу какие-то травы, отчего блюда приобретали изысканный вкус. Индианка была немногословна, держалась незаметно; и она, и мальчишка безропотно выполняли все поручения. В доме было чисто, и Николас с успехом приводил в порядок сад.
Едва ли Химена могла научить Паолу чему-то плохому или подать дурной пример, как другая служанка. Индианка выходила из дома только по делам, не увлекалась слухами и сплетнями, а главное – не интересовалась мужчинами. Она не была способна заменить Паоле мать и тем самым отнять ее у Армандо.
Мальчик смотрел на Армандо не с обидой, а скорее с непониманием. Внезапно инквизитор вспомнил себя, маленькое осиротевшее существо, которое вело непримиримую борьбу с огромным враждебным миром, и смягчился. В конце концов, происхождение этого мальчишки никогда не позволит ему по-настоящему приблизиться к Паоле. В этом смысле он не опасен, опасны будут другие, те, что появятся в далеком будущем.
Армандо вздохнул. При всех своих способностях он был не в силах сражаться с природой. Он не мог запереть Паолу, укрыть ее от мужских взглядов, а между тем она обещала стать красавицей, как и ее мать. К тому же на свете еще не рождалась женщина, которая не желала бы нравиться мужчинам. Даже самые добропорядочные сеньориты поддаются искушению ускользнуть из домашнего заточения, смешаться с толпой горожан и получить тайные знаки внимания со стороны бравых кабальеро!
Его чувства, направленные на эту девочку, светлы и безгрешны, но придет время, и найдется немало молодых повес, которые с восторгом согласятся продать свою душу за обладание ее телом!
Очнувшись от мыслей, Армандо вспомнил о Ниоле и устало произнес:
– Ладно, учись. Но при этом не забывай о своих обязанностях. Кстати, ты носишь крест?
Ниол молча извлек на белый свет крестик на тонкой цепочке, который дала ему Паола в обмен на индейский амулет.
– Хорошо. Иди. – Армандо чувствовал себя обессиленным. – И пусть сюда придет моя дочь.
В ожидании Паолы инквизитор пытался найти новое место для своего дневника. Теперь, когда в доме появились посторонние, следовало получше спрятать тетрадь, которой он доверял свои тайные мысли. Подумав, Армандо положил дневник в нижний ящик бюро, запер его, а ключ повесил на шею.
Вскоре девочка переступила порог кабинета. Она заметно оживилась и посвежела. И все же Армандо видел в ее глазах испуг, мужество, смирение, но не любовь.
– Ты довольна своей комнатой? – спросил он.
– Да, – ответила Паола и с усилием добавила необходимое слово: – Отец.
– Тебе нравится учиться?
– Да, – повторила девочка.
– К сожалению, в нашей жизни очень много искушений и греха. Я вызволил тебя из монастыря и вернул в мирскую жизнь, и все-таки ты должна побольше думать о Боге и помнить о том, что под пурпуром роз скрываются шипы. Будь благочестивой и скромной, и у тебя будет счастливая жизнь, – промолвил инквизитор и добавил: – В воскресенье я свожу тебя в церковь.
Паола кивнула и спросила:
– Можно с нами пойдет Николас?
– Только в том случае, если к нему присоединится Химена, – сказал Армандо, понимая, что индианка никогда этого не сделает.
Он не знал, о чем еще говорить с девочкой, и вскоре отослал ее обратно.
Оставшись один, Армандо снова вздохнул. Кругом скрывались враги. Одним из них был Мануэль Фернандес, который томился в мадридской тюрьме.
Три месяца назад инквизиционный трибунал передал дело Мануэля светскому суду, а тот приговорил отца Паолы к двадцати годам тюремного заключения. Армандо приложил к этому руку: если бы преступника отправили на галеры, он мог бы бежать. В этом смысле мадридская тюрьма представляла куда меньше опасности. К сожалению, Армандо не удалось добиться смертного приговора; оставалось утешаться тем, что он сможет следить за жизнью соперника, если так можно назвать существование в застенках. Скорее всего, Мануэль Фернандес умрет, не дожив до освобождения. Возможно, через двадцать лет в живых не будет и самого Армандо. Такие мысли немного успокаивали.
В воскресенье Армандо в самом деле отправился с Паолой в церковь. Ниол и Хелки остались дома. На вопросы любопытных инквизитор решил отвечать, что девочка – его племянница, дочь умершей кузины.
Медленно шагая по улице, он крепко держал Паолу за руку и не глядел по сторонам. Солнечный свет рисовал на стенах зданий золотые узоры, тени деревьев покрывали мостовую тонкой причудливой сетью. Кое-где в полуоткрытые ворота были видны внутренние дворики, откуда тянуло приятной свежестью.
Паола все еще носила монастырское платье, и Армандо вздрагивал всякий раз, когда видел прозрачную, как дым, накидку из тюля или тонкого шелка на прелестной головке какой-нибудь сеньориты, вышитые яркими нитками атласные туфельки, кружевные мантильи, черепаховые гребни, золотые и серебряные украшения. Как уберечь Паолу от того, чтобы в будущем она не сделалась похожей на этих бесстыдных юных прелестниц?!
Армандо пытался развлечь девочку историями о добропорядочных женщинах, спасавших народы, страны и города, о высоких поступках Юдифи, Деворы, Эсфири.[7] Он обладал даром рассказчика; постепенно Паола увлеклась тем, что говорил «серый человек», и его рука перестала казаться ей жесткой и грубой.
А Хелки, оставшись наедине с сыном, протянула ему нож с костяной рукояткой, похожий на те, которые носили воины ее родного племени, и сказала:
– Возьми. Он тебе пригодится. Ты должен научиться обращаться с ним так, чтобы он никогда не знал промаха.
У Ниола загорелись глаза.
– Где ты его взяла?!
– Увидела и купила. «Серый человек» об этом не знает. Пусть это оружие станет продолжением твоей руки и защитой твоего сердца, пусть оно слушается твоего разума и не будет тверже твоей души.
В это время Мануэль Фернандес пытался выглянуть в зарешеченное оконце под потолком своей камеры. Ему удалось это сделать, когда он встал на стул. Узник увидел большой квадратный двор, огороженный четырехсторонним фасадом огромного мрачного здания с множеством забранных решеткой окошек. Мануэлю казалось, что в некоторых из них мелькают человеческие лица, но ни одно из них он не смог разглядеть.
Мануэль спустился на пол, и его объял ужас. С темного, будто закопченного потолка свисали лохмотья паутины, деревянная дверь была обита железом, на каменном полу валялась охапка грязной соломы. Неужели это все, что ему суждено видеть на протяжении двадцати лет?! Стены камеры были испещрены надписями и рисунками, и, чтобы немного успокоиться, Мануэль принялся их разглядывать. Одни были откровенно непристойными, другие принадлежали тем, кто отчаялся и находился на грани помешательства, третьи выводила рука того, кто окончательно ожесточился и разуверился во всем, что когда-либо знал. То была своеобразная летопись, запечатленная на камне.
Мануэль провел здесь слишком мало времени, и пока ему нечего было вписать в эту арестантскую книгу. Усилием воли он прогонял воспоминания о ярком солнце, безоблачном небе, густой траве и пестрых цветах, прогонял, зная, что со временем они отдалятся и поблекнут сами, – так же, как люди, о которых он тосковал, сделаются похожими на призраки. Ему было еще далеко до настоящего отчаяния, и все же он чувствовал себя раздавленным.
Мужчина подумал об инквизиторе. Армандо Диас присутствовал на суде, и в его глазах светилось откровенное торжество. Пожалуй, он знал о судьбе Асусены и Паолы гораздо больше, чем хотел показать. Скорее всего, он имел в этом деле собственный интерес! Как жаль, что ему, Мануэлю, не удалось вытряхнуть из тела инквизитора его подлую душу!
Мужчина закрыл лицо руками. Что его ждет? Теснота, полумрак, миска похлебки из арестантского котла, ругань тюремщиков. Вероятно, изредка его будут выводить на прогулку, и тогда он сможет увидеться с товарищами по несчастью.
Неделю назад он написал прошение королю. Раз в год ему было даровано право просить у государя помилования. Мануэль знал, что в первые пять лет нечего и надеяться на смягчение наказания, но таков был обычай. Будь его воля, он умолял бы заменить заключение в мадридской тюрьме отправкой на галеры, откуда он, возможно, сумел бы сбежать.
Через два месяца Мануэлю сообщили о том, что король отказал ему в помиловании. Это произошло и на второй, и на третий, и даже на пятый год. Время текло неумолимо и равнодушно. Прошло десять лет.
Глава VI
Наступил 1566 год. Четыре года назад Филипп II выбрал Мадрид местом пребывания королевского двора и в короткий срок сумел окружить новоявленную столицу ожерельем прекрасных дворцов. Резиденцией монарха был избран замок Алькасар, древняя мусульманская крепость, выстроенная на высоком холме в западной части города.
Теперь по мостовым некогда тихого, скромного городка грохотали кареты, а его жители с гордостью заявляли: «Нет другой столицы, кроме Мадрида». В город хлынула аристократия, прежде обитавшая в Толедо. Недавние провинциалы быстро усвоили новую моду: мужчины начали завивать волосы и носить парики, пользоваться духами и пудрой, женщины сменили традиционные черные платья на разноцветные одежды. Хорошим тоном считалось наличие многочисленной прислуги и предметов роскоши. Мадрид быстро стал городом богатства и нищеты, господ и слуг.
Центром города была Большая улица, по которой можно проехать в королевский дворец. Она была самой оживленной и самой красивой и вскоре стала излюбленным местом прогулок знати: кавалеры и дамы бродили в тени крытых галерей, обрамлявших улицу с двух сторон, останавливались возле дорогих лавочек, где покупателям предлагались роскошные ткани, золоченое и чеканное оружие, заморские украшения и ковры.
Паола Альманса долгое время не подозревала о существовании Большой улицы и ее соблазнов. Ей исполнилось семнадцать лет, и она привыкла носить скромное темное платье и грубоватые башмаки. Волосы расчесывала на прямой пробор и заплетала в косу, которую перевивала узкой черной лентой и заворачивала в ткань, закрепляя ее на макушке. Такой головной убор считался традиционным, и Паола не обращала внимания на то, что многие сеньориты заменяют его покрывалом из тонкой прозрачной ткани, которое удерживалось обручем, усыпанным драгоценными камнями. Отец так часто внушал ей мысли о скромном и благочестивом образе жизни, что она не задумывалась о том, что можно существовать как-то иначе.
Однако скорее небо упадет на землю, чем девушка – не важно, красива она или нет, – рано или поздно не заинтересуется нарядами. Пришло время – и Паола прозрела.
Девушка заметила, что на улице и даже в церкви кавалеры и дамы обмениваются взглядами, что порой тот или иной кабальеро передает приглянувшейся сеньорите записку или даже заводит с ней беседу, приблизившись к дверце ее экипажа. Паола не ездила в карете, но часто бывала в церкви, причем без сопровождения, поскольку у нее не было горничной. Несмотря на это, никто никогда не глядел в ее сторону. Не то чтобы она желала с кем-либо познакомиться или страстно мечтала о любви, но все-таки это казалось немного странным.
Армандо Диас считал свою дочь самостоятельной девушкой; в его отсутствие она распоряжалась расходами, и он не спрашивал у нее отчета.
При этом Паола не знала, бедно или богато они живут. В доме никогда не было дорогих, а тем более роскошных вещей. Однако они хорошо питались, отец не жалел денег на книги, а в храме всегда щедро подавал милостыню. Армандо ни в чем ей не отказывал, но она не привыкла просить. И все же на этот раз Паола нашла в себе силы сказать:
– Отец! Я бы хотела купить себе новую одежду. Мне кажется, что в этом платье я похожа на ворону.
Армандо вздрогнул и с горечью посмотрел на Паолу. Она была прекрасна, ослепительна, как солнце или яркая звезда. Роковой миг наступил. Никакая, даже самая убогая одежда не могла спрятать ее красоту. Запреты уничтожат доверие Паолы, доверие, которого он сумел добиться лишь спустя много лет. Оставалось смириться и уповать на милосердие Бога.
Инквизитор опустил глаза и произнес:
– Ты можешь купить все, что хочешь. Я также думаю, что тебе пора обзавестись горничной.
Паола удивилась.
– Горничной? Зачем? Я привыкла все делать сама. Я не хочу, чтобы в нашем доме жили чужие люди.
– Девушке твоего возраста неприлично появляться в общественных местах без сопровождения.
Паола лукаво улыбнулась.
– Вы боитесь, что меня украдут? Я не хожу никуда, кроме церкви и рынка.
Армандо невольно испытал облегчение. Он тоже был против того, чтобы в доме после стольких лет уединенной и тихой жизни появился кто-то посторонний. И все же тревога не отпускала его душу.
Девушка поблагодарила отца, взяла деньги и отправилась выбирать наряды. У нее не было никакого опыта, однако помог врожденный вкус, унаследованный от матери. К тому же Паола долго наблюдала за другими сеньоритами и интуитивно угадывала, к мнению каких торговцев стоит прислушаться.
Когда Армандо впервые увидел дочь в новом облачении, у него перехватило дыхание.
Эта девушка, сама того не ведая, владела оружием, способным ранить любое, самое бесчувственное сердце.
Длинные, рыжевато-каштановые волосы Паолы, заплетенные в толстые косы, были уложены вокруг изящной головки и скреплены янтарным гребнем. Маленькие ушки украшены звенящими серьгами, стройную шею обвивало жемчужное ожерелье. Вышитый корсаж плотно облегал тонкую талию, из-под многослойных юбок выглядывали остроносые атласные туфельки. Но главное заключалось не в этом. Один лишь невинный взгляд осененных длинными густыми ресницами медово-карих глаз Паолы был способен внести смятение в душу подобно тому, как малейшая искра вызывает пожар в зарослях сухого тростника.
Девушка вышла на улицу с тайной надеждой. Ее ждало разочарование: никто не посмотрел в ее сторону и на этот раз. Минуло несколько дней, прежде чем прошли первое смущение и неловкость и Паола почувствовала себя так легко и свободно, будто новая одежда стала ее второй кожей.
Как ни странно, с тех пор она выкинула из головы мысли о том, что кто-нибудь обратит на нее внимание, и была вполне счастлива сознанием своей красоты, нового необычного образа.
Погруженная в мечты, Паола не замечала того, что за ней наблюдают, и очень удивилась, когда однажды в церкви услышала за спиной тихий мужской голос:
– Не пугайтесь, сеньорита. Возьмите записку. Не оборачивайтесь, чтобы никто не заметил.
Потом чья-то рука вложила в ее ладонь бумажку. Паола затаила дыхание. Когда она все-таки обернулась, позади уже никого не было.
Девушка с трудом дождалась конца службы, вышла из церкви, отошла на некоторое расстояние и развернула послание. Оно было написано изящным слогом и без ошибок. Некий Энрике Вальдес, дворянин, сообщал, что много дней любовался «прекрасной сеньоритой» и наконец осмелился назначить ей свидание на площади Пуэрта-дель-Соль в полдень ближайшей пятницы.
Паола замерла. Она не знала, радоваться или пугаться. Ей написал настоящий кабальеро, он был сражен ее красотой и умолял о встрече! Девушка задумалась. Пуэрта-дель-Соль была людным местом, да еще в полдень, – стало быть, едва ли ей, Паоле Альманса, грозит опасность стать жертвой похитителя и насильника, и она может рискнуть пойти на свидание. Вместе с тем девушка знала, что отец ни за что не одобрил бы такой поступок. Пойти одной на встречу с мужчиной! Паола долго ломала голову над тем, кроется ли в этом что-то непристойное, а потом попыталась представить, как выглядит Энрике Вальдес.
Он не написал, сколько ему лет, но у него был приятный молодой голос. С тех пор как Мадрид сделался столицей королевства и сюда хлынуло испанское дворянство, Паоле случалось тайком любоваться всадниками на грациозных андалузских жеребцах с заплетенными в косички гривами и пышными хвостами, которые касались земли, всадниками, чьи плащи, шляпы и шпаги казались символами мужской отваги и доблести.
Паола подошла к своему дому. Сад давно привели в порядок, но решетка, как и калитка, по-прежнему оставалась старой и ржавой. Возле нее росла стена кустарника; вероятно, это было сделано для того, чтобы жилище не привлекало внимания посторонних.
В комнатах было пусто, и Паола прошла в сад. Она сжимала записку в кулаке, все еще не зная, держит ли в руках ключи от рая или ада.
Девушка заметила сквозь ветви Ниола и поспешила к нему. Он давно перестал быть мальчиком-слугой, но в свободное время, как и раньше, охотно возился в саду, подрезал деревья, вскапывал клумбы, чтобы Паола могла сажать и выращивать свои любимые цветы.
Стоял жаркий день, и Ниол разделся до пояса. Паола, остановившись, смотрела на игру мускулов под смуглой кожей, на жгуче-черные волосы, которые растрепал ветер. Она знала, что, когда юноша повернется, она увидит темные задумчивые глаза и особенную улыбку, которая предназначалась только ей.
Рассказать ему о записке? Нет, не стоит. Ниол может решить, что ей угрожает опасность, и примется отговаривать или, чего доброго, увяжется следом.
Паола окликнула его, и юноша обернулся. Он выпрямился и стал, опершись на лопату, а она вдруг почувствовала, как по ее телу пробежала странная волнующая дрожь. Девушке нравилось сочетание загадочности, гордости, суровости его облика и трогательной наивности, которая порой сквозила в улыбке и взгляде. Ниол был беден и стоял на низшей ступеньке мадридского общества, но никогда не терял достоинства, что вызывало уважение.
Вот уже много лет он, его мать и Армандо Диас были ее маленькой семьей. Ниол, или Николас, называл отца Паолы «сеньор Армандо», а Хелки, или Химена, умудрялась обходиться без обращения. Все четверо так привыкли друг к другу, что, казалось, между ними не осталось ни тени непонимания или каких-то обид.
На самом деле все обстояло куда сложнее. Паола знала, что Армандо ей не отец, однако постепенно притворство перешло в привычку, а не вполне понятная игра стала частью жизни. Девушка знала, что Армандо служит инквизиции, но он столь умело и тщательно скрывал от дочери эту сторону своей жизни, что Паоле не приходило в голову задумываться о том, не его ли жертвы корчатся в полыхающих кострах на площадях Мадрида. Что касается Ниола и Хелки, у них были свои тайны.
Юноша оделся, вымыл руки и сел на скамью рядом с девушкой. Ниолу исполнилось девятнадцать лет, он был высоким и сильным, и времена, когда его могли безнаказанно оскорбить или унизить, давно остались позади. Однако в нем сохранилась некая настороженность, присущая существу, которое постоянно готово к неведомой опасности, подстерегающей его.
Юноша и девушка долго любовались садом, озаренным потоками яркого солнечного света, и колыханием теней под своими ногами. Потом Паола сказала:
– Интересно, сколько времени мы еще проживем так?
– Как именно?
– Годы идут, но ничего не меняется.
– Мы меняемся, – возразил Ниол и окинул Паолу взглядом, в котором сквозили тревога и грусть.
– Тебе не нравится мой новый наряд? – спросила девушка.
– Нравится. Просто мне кажется, что в нем ты стала другой. Ты незаметно отдаляешься, уходишь. Я бы хотел, чтобы ты оставалась прежней.
Паола рассмеялась.
– О нет! В том платье я была похожа на огородное пугало! Не беспокойся, ты привыкнешь к моему новому виду. Прежде я тоже чувствовала себя неуютно, а теперь мне так хорошо, как никогда еще не было.
В улыбке Ниола появилось почти неуловимое, а потому необидное чувство превосходства.
– Ты всегда была и будешь самой красивой. Одежда тут ни при чем.
Лицо девушки залила краска удовольствия и легкого смущения.
– Помнишь, ты обещал мне перемены?
Взгляд Ниола сделался мрачным.
– Да. А мне обещала мать. Но теперь она об этом не говорит.
– Почему?
– Не знаю. Иногда мне кажется, что, как это ни страшно, она просто привыкла.
– А ты?
– Я умею мечтать. Однако нельзя жить одними мечтами. Ты первая из нас доказала, что они должны исполняться.
Паола вспомнила о записке и почувствовала себя предательницей. И все же что-то подсказывало ей, что в данном случае Ниол никогда ее не поймет. Он привык к тому, что они были вместе с самого детства, играли, мечтали и делились своими желаниями. Наверное, он считает ее неотъемлемой частью своей жизни, частью себя. Однако она никому не принадлежит, даже Армандо, хотя он, конечно, думает иначе.
– Разве Химене плохо в этом доме? – испытывая неловкость, произнесла девушка.
– Наверное, нет, но она не из тех, кто способен до конца жизни запереть себя в кухне!
После разговора Ниол вернулся к себе. Теперь он занимал отдельную крохотную комнату без окон, почти такую же, в какой некогда обитал вместе с матерью. Юноша опустился на узкое ложе и задумался. До недавнего времени Ниол наивно полагал, что Паола и он равны, но теперь понял свою ошибку. Она – красавица, дочь дворянина, а он… он никто.
Юноша давно знал, что его удел в этом мире – грубая физическая работа, но относился к этому спокойно. Будучи незаконнорожденным, да к тому же наполовину белым, что закрывало для него пути обучения какому-либо ремеслу, Ниол перебивался случайными заработками и выполнял такую работу, какой зачастую брезговали другие: таскал тяжести, разгребал грязь. Однако ему платили намного меньше, чем белым.
И все-таки, если прежде в него могли кинуть камнем или бросить вслед обидное слово, то теперь сочетание ловкости и силы со злобой и дикостью, которые порой угадывались в глубине его зрачков, отбивали всякое желание переходить ему дорогу.
Часть денег, которые ему удавалось заработать, Ниол старался откладывать. Он хотел уехать из Мадрида, из Испании, из Европы – и не один. С Хелки. А еще – с Паолой. Юноша мечтал вернуться туда, где его кровь могла быть признана благородной, а его поступки заслуживали бы уважения.
Он не знал, как сказать девушке о своих планах и чувствах, и полагал, что рано или поздно она сама обо всем догадается. Теперь Ниол понял, что едва ли дождется того, чтобы его мечта осуществилась.
С некоторых пор, пока Армандо не было дома, Паола часто уходила гулять, но никогда не звала юношу с собой. По-видимому, она стыдилась его общества. Ниол прошел в кухню, взял до блеска начищенное медное блюдо и попытался разглядеть свое отражение. Вероятно, он был некрасив, а еще – навсегда заклеймен позором незаконного рождения и присутствия индейской крови. То, чем мать призывала гордиться, было его проклятием. В самом деле, что привлекательного могла найти в его лице белая девушка?!
Хелки неслышно переступила порог кухни и замерла, уставившись на сына. Она и не заметила, когда ее Ниол повзрослел. Он был красивее Токелы, всех других мужчин, которых ей когда-либо доводилось встречать в жизни. В нем чувствовались порода, древняя могучая кровь, его облик был пронизан гармонией и чистотой. Какое удивительное сложение, какая красивая кожа, какие благородные черты лица!
Заметив мать, Ниол положил блюдо на место и неожиданно спросил:
– Почему ты больше не говоришь мне о Белой Лошади?
– Потому что ты уже не ребенок.
– Значит, ее не существует?
Лоб Хелки прорезали морщины, она судорожно сцепила руки и промолвила:
– Белая Лошадь умерла. Ее убили испанцы. Будущее принадлежит им. У нас его нет.
Ниол был так потрясен словами матери, что отшатнулся от нее, как от прокаженной, и не нашелся что ответить. Юноша пытался понять, что с ней стряслось. Судя по всему, годы не прошли для нее даром. Горечь вынужденного изгнания, необходимость приспосабливаться к чужому языку и обычаям опустошили ее душу и убили волю.
Вернувшись домой, Армандо отказался от ужина и заперся в кабинете. Инквизитора терзали тревожные мысли. Его любовь не знала ни возраста, ни времени, ни истинной страсти, потому что женщина, которую он любил, давно умерла. Однако он сумел найти утешение и много лет кропотливо создавал и выстраивал жизнь, которую принимал за счастье. Днем он слышал вопли и стоны и сражался с невидимым врагом. Дома его ждали мир и покой. Улыбка Паолы, ее трепетная утонченность и робкая привязанность. В этой второй, закулисной жизни не было никого, кроме них двоих. Химена и Николас, два странных существа, не мешали Армандо, потому что тоже жили в собственном мире.
Теперь это счастье грозило развалиться на части, растаять в воздухе, словно туман, ибо в жизни Паолы со дня на день мог появиться мужчина.
По вечерам инквизитор имел обыкновение приглашать дочь в кабинет и беседовать с ней, читать вслух отрывки из книг. Сегодня Армандо изменил своей привычке и позвал к себе Николаса.
Когда юноша предстал перед ним, Армандо невольно удивился. Кто бы мог подумать, что из мальчика-полукровки получится нечто, столь притягательное и необычное. Какое лицо! Словно созданное причудливой игрой света и тени и вместе с тем идеально вылепленное, а сложение безупречное, как у бессловесных созданий дикой природы.
– У меня к тебе поручение, Николас. Я не хочу доверять это дело посторонним людям и прошу тебя сохранить наш разговор в тайне.
Юноша молчал, и в его молчании таилась неприязнь. Армандо поморщился. Он знал, что парень себе на уме и способен ни с того ни с сего проявить норов.
– Это касается Паолы, – терпеливо продолжил он. – В последнее время она часто уходит из дома. Моя дочь совершенно не знает жизни, и я за нее волнуюсь. Если бы ты сумел проследить за ней, узнать, куда она ходит и с кем встречается, я бы тебе хорошо заплатил.
Инквизитор не очень-то надеялся на успех, однако Николас промолвил:
– Не надо денег, сеньор Армандо. Я выполню ваше поручение.
При этом его взгляд был таким неистовым и ярким, что, казалось, мог обжечь на расстоянии.
Инквизитор невольно задумался над судьбой юноши. Хотя и индейцы, и полукровки считались подданными испанской короны, мало кто принимал их за полноценных людей, потому и сами метисы нередко стыдились своего происхождения и вырастали озлобленными, недовольными своей участью людьми.
Когда юноша ушел, Армандо раскрыл дневник, которому доверял самые страшные и самые прекрасные моменты своей жизни, и сделал несколько записей. Все его нынешние слова и мысли были пронизаны страхом потерять Паолу.
Этот страх был связан не только с тем, что она с минуты на минуту могла влюбиться и попытаться упорхнуть из невидимой клетки, которую он сумел соорудить для нее за прошедшие годы. Паола была способна задуматься над тем, кто он, собственно, такой и какую роль сыграл как в ее судьбе, так и в судьбе ее близких.
Армандо никого не убивал своими руками: ни ее мать, ни ее отца. Церковь не имела права приговаривать к смерти, она умывала руки и передавала обвиняемых светской власти, которую молила о милосердии и снисхождении к несчастным. Это «милосердие» всегда означало смерть.
Когда Армандо подумал об этом, его глаза вспыхнули, как у Ниола, только этот огонь был подобен адскому пламени.
Глава VII
Площадь Пуэрта-дель-Соль по праву считалась сердцем Мадрида – новой столицы королевства. Здесь витал дух легкомыслия, праздности и веселья. Обрывки разговоров смешивались с выкриками возниц и ржанием лошадей; многочисленные торговцы предлагали разнообразные товары; кабальеро беседовали между собой, одновременно любуясь походкой дам, игрой их взглядов, движениями рук, державших пышные веера. Порой в пестрой толпе мелькала зловещая фигура служителя инквизиции, и тогда в жаркий воздух словно врывалась холодная струя, разговоры стихали, а дневной свет, казалось, тускнел, будто на солнце ложилась мрачная тень.
Паола растерянно стояла посреди площади, чувствуя, что ее сейчас закружит бурный водоворот. Двум наблюдавшим за ней мужчинам она казалась такой легкой и хрупкой, как будто вот-вот могла растаять в воздухе.
В следующий миг один из них сделал шаг навстречу девушке; его взор был полон восторга и нежности. Другой остался стоять на месте, охваченный противоречивыми чувствами: гневом и бессилием, жгучей ревностью и леденящей болью.
Заметив идущего к ней мужчину, Паола сразу поняла, что это он, Энрике Вальдес, молодой дворянин, который пригласил ее на свидание.
Его черный наряд был вышит золотом, плащ драпирован красивыми складками. Согласно новой моде он носил не берет, а шляпу с узкими полями и богато украшенной тульей. В руках мужчина держал бархатные перчатки, и при нем была шпага. Его красивое лицо выглядело благородным.
Взгляд Паолы помутился от волнения, взгляд следящего за ней Ниола – тоже. В этот миг площадь Пуэрта-дель-Соль стала для первой местом, где сбываются мечты, для второго – местом крушения надежд.
Подойдя к девушке, Энрике Вальдес отвесил галантный поклон и сказал:
– Приветствую вас, сеньорита! Вы не представляете, как я рад, что вы согласились встретиться со мной. Я много дней созерцал вашу красоту и теперь буду счастлив узнать ваше имя.
Смутившись, девушка залилась краской и тихо ответила:
– Паола Альманса.
В свою очередь Энрике еще раз назвал себя и предложил Паоле прогуляться. Она кивнула, и они пошли по озаренной солнцем площади.
Молодой человек исподволь задавал девушке вопросы, на которые она отвечала искренне и простодушно. Через несколько минут Энрике уже знал, что Паола – сирота и живет с дядей, довольно странным человеком, что его любовь к ней граничит с одержимостью и что ему нравится, когда она называет его отцом. А еще с ними живет странная служанка из какого-то индейского племени, неведомо как очутившаяся в Мадриде.
По непонятным ей самой причинам Паола не сказала Энрике о том, что Армандо служит в инквизиции, и умолчала о Ниоле.
Молодой человек улыбнулся. Наблюдая за Паолой в церкви, Энрике гадал, из каких заоблачных высей спустилась на грешную землю эта девушка? Она не выглядела ни аристократкой, ни простолюдинкой, одевалась лучше щеголихи из простонародья, но в ней было трудно признать сеньориту из высших слоев общества. Теперь все встало на свои места.
– Я удивился, отчего вы приходите в церковь одна, без сопровождения!
Паола покраснела.
– У меня нет горничной, но не потому, что мы бедны, просто я с детства привыкла все делать сама, а отец, то есть дядя, – очень замкнутый человек, он не терпит в доме посторонних.
– А ваша индейская служанка?
– Химена редко выходит из дома и не посещает храм. Мне кажется, она до сих пор верит в своих богов.
– Ваш настоящий отец был дворянином?
– Да, идальго. Он уехал в Новый Свет и не вернулся. А у вас есть родители?
– Я поздний ребенок, и они уже умерли. Я учился в Саламанке,[8] потом был представлен ко двору, – сказал Энрике, и на Паолу повеяло новизной, острой и свежей, как морской ветер, ветер странствий и перемен.
Читать бесплатно другие книги:
