Операция «КЛОНдайк» Самухина Неонилла
– Ну как же?! – воскликнул Леонид. – Ведь об этом везде написано! Есть масса книг, где перечисляется огромное количество славянских богов: там и Сварог, и Род, и Перун, и Велес и… и так далее…
– Эх вы, лопотники… – покачал головой Федор. – Наш Бог – и един, и множественен, узри эту простую истину. В жизни как бывает? Для тебя, допустим, один человек сделал добро, ты его называешь добрым. А для другого – он же – средоточие всего зла мира! А сойдись вы вместе – удивитесь: «Об одном ли мы человеке говорим?». Один говорит: «Я – про Иван Иваныча», второй: «Так и я о нем же!». И что получается? Говорите, вроде, о разных людях, а оказывается, про одного и того же человека, и имя ему – Иван Иванович. Так и тут: Бог есть Всевышний. И когда, например, рождает женщина дитё, то она взывает не просто к состраданию Всевышнего, а к его чадолюбивой стороне – Роду. А когда гремит гром – значит, то Всевышний гневается, становясь на время гнева Перуном. Вот ты, например, когда гневаешься – про тебя можно сказать: «гневный человек», когда женщину ласкаешь – ты – муж страстный, когда дитё свое колышешь – ты – отец любящий… Видишь, сколько у тебя названий? Так какой же ты – единый или размножествлённый?
– И такой, и такой, – растерялся Леонид, никогда прежде не смотревший на вещи с подобной точки зрения. – То есть ты хочешь сказать, что Всевышний настолько велик, что его разные личностные стороны или профессиональные качества получают отдельные имена?
– Ну-у… примерно так, – кивнул Федор.
– Интересная теория, – озадачился Леонид. – Слушай, но если бог один и един, то ему наоборот не нужны имена, ему вообще не нужно имя, ведь имя нужно тому, кого нужно выделить и отделить от другого, например, для людей, чтобы их можно было отличать друг от друга. А Богу, если он один, един и вездесущ, и нет других больше богов, не от кого отличаться, значит и имя ему не нужно – он просто Бог, Творец, Всевышний, Создатель. Тогда получается, что те, кто верит, что узнав сокровенное имя Бога, получат силу, заблуждаются по определению, ибо Он – Все, а как можно Всему дать конкретное имя? Получается, исходя из твоей теории, что у всех людей – разных национальностей, культур и вероисповеданий Бог един. Смотри, что происходит – кто-то верит в Яхве, кто-то в Иисуса Христа, кто-то в Будду, кто-то в Кришну-Вишну и так далее. И каждый народ, называя своего Бога по-своему, претендует на то, что его религия лучше, чем у других, и его Бог могущественнее Богов других народов. В каждой религии есть свое предание о сотворении мира, но именно потому, что мир-то у нас один – наша Земля, на которой вместе живут люди разных верований и подверждает, что когда говорят о Творце, оказывается, имеется в виду один и тот же Бог, иначе была бы не одна Земля, а много – Земля христиан, Земля иудеев, Земля мусульман, Земля кришнаитов. Тогда получается, что когда люди «расчленяют» Бога и не понимают, что он один для всех, то это и создает основу для религиозных войн и распрей. Даже вот смотри, у тех же христиан что получается – есть общее положение о непорочном зачатии Христа, но у католиков есть еще предание о непорочном зачатии и его матери, девы Марии, что не признается православными. Видимо они считают, что это противоречит символу веры, так как высшая суть заключалась имеено в том, что Христос, родившись от обычной земной женщины и Духа святого, исходящего от Отца, соединяет в себе человеческую природу и Божественную. А если дева Мария, как верят католики, тоже была зачата непорочно, то есть чудесным образом, то она уже была не обычной э-э… человечицей, а кем-то полубожественным. И что получается из этих двух разных подходов – православные начинают с предубеждением относиться к католической Деве Марии, считая свою Богородицу истинней… Но ведь Мадонна у католиков и Богоматерь у православных – это один и тот же человек и нельзя ее делить, а потом сравнивать и из-за этого воевать. Хотя, я помню, как мне один поляк как-то сказал: «Наш Иисус больше любит комфорт, чем ваш, он добрее и мягче, чем ваш суровый Христос, поэтому вы на службе в церкви стоите – либо стоя, либо на коленях, а у нас в костеле люди удобно сидят, не мучаются и не отвлекаются от службы».
– Кто понимает, тот терпим к другой вере, потому что понимает, что у людей различие не в Боге, а, по сути дела, только в форме поклонения и служения Ему. То есть, различие лишь в религии, если понимать это слово в значении «связь». Так что действительно Бог один, а вот «связей с ним» в истории человечества много. Получается, что люди борются между собой не по принципу, у кого бог могущественнее, а по мнению, кто лучше ему поклоняется, считая, что только тот, кто лучше ему служит, и достоин Его милостей и благодати.
– Так значит, правы те, кто ратует за экуменическое движение, за Единую веру на Земле?
В этот момент дверь тихо отворилась и в комнату вошла Есения.
– У Григория Тарасовича одеяло сделано из медвежьей шкуры, – сообщила она. – Такое пушистое, теплое… Первый раз под таким спать буду.
Улыбаясь, она села на скамью и обвела Леонида и Федора взглядом:
– Я перебила вас? Вы о чем-то важном говорили?
– Да нет, ничего особенного. Так… о природе божественного… – ответил Леонид.
– Ничего себе ничего особенного! – удивилась Есения. – С чего это вы такую тему обсуждать взялись?
– Да к слову пришлось, – сказал Федор, садясь рядом с ней и, окинув ее внимательным взглядом, спросил: – Ты как себя чувствуешь? Бледная чего-то…
– Спасибо, немного голова кружится, а так вроде ничего, – поспешно ответила Есения.
– Если что, скажи, может, чем и помогу, – предложил Федор, продолжая рассматривать ее.
– Хорошо, спасибо, – тихо сказала Есения, не поднимая глаз.
У Леонида тревожно сжалось сердце. Есения, действительно, была немного бледной.
«Наверное, это из-за беременности… – подумал он, глядя на нее, и почувствовал, как в нем шевельнулась легкая неприязнь к ребенку, ставшему причиной ее недомогания, но он сразу же постарался заглушить ее в себе. – Я все равно буду его любить…» – неожиданно понял он, потому что этот, еще не рожденный, человечек был не только кругловской копией, он был, прежде всего, ребенком Есении… А значит, нужно сделать все, чтобы Есения благополучно доносила его и родила.
Леонид сел рядом с Есенией с другого бока и бережно отвел упавшую ей на лицо прядь волос. Она бросила быстрый взгляд на Леонида, на который он поспешил ответить подбадривающей улыбкой.
«Интересно, и чем же может помочь ей Федор? – подумал он при этом. – Неужели он и в беременности что-то понимает? Странно как-то, одинокий же мужик…»
Он уже хотел спросить об этом Федора, но тут в сенях раздались приближающиеся шаги.
– Я козу доить иду, – появившись на пороге, сообщил Григорий Тарасович и предложил Есении: – Ты, вроде, хотела посмотреть на мое стадо, так пошли.
– Да, да! – обрадовалась та, вскакивая с лавки, видимо, ей было неловко от сочувствующих взглядов Федора и Леонида, и она поспешила из комнаты за дедом.
Леонид не выдержал и увязался за ними следом. Он боялся расстаться с Есенией даже ненадолго, ему все время казалось, что если она останется без его присмотра хоть бы минуту, то может опять исчезнуть, как тогда, на вокзале, пятнадцать лет назад.
«Скотный закут», как назвал его Григорий Тарасович, был довольно большой. В нос сразу ударил ядреный запах животных и навоза.
В «закуте» было устроено несколько клетей, в которых по отдельности находились две козы, косматый черный козел, двое козлят и поросята, а на шестах под потолком сидели нахохлившиеся куры.
Есения, как увидела загон, где прыгали маленькие козлята, так и отходить от них не захотела, пытаясь улучить момент, чтобы их погладить, но те не давались и все норовили ткнуть ее еще мягким лобиком в выставленную руку. Зато рядом похрюкивали молодые кабанчики, которые, наоборот, требовали к себе внимания. Они даже поднялись передними копытами на верхние жерди, чтобы быть поближе к Есении, и влюбленно взирали на нее неожиданными для свиного племени ярко-голубыми глазками.
Григорий Тарасович вошел в загон, где стояли две козы, ярко-рыже-абрикосовый цвет одной из них тут же обозначил ту, которую дед назвал Мурелькой. Вот к ней и подсел Григорий Тарасович, обтирая вымя влажной тряпкой.
– А козлят к ней подпускать не будете? – с видом знатока спросил Леонид, вспомнив, что бабушка прежде, чем подоить их корову Зозульку, всегда подпускала к ней на время теленка, а то иначе та молоко в вымя не пускала.
– Козлят я уже отлучил, – отрицательно покачал головой дед и начал доить козу.
Тугие струи белого молока звеняще забились о дно и борта еще пустого жестяного ведерка-подойника. Леониду с детства нравился этот звук, он ему напоминал весенний дождь с градом.
Довольно быстро и умело подоив козу, Григорий Тарасович аккуратно процедил через марлю молоко из подойника в банку. Потом, зачерпнув из стоящей в углу бочки воды, он тщательно промыл ведерко и повесил его на крюк, накрыв чистой тряпицей.
– Ну, пойдемте что ли? – предложил он, поднимая банку с молоком.
– А можно, я с ними еще побуду? Они такие хорошенькие! – спросила Есения, поймав, наконец, за шею одного из козлят и поглаживая его по мягкой шерстке.
– Ну, побудь, – разрешил Григорий Тарасович. – А мы с Леонидом пойдем по парному молочку вдарим!
Перейдя из «скотного закута» на жилую половину, Леонид с облегчением перевел дух, подумав, что козлы, действительно, испускают не самый приятный аромат…
– А правда, что козлятину не едят, потому что козлы писают себе в рот и потому мясо у них вонючее? – спросил он у Григория Тарасовича.
Федор, сидящий в углу на лавке, расхохотался:
– Лёньша, да где ты все эти сведения черпаешь? То горностаи у тебя «портят» своих малолеток, то козлы в рот отливают… Козлы вонючие сами по себе…
– Да у любых производителей мясо вонючее, – добавил Григорий Тарасович. – Что кнура возьми – есть же невозможно, смердит и на сковороде метра на два подпрыгивает. А коты что, лучше пахнут?
– Не ел – не знаю! – рассмеялся Леонид. – Хотя… когда коты метят, то воняет ужасно! А, кстати, хотите, я вам одну историю расскажу? О кнурах заговорили, так я тут вспомнил… Это случилось на Украине, в деревне, где жили мои дедушка с бабушкой.
– Ну, расскажи… – согласился Григорий Тарасович, поставив банку с молоком на стол и доставая из-под полотенца чистые стаканы.
– Было это лет тридцать пять назад, тогда дедушка мой еще был жив, – начал рассказывать Леонид. – Колхозной свинофермой в то время у них управлял Микола Иванович, мужик строгий, но прозвище имел очень смешное – «Мундерка», это его так прозвали за любовь к картошке в мундире. И был этот Микола Иванович большой аккуратист. А в его хозяйстве на то время кроме свиноматок состояло еще три кнура-производителя, каждый по полтонны весом. И вот забеспокоился Микола Иванович о гигиене самых «производительных» частей этих кнуров, мол, от этого зависит здоровье свиноматок и хороший приплод. Вызвал он к себе свинарок и дал им приказ: с этого дня ежедневно обмывать «ядра» и другие кабаньи прелести чистой водицей. Бабы, понятное дело, ойкнули, но, не смея возразить грозному заведующему, поплелись выполнять приказ. Не надо описывать, как они, бедолаги, дрожа от страха, заходили с ведром в загон к кабанам, подымали ничего не понимающих животных на ноги и подлезали под их толстое брюхо с мокрой тряпкой… Конечно, им было очень страшно, к тому же, как рассказывал потом об этом дед, кабаны оказались очень сообразительными ребятами. Довольно порыкивая в ответ на такую «санобработку», они стояли смирно только до тех пор, пока свинарка не заканчивала процедуру и разгибалась, чтобы выйти из загона. И вот тогда кабан с несвинячьей прытью подскакивал к двери загона, перекрывая выход, плюхался в навоз и, повозившись в нем брюхом, поднимался вновь на ноги, показывая свинарке, что дело придется повторить. При этом вид у него был очень свирепый. Когда у Чутихи ее кабан сотворил такое уже во второй раз, она заголосила, одним махом взобралась на перегородку и, балансируя по жердинам, перелезла в проход. Ее кабан, оставшись без «сладострастного омовения», в гневе попытался разнести стену клыками. И так было со всеми тремя кнурами. Бедные бабы, не зная, что и делать, пожаловались моему деду. Тот, постоянно сталкиваясь с этими животными, прекрасно осознавал, насколько опасное дело затеял Микола Иванович, сам при этом нисколько не рискуя. И тогда дед дал бабам совет…
Вечером, когда уже стемнело, а на Украине ночь приходит сразу, как только опустится солнце, и темнота настает такая, что хоть глаз выколи, шел Микола Иванович к себе домой. По дороге ему нужно было миновать мост через хвосу – глубокую канаву, обросшую по берегам густыми кустами. Вот тут-то его и настигла расплата… Непонятная многорукая сила в полной тишине ухватила его за ноги и поволокла с моста на дно хвосы, благо, на то время пересохшей. Там ему быстро были скручены за спиной руки, затем спущены портки, после чего все детали его мужского отличия были намазаны чем-то липким и теплым, судя по запаху – очень свежим навозом. Все это заняло секунды, а потом шорох раздвигаемых кустов и топот ног сменился мертвой тишиной, нарушаемой нежным стрекотом кузнечиков… И сколько там пролежал в хвосе Микола Иванович, пытаясь освободиться от пут, – неизвестно. Только потом его соседи рассказывали, что проснулись ночью от чьих-то истошных причитаний, по звуку похожих на голос жены Миколы Ивановича…
Увидев, что Григорий Тарасович и Федор внимательно его слушают, Леонид по ходу повествования так разошелся, в лицах рассказывая свою историю, что ее конец потонул в хохоте слушателей, представивших, как герой рассказа отмывался от навоза.
– Ну и садист же был твой дедушка! – неожиданно раздался укоризненный голос стоявшей на пороге Есении, которая, оказывается, все слышала, незаметно вернувшись от коз. – Как можно такое деликатное место навозом мазать, это же вредно! А вы еще и потешаетесь! Вам бы так!
Леонид, смутившись, что Есения услышала его не очень приличный рассказ, попытался оправдаться:
– А я этого не знаю! Мне было неловко расспрашивать деда по поводу того, бывают ли какие-либо плохие последствия, если намазать эти самые места навозом. Но, судя по тому, что на следующий день Микола Иванович отменил свой приказ, а через неделю продал кнуров в соседний колхоз и перевел свиноматок на искусственное осеменение, то, вероятно, урок был, действительно, жестоким…
– Еще бы! – покачала головой Есения, садясь рядом с Леонидом.
– Ну вот, угощайтесь… – предложил Григорий Тарасович, разливая молоко по стаканам.
– Я не буду, спасибо, – отказался вдруг Федор. – Я молоко не пью. Пойду лучше прогуляюсь…
– Куда это? – удивился Григорий Тарасович, опередив такой же вопрос Леонида.
– Прогуляюсь… – уклончиво ответил Федор и спросил, глядя прямо в глаза Григория Тарасовича: – Надеюсь, мы тут не под домашним арестом?
– Ни боже мой! – обиделся старик. – Иди куда хочешь! Да вот только здесь тайга, и волки рыскают, сам же видел, сколько следов вокруг…
– За это не волнуйтесь, – серьезно ответил Федор и, повернувшись к Леониду, сказал ему: – Вернусь часика через три. Обедайте без меня. А ты, Есения, полежала бы…
– Я хорошо себя чувствую! – удивленно посмотрев на него, возразила она.
– Ну смотри, мое дело – предупредить… – пожал плечами Федор и вышел в сени, захватив с собой лыжи.
Григорий Тарасович, выпив молока, тоже вышел из комнаты, сказав, что у него дела по хозяйству.
Есения, было, предложила ему свою помощь, но тот отказался, объяснив, что все привык делать сам, к тому же они его гости. И, кроме того, им, по его мнению, нужно было набираться сил перед дальней дорогой…
– Ведь дорога вам предстоит дальняя? – внимательно глядя на Леонида и Есению, полупредположил старик.
– А это нужно у вашего племянника спросить, – пожал плечами Леонид. – Он нас ведет…
– Так не на аркане же он тянет вас в эту Америку… Что вы – малые дети? Сами знать свой путь должны… – невнятно пробурчал Григорий Тарасович, выходя за дверь.
– На что это он намекает? – с недоумением спросила Есения Леонида.
– Я и сам не понял. Может, ему не очень нравится деятельность его родственничка, и он предлагает нам свалить по-тихому? – предположил Леонид.
– Не знаю…
Вечером, лежа на теплой печке и прислушиваясь, как Григорий Тарасович, спавший ниже их на лежанке, громко похрапывал во сне, Леонид тихо передал вернувшемуся Федору слова старика.
– Правильный дед, – коротко характеризовал Федор.
– Я не понял, он что, не хочет, чтобы мы шли с его племянником? – спросил Леонид.
– Я тоже – не хочу, но другого выхода у нас нет. Ладно, давай спать. Завтра поговорим, без посторонних ушей, – предложил Федор и отвернулся лицом к стенке.
Леонид несколько минут молча полежал, таращась в темноту, а потом тихонько тронул Федора за плечо:
– Слушай, Федор, надо бы позвонить Сереге…
– Зачем? – сонно спросил тот.
– Посоветоваться… И, потом, у него наш сын, ты забыл?
– Почему же, помню… А ты тут лишнего не болтай! – оборвал его Федор.
– Да спит он! – прислушавшись к храпу Григория Тарасовича, возразил Леонид и торопливо зашептал: – Я вот что думаю… Если мы будем выбираться отсюда через Китай, может, попросить Сергея привезти Лёню, чтобы мы все вместе могли уехать?
– Куда привезти? – в голосе Федора послышалось раздражение. – Сами-то не знаете, как выберетесь, еще и пацана с собой тащить вздумал! Вот, когда нормально у вас все сложится, тогда и сына перевезешь к себе, а так куда? В белый свет, как в копеечку?…
– Наверное, ты прав, – вздохнул Леонид. – Но я тут подумал, что невзгоды переживать легче вместе. Серега, конечно, верный друг, но и вешать на него чужого ребенка – это слишком, у него жена молодая. Да и Лёне жить без отца, без матери тоже нехорошо… Семья должна быть вместе… Кстати, а почему ты говоришь: «Сами-то не знаете, как выберетесь?» Ты что, с нами не едешь?
Федор повернулся к Леониду:
– Не еду, Лёньша. Провожу вас до границы – и домой.
Леонид от неожиданности даже привстал.
– Но тебя же могут!.. – воскликнул он, и испуганно оглянувшись на оборвавшего храп Григория Тарасовича, добавил тише: – Этот, ну что гнался за нами на джипе, он же тебя признал! Вдруг он тебя найдет, жизни ведь не дадут!
– Лёньша, я тут покумекал и думаю, что Квач не только за мной гнался. Похоже, все дело в кругловском «дипломате»… – сказал Федор.
– С чего ты взял? – насторожился Леонид.
– Смотри: они пришли с оружием и сразу же начали стрелять. Если бы им нужен был сам Круглов, то они бы постарались взять его живым. Значит, им был нужен не столько он, сколько то, что у него было. А у него с собой был только его чемодан, с которым он не расставался, и в нем, как он сказал, были деньги и какие-то счета… А если это не его деньги? И их хозяин послал за ними?
– Вполне возможно… – согласился Леонид. – Но тогда это тем более означает, что если через тебя будут искать эти деньги, то домой тебе нельзя…
Сказав это, Леонид вдруг подумал и о другом последствии их расставания – они ведь с Есенией останутся один на один с предположить можно чьим агентом, в чужой стране, и не будет никого рядом, кто бы мог им помочь, если что… Леониду от этой мысли стало не по себе. Он подавленно замолчал.
А Федор ответил ему так, что внес еще большую тревогу в мысли Леонида:
– Это означает, что за нами пойдет охота со всех сторон – и от Квача с его дружками, и от милиции, – сказал он. – Смотри: был убит подполковник ФСБ, находящийся «при исполнении», да еще после его убийства исчезло два человека – Есения с Филиппом, а поскольку они кадры ценные, то их уже будут искать на всех уровнях, и МВД, и ФСБ. Так что ничего не попишешь, придется вам всяко уходить за границу, а я здесь как-нибудь выкручусь. Я давно подумывал вернуться на дедову пасеку, там меня никто никогда не найдет…
– Кстати, а куда это ты ходил? – спросил Леонид, вспомнив, что не узнал, где Федор пробыл почти пять часов и вернулся уже в полной темноте, когда и дед, и Есения уже начали нервничать.
– Да смотрел я эту узкоколеечку… – ответил Федор. – Так и не понял, откуда она и куда идет. Видимо, все ж таки придется на дедовом снегоходе добираться в Абакан к Филиппу.
– Слушай, Федор, я думаю, что нужно позвонить Сереге. Если ты с нами не поедешь, то боюсь, что мне одному с ситуацией будет не справиться…
– Ты про что? – не понял Федор.
– Да не нравится мне этот Филипп, совсем не нравится… Как бы нам от него по пути оторваться? Ведь неизвестно, куда он нас так настойчиво зазывает… Я вот что думаю, надо его в Абакане выспросить о планах. Рассказать ему о сыне, попросить где-нибудь, уже за границей, пересечься с нашим другом, который привезет нам Лёню. А, как ты считаешь?
– Так он тебе о своих планах и доложится! – усмехнулся Федор.
– А мы можем сказать, например, что без сына никуда не поедем, – предложил Леонид. – И если он на наше требование согласится, то должен же он будет где-то назначить нам встречу с Серегой. А тот что-нибудь обязательно придумает, он у нас – голова, и связи у него – будь здоров! Если мы объегорим Филиппа, то сможем уехать, куда захотим.
– А кто вам это все оплатит? Он же берет на себя расходы по переходу через границу, – спросил Федор.
– Прости, Федор, я тебе не сказал, – придвинувшись к нему ближе, прошептал Леонид. – У меня есть с собой свои деньги, да и в «дипломате», судя по весу, сумма тоже не малая… Надо, кстати, как дед куда-нибудь уйдет, полюбопытствовать, что же там внутри.
– Интересно, а как ты эту сумму собираешься провезти через границу?
– Часть провезу официально, а часть, видимо, придется спрятать…
– Китайцы тебе не дураки… – усмехнулся Федор. – Хотя среди «челноков» и может прокатить. Ладно, давай спать, утро вечера – мудренее…
– Спокойной ночи, – вздохнул Леонид и нехотя повернулся на бок.
Он еще долго слушал, как в темноте разливались рулады храпа Григория Тарасовича, к которому прибавилось мерное посапывание уставшего за день Федора, и все думал, думал, что же он будет делать… Как только Федор их покинет, все ляжет на его, Леонида, плечи. Поддержки ждать будет неоткуда, а способностями он обладал только в своем, бухгалтерском деле – героя Стивена Сигала или Брюса Виллиса из него никогда не получится. С этой прискорбной мыслью он и уснул.
Глава девятая
После того, как дворника Кондратюка всю ночь «раскручивали», выяснилась масса новых деталей, связанных с таким безобидным на вид ученым секретарем. И совсем не «Дети Сварога» вызыывали сейчас негодование Визорина, этой вонючей организацией он займется потом, самое поганое было то, что Кондратюк оказался резидентом чьей-то разведки, а, судя по тому, что стажировался он в Канаде, можно было предположить, на кого он работает. То, как он умело скрылся с места происшествия, говорило о его немалой опытности, а ведь был же когда-то, судя по характеристике, тихим киевским пареньком…
Накануне Кондратюка чуть не перехватили, соседка заметила, как он входил в свою квартиру на Воронина, но пока милиция звонилась, а потом взламывала дверь, он смог каким-то образом уйти через окно, причем, что удивительно, с четвертого этажа, и опять исчезнуть в неизвестном направлении.
Да, за столько лет пребывания в институте такой кадр, наверное, мог переправить на Запад немало важных научных секретов. Из разговора с директором Института репродуктивной генетики Вахрушевым выяснилось, что именно Кондратюк был инициатором и организатором проведения конференции по трансплантологии, значит, зачем-то ему это понадобилось. И скорее всего, он не случайно оказался рядом с Кругловым, когда на того напали, а потом вместе со своим сообщником вывез из института его «дипломат», а может, и Вербицкую тоже, следы которой до сих пор нигде не были найдены. Ее исчезновение очень встревожило Москву, и это еще мягко сказано. Сюда уже прилетела правительственная комиссия, а Визорину было дано недвусмысленное распоряжение с самого верха, в контексте которого прозвучало, что если не удастся получить Вербицкую живой, то лучше ей тогда и не жить вообще, так же как и тем, кто ее упустит… Наверху уже не сомневались, что ее будут пытаться вывезти за границу, поскольку она обладала настолько ценными сведениями, что любая информированная об этом иностранная разведка сделает все, чтобы ее заполучить. Были предприняты всевозможные меры, чтобы это предотвратить: фотографии Кондратюка и Вербицкой были срочно размножены и переданы по электронной почте во все аэропорты и на железную дорогу, задействованы дополнительные люди. Пути, по которым беглецы могли предположительно пробираться за границу, сейчас спешно просчитывались. Анализируя ситуацию, Визорин со своими подчиненными остановился на том, что в западном направлении те вряд ли будут уходить – слишком большое расстояние до границы, да и охраняется она не в пример другим. А на Восток они могли идти в трех направлениях – либо в Монголию, либо в Китай, либо на Аляску, хотя туда было дальше всего. На крайний случай были предупреждены сотрудники Красноярска, Владивостока, Петропавловска-Камчатского, Магадана и Благовещенска.
Кроме неприятностей вокруг убийства Круглова и исчезновения Кондратюка и Вербицкой начали всплывать другие, не менее неприятные факты. Недаром говорят – пришла беда, открывай ворота… Оказалось, что с покойным Кругловым все обстояло гораздо хуже – поступили сведения, заставившие по-другому взглянуть на смерть начальника по режиму объекта «Озерный», погибшего якобы при исполнении… И от этих сведений дело распухало на глазах как снежный ком, обрастая новыми и неприятными деталями, показавшими, что у Круглова рыльце в пушку, да еще в каком! Моментально всплыли в новом свете события, происходившие в Озерном: смерть подчиненного Круглова – Николая Первачева, совпавшая с побегом сына Вербицкой, кровавая разборка вокруг рудника…
Утром Визорину доложили, что в кабинете Круглова в Озерном раздался взрыв такой силы, что разворотило полкрыла административного здания, имеются жертвы. Чудом остался жив полковник Сазонов, прибывший на смену Круглову. Спрашивается, кто и что пытался закамуфлировать этим взрывом? А два часа назад поступили сведения, что программист научного комплекса – капитан Евгений Шкирятов – во время работы с базой данных обнаружил по оставленным им неприметным «якорям», что кто-то входил в глобальный компьютер и скопировал с него большой объем информации, связанный с ППРГСН.
Прикинув по времени, Шкирятов вспомнил, что за несколько минут до этого в тот день в компьютерный зал с проверкой спускался сам Круглов, после посещения которого Шкирятов неожиданно уснул, чего с ним никогда не случалось во время работы. Поковырявшись в «электронных мозгах» головного компьютера, Шкирятов нашел запись о выполненной команде по очистке воздуха от постороннего газа, и понял причину своей сонливости.
Копирование информации, взрыв в кабинете, отъезд на конференцию и исчезновение там Вербицкой – все это было этапы тщательно спланированного Кругловым побега из Озерного вместе со сведениями государственной важности. Однако, видимо, он чего-то не учел и погиб от рук неизвестных лиц, личность которых устанавливается. А сведения, которые Круглов вывез с секретного научного комплекса, скорее всего, попали в руки Кондратюка и его сообщника, личность которого тоже выясняется.
Сейчас вообще шерстили всех, кто был так или иначе задействован на конференции. Из аккредитованных представителей прессы опросили почти каждого, не удалось найти только двоих. В редакции «Обновленной Сибири», от которой эти журналисты аккредитовались, про Александра Веселова сообщить ничего не смогли, заявив, что, скорее всего, это был внештатный сотрудник, работающий для газеты на общественных началах. А второй – их сотрудник – Михаил Воронов, отбыл в Иркутск в командировку. Кстати, пустая машина этого самого Воронова была обнаружена недалеко от института. То ли она была брошена, то ли оставлена специально… Коллеги Визорина в Иркутске ищут Воронова, обещая доставить его в Новосибирск ближайшим рейсом. Нельзя было упускать ни малейшей зацепки в этом деле, иначе у самого голова полетит, а до пенсии оставалось так мало…
* * *
Бурого мутило. Рита заставила его выпить полстакана водки и лечь в постель, но это не облегчило его мук. Он давно так не напивался…
Глядя на перекошенное от похмелья лицо мужа, Рита с тревогой думала о том, что же у него происходит, если он так сорвался.
Обычно Бурый не посвящал ее в свои дела, и ей приходилось о многом только догадываться. Но сейчас она хотела знать наверняка, что у него стряслось, отчего он в последние дни ходит сам не свой, и даже впервые в жизни намедни гаркнул на нее.
Она подумала о Валере, который продолжал кимарить в кухне. Можно было попытаться взять его сейчас, обессиленного и ничего не соображающего и, используя орехово-гастрономический подход, прижать к стенке и «расколоть», выжав из него все, что он знает. Рита не сомневалась, что это у нее получится, тем более, что Валера почему-то всегда побаивался ее, впрочем, как и многих других… Трусоват был парень, и как этого не видел сам Бурый, она не понимала, но вмешиваться не хотела.
Дождавшись, когда Бурый уснул, Рита вернулась в кухню и, растолкав Валеру, налила ему стакан водки, силой заставив его выпить. Того даже передернуло.
Через полчаса она знала все. Задав с десяток уточняющих вопросов, на которые Валера ответил заплетающимся голосом, она вызвала такси и выпроводила Валеру домой отсыпаться, а сама устало опустилась в кресло, переваривая полученную информацию. Мужа нужно было спасать… Прав Копытин, черт с ними, с деньгами, Витек сейчас должен отойти от всей этой истории, пока на него самого не вышли… «Боже мой! Столько людей погибло! – покачала она головой. – А если, не дай Бог, что-нибудь выплывет…»
Встав, она набрала номер телефона знакомой, у которой муж был наркологом, и попросила, чтобы тот приехал помочь снять ее мужу похмельный синдром, де, у него сегодня важные дела, а он вчера сильно перебрал.
Бурый, которого Рита разбудила через полчаса, глянул в ее печально-укоризненные глаза и, решив, что это ее реакция на его пьяную ночь, почувствовал себя последней сволочью. Поэтому он даже не рыпнулся и стоически перенес все мучительные процедуры, которые над ним проделал приехавший на дом нарколог.
Рита все это время сидела непривычно молча, и только разглядывала мужа с каким-то болезненным вниманием, словно впервые видела его.
Когда врач уехал, Бурый, было, попытался сунуться к ней с извинениями, но она решительно отстранила его, сказав, что ему пора ехать на работу.
– Да черт с ней, с работой! – отмахнулся Бурый, пытаясь притянуть жену к себе.
– Витек, ты сейчас поедешь на работу, – упершись ему в грудь руками, сказала Рита. – Подобьешь все свои дела, а потом вернешься сюда и мы с тобой уедем.
– Куда это? – настороженно нахмурился Бурый.
– Отдыхать… Куда угодно… – Рита спокойно выдержала подозрительный взгляд мужа.
– Милая, но я не могу все бросить! – воскликнул Бурый, отводя от нее глаза. – У меня, блин, дела, бизнес, черт бы его побрал! – он попытался примиряюще улыбнуться: – Ну что с тобой? Чего ты так расстроилась? Перепил разок, с кем не бывает! Обещаю, что больше ты меня в таком виде не увидишь.
– Не увижу, – серьезно кивнула Рита, не ответив на его улыбку, – потому как я тебя тогда просто сама придушу… Моему сыну отец-алкаш не нужен!
– Ну так уж сразу и алкаш… – обиделся Бурый.
– Теряем время! – резко оборвала его Рита. – Давай, собирайся: ты – на работу, я – в турфирму, вперед!
Бурый посмотрел на жену, обескураженный ее непривычной суровостью, и, решив с ней не спорить, пошел в комнату одеваться. В конце концов, Ритуля была права – утром должны были вернуться Козак с Квачом, нужно их будет подробнее порасспросить, как там все было…
Рита, дождавшись отъезда мужа, тоже собралась и поехала в турфирму, через которую они уже не раз летали на отдых в теплые страны.
Бурый, приехав на работу и кивнув улыбнувшейся ему Галюне, прошел в свой кабинет и сразу же набрал номер Козака.
– Ты где? – спросил он, услышав его голос.
– Через десять минут можем быть у офиса, – ответил тот.
– Позвони мне снизу, как подъедете, – приказал Бурый. – Наверх не поднимайтесь – я сам спущусь. Поедешь за мной следом, где-нибудь остановимся, погутарим.
– А что, что-нибудь еще случилось? – напрягся Козак.
– Ничего пока не случилось, – успокоил его Бурый. – И нечего каркать!
– Понял, не буду…
– Галюня! – позвал секретаршу Бурый, нажав кнопку селектора. – Кофе мне, быстро и побольше!
– Сей момент! – тут же отозвалась та. – Коньячку плеснуть?
– Ни в коем случае! – Бурого передернуло. – Принеси лучше аспирину, если есть.
– У нас как в Греции – есть все! – весело объявила Галюня.
«Вот трещотка!» – беззлобно усмехнулся Бурый, потирая рукой ноющий затылок.
Через несколько минут Галюня вошла в кабинет, неся на подносе дымящуюся чашку с кофе и стакан, в котором шипела и брызгалась бешено метавшаяся по воде таблетка аспирина.
– Поправляйтесь! – улыбнулась Галюня, поставив поднос перед Бурым и понимающе окидывая опухшее лицо шефа.
– Спасибо, – вздохнул тот и, взяв стакан, с отвращением влил в себя лекарство.
Когда Козак отзвонился ему снизу, Бурый вышел из кабинета, сказав секретарше на ходу:
– Я ненадолго, через час буду. Всех отсылай к едрене-фене. Да… и закажи к вечеру большой букет красных роз…
– Для Маргариты Ивановны? – уточнила Галюня.
– Любопытная, – усмехнулся Бурый. – Смотри, чтобы нос на базаре не оторвали…
Выйдя на улицу, он нашел взглядом джип Козака и, едва заметно кивнув, сел за руль своего «мерседеса».
Тронувшись с места, он поехал в сторону от центра, на одну неприметную улицу, вдоль которой тянулись кооперативные гаражи. Там можно было остановиться, не привлекая ничьего внимания, и спокойно поговорить.
Прибыв на место, Бурый заглушил мотор и подождал, пока Козак перейдет к нему в машину.
– Здорoво! – протянул ему руку Козак, плюхнувшись рядом на сиденье.
– Здорoво! – отозвался Бурый, глядя перед собой и не отвечая на предложенное рукопожатие. – Ну, рассказывай, что вы там наваляли!
Козак сжал губы, убирая отвергнутую руку в карман, но, сдержавшись, стал подробно излагать ход событий, как он их понимал.
Бурый молча слушал его и наливался глухим раздражением. Даже ему, никогда не участвовавшему непосредственно в подобных разборках, было понятно, что пацаны повели себя, как последние отморозки, за что и поплатились жизнью, и его, Бурого, наказали на деньги, не выполнив задания.
– А как же ты сам остался жив? – спросил он у Козака, бросив на него подозрительный взгляд. – Ну, Квач – понятно, он на улице в машине сидел, а ты-то как от пули ушел, если там такие асы были?
– Задержался в кабинете… Васька пошел к ребятам, я кровь секретарши подтирал, а то она протекла бы в коридор. Я же не думал, что там все так быстро получится. А потом уже поздно было… Все произошло слишком быстро…
– А Ваське поручить пол подтереть ты не мог? – саркастически спросил Бурый. – Может, если бы ты вместо него пошел, так все бы по-другому обернулось, может, и ребята твои не все тогда полегли бы?
– Ты на что намекаешь?! – заиграл желваками Козак. – Что я их под пули подставил, а сам отсиделся?
– Ну примерно так, – зло сощурив глаза в ответ, сказал Бурый. – А ты попробуй, докажи обратное! Ты пошел главным и должен был руководить ходом всей операции, а у тебя сначала твой Васек в секретаршу сдуру палит, а потом остальные прут на рожон, и понятное дело, нарываются на отдачу. Я же говорил вам: не на лоха идете, мать вашу, а на профессионала! Неужели нельзя было тихо выйти на Круглова, сообразить, что к чему, а уже потом стрельбу поднимать?! Зачем мы вообще вам фээсбэшные удостоверения выправляли? Покрасоваться? Нет, не для этого, а чтобы вы могли пройти тихо и без шума там, где другие не пройдут, а вы что устроили?! Шмон на всю Сибирь!
– Ты мне морали не читай! – вскипел вдруг Козак, ощерившись, а потом тише, сквозь зубы, добавил: – Тебя там не было, а что получилось – теперь не исправишь. Это мои люди погибли, а не твои, и мне еще их семьям что-то объяснять надо будет. Так что, давай, договоримся так – ты рассчитываешься с нами, и полюбовно разбегаемся в разные стороны!
– Рассчитываюсь?! – тоже взорвался Бурый. – Да ты вообще ох…ел!!! За что я буду с тобой рассчитываться?! Ты дело сделал?! Где мои деньги, за которыми ты ездил? Да это ты мне еще должен, понял! И верни то, что тебе Валерка в Новосибирске дал, у тебя не было там расходов!
– А кто мне расходы возместит за лобовое, которое какой-то придурок высадил, да еще Квача чуть не замочил? – Козак вроде как даже заскучал, задавая этот вопрос нарочито спокойным голосом. – А колесо простреленное кто оплатит? Оно тоже не копейку стоит, да и хорошо, что я успел его поменять до прибытия ментов, а то… Короче, Бурый, давай, не будем кипятиться, а разойдемся по-хорошему. Согласен, не выполнили мы твоего задания, но мы старались, видит Бог. Ребята, вон, жизни лишились. Так что, давай, договоримся: то, что Валерка мне передал – я у себя оставлю, и мы в расчете…
Бурый хотел послать Козака с его «давай, договоримся», но в этот момент у него в кармане запищал радиотелефон. Бурый раздраженно выхватил его, собираясь отключить, но, увидев высветившийся номер, поднес трубку к уху:
– Да, Котов, что тебе? Я сейчас очень занят.
– А я тебя надолго не задержу, – услышал он заплетающийся голос начальника золотодобычи.
– Ты что, пьяный? – Бурый поморщился. – Перезвони, когда протрезвеешь!
– Когда это еще будет! Так что ты трубочку не бросай, как бы хуже не было!
– Ты мне угрожаешь?! – Бурый оторопел.
– Пока нет, просто хочу с тобой поговорить, – ответил Котов, тщательно выговаривая слова.
– Ну, слушаю тебя, – устало произнес Бурый. – Только давай по-быстрому!
– У меня проблемы, Виктор!
– А у кого их нет? – с раздражением перебил его Бурый, не желая сейчас выслушивать о чужих бедах.
– А в моих проблемах виноват ты! – вдруг зло выпалил Котов.
– Здрастьте! Это с какой стати? – удивился тот.
– А с такой! Из-за того, что там твои архаровцы натворили… сам знаешь где, меня теперь снимают с работы. Меня: ветерана труда, орденоносца! Причем, дай Бог, чтобы просто сняли, а то ведь следствие еще идет…
– Ну и что ты от меня хочешь? Чтобы я тебя к себе на работу взял? – с усмешкой спросил Бурый. – Так мне молодые нужны, а тебе, извини, в тираж пора. Без своей должности ты мне неинтересен.
– Во-во, я так и думал! – со злостью прошипел Котов. – Все люди – суки, добра никогда не помнят! А мало я тебе помогал?! Теперь меня выкинут на пенсию, как жить буду?!
– Да ты из себя казанскую сироту-то не строй! – разозлился в свою очередь Бурый. – Ты только от меня одного столько поимел, что можешь припеваючи жить на шикарной вилле где-нибудь в Италии.
– Ну, на виллу у меня, может, и хватит, а вот, чтобы жить на ней припеваючи – капиталец нужен. Может, подсобишь будущему пенсионеру по старой дружбе, как говорится, на посошок?
– Да откуда? – усмехнулся Бурый. – У меня у самого сейчас крутой прогар везде…
– Ну, тогда смотри… – недобро сказал Котов. – Не хочешь подсобить, так и мне незачем тебя особо выгораживать…
– Где это ты меня выгораживать собрался? – насторожился Бурый.
– Ну как же… – изобразил удивление Котов. – Я ведь могу намекнуть кое-кому от кого та «комиссия» прилетала, да и первые трупы, похоже, из твоей же обоймы…
Бурый подобрался и вкрадчиво заметил:
– Если ты меня сдашь, так и сам же на соседние нары присядешь…
– А нар у тебя в этом деле не предвидится, – возразил с усмешкой Котов. – Вышачок… как пить дать, вышачок тебе припаяют. А за меня ты не беспокойся – я человек аккуратный, сдам тебя так, что ни одна сволочь не догадается, откуда ветер дует, даже ты…
– Ну, во-первых, вышачки у нас сейчас отменены, а во-вторых, если бы и приводились в исполнение, то это не такое быстрое дело, – сказал Бурый. – Так что времени у меня хватило бы подсуетиться, чтобы и ты «присел» со мной рядом… – потом, уже приняв решение, он сменил тон и посетовал, вроде как с укоризной: – Но что-то у нас с тобой, Котов, разговор нехороший получается. Мы с тобой старые знакомые и обижать друг друга нам не к лицу…
– Вот это правильно – и не обижай! – обрадовался Котов.
– Ну и сколько же ты хочешь? – устало спросил Бурый.
– Да всего ничего: один ма-а-аленький, зелененький лимончик… – ответил Котов и засмеялся: – Люблю недоспелые цитрусовые.
– От целого, да еще зеленого тебя может и пропоносить, – заметил Бурый, внутренне закипая.
– Ничего, у меня желудок крепкий, выдержит! – заржал Котов.
– А мне негде тебе целый лимон взять, – сказал Бурый. – Давай, хотя бы напополам его разрежем и сахарком присыпем.
– А что за сахарок будет? – заинтересованно спросил Котов.
– Моя тачка… Перекрасишь в белый цвет, чем тебе не рафинад?
– А сам на чем ездить будешь? Неудобно как-то без колес тебя оставлять, – сделал вид, что застеснялся Котов.
Читать бесплатно другие книги:
