Операция «КЛОНдайк» Самухина Неонилла
– Я и объясняю: Федор завыл, а потом исчез, – моргая мокрыми ресницами, пытался втолковать ей Леонид, и сам чувствовал, насколько это бредово звучит.
– А чего он завыл-то? – продолжала недоумевать Есения.
– Не знаю я, может, холодно ему стало, мы же отлить пошли… – растерянно сказал Леонид и, бросив виновато-смущенный взгляд на Есению, поднялся с пола и потянул ее за собой к лавке.
– Ты-то как себя чувствуешь? – спросил он, сев рядом с ней и беря ее за руку.
Есения, улыбнувшись, ответила:
– Да ничего, вот только немного отдохну, и все будет в порядке. Тело болит, очень хочется лечь.
В этот момент дверь вдруг резко распахнулась, и в зимовье вошел Федор в сопровождении повизгивающего Буяна.
Леонид от неожиданности подпрыгнул на лавке и замер, почему-то поджав под себя ноги, будто бабка, завидевшая мышь.
А Федор не спеша стряхнул снег с валенок и тулупа и, сняв шапку, посмотрел по очереди на Есению и Леонида.
– С детства, говоришь, обучен… – хмыкнул он, насмешливо глянув на Леонида, и снял тулуп. – Дунул ты обратно знатно! Ажно не поспеть за тобой было!
– А ты сам чего!.. – вскинулся на него Леонид. – Предупреждать нужно! Ведьмак окаянный! У меня душа в пятки ушла!
– Это ничего, там ее самое место, родина, – добродушно успокоил его Федор, садясь на лавку.
– Ну да… – насмешливо согласился Леонид. – Родина трусов…
– Трусость тут ни при чем, в своем доме не только прячутся, но и обороняются, – не согласился Федор, поправляя поленья в печке. – А пята, Лёньша, это дом Души, и чем длиннее пята у человека, тем дольше срок его жизни. Повитухи раньше перво-наперво пятки у младенцев смотрели: коли короткая пятка – значит, не жилец, уйдет с этого мира, коли длинная – жить долго будет. А вот у беса, например, – «чужого» – вообще пяты нет, потому как пята его укоренена в другом, чуждом человеку, мире.
Леонид молча слушал Федора. У него вдруг в памяти всплыла история, которую рассказывала его прабабка. В ее деревне жил парень, у которого было «большое хозяйство», то самое, от которого дети бывают. Так вот, никто из баб с этим парнем жить не мог – рвал он их нутро, можно сказать, в клочья. А, с другой стороны, и ему было не сладко – ведь хочется человеку и женой обзавестись, и детками, а какие тут детки, когда бабы себя с ним жучками на палочке чувствуют… В общем, не светила ему ни счастливая семейная, ни половая жизнь. Запил парень, пропадать начал. Тогда собрались старики в деревне и стали думу гадать: что же делать с бедолагой, где ему найти подходящую деву?… А тут на сход вдруг приполз дряхлый дедок, про которого и думать-то все забыли – считали, что он уже давно истлел, а он, оказывается, еще небушко коптил и помирать пока вовсе не собирался. Вот он и подсказал: «Ищите, – говорит, – девку с толстыми пятками, она нашему Авдею „по глубине“ в аккурат подходящей будет!». Услышав сей совет, может, кто из стариков про себя и усмехнулся, да вслух ничего не возразил. И решил сход последовать дедову совету, потому как уже не знали, что и делать – парень-то совсем доходил… И вот, через какое-то время обнаружили их посланцы в дальнем селе одну толстопятую деваху – пятки у нее были здоровенные, словно воздухом качанные. Сосватали ее без промедления. И что вы думаете? И правда, все у нее оказалось, как говорится: «размер в размер» деревенскому страдальцу! Прожили они с ним долгую ладную жизнь, троих деток вырастили. Вот тебе и пятки…
Историю Леонид вспомнить-то вспомнил, но промолчал, потому как стеснялся при Есении рассуждать на такие интимные темы.
А Есения в это время удивленно слушала Федора, рассказывающего о роли пяты в жизни человека.
– Надо же! – воскликнула она, недоверчиво переводя взгляд с Федора на Леонида. – Я даже не знала, что пятка такое важное место для нас… Так, значит, когда только что родившийся ребенок не кричит и его обычно шлепают по пяткам, это вроде как его пытаются «втащить» сюда из другого мира? А медицина это объясняет по-другому.
– А ты послушай химиков или физиков, они тебе тоже найдут свое объяснение этому явлению, – сказал, усмехнувшись, Федор, садясь на лавку у стены напротив. – Мало ли кто как описывает, суть от этого не меняется. Есть вещи само собой разумеющиеся, то есть которые разумеются без тебя, без разума.
– А что же тогда, по-вашему, разум? – спросила Есения.
Леонид тоже с интересом ждал, что скажет Федор. Для него это был уже не первый урок по офенской философии, которой Федор, правда, не учил, а только рассказывал о ней.
– Разум – это способность ума познавать мир, изучать познанное, делать из этого выводы и принимать решения о действиях. И все это в образах, – ответил Федор и, увидев, что Леонид с Есенией не очень понимают, о чем он говорит, сказал: – Ладно, как-нибудь расскажу поподробнее. А зато застава у нас теперь, братцы, что надо! Вряд ли кто к нам незаметно подберется…
– Что вы имеете в виду? – недоуменно спросила его Есения, не уловив связи с предыдущим разговором.
– А ты глянь за дверь-то, да только не выходи, – предложил ей Федор.
Есения с опаской подошла к двери, потом нерешительно приоткрыла ее, выглянула и тут же захлопнула, испуганно отпрянув от нее.
– Там… – начала она и замолчала, побледнев.
– Что там?… – холодея, спросил ее Леонид.
– Огоньки зеленые… бегают, – ответила Есения.
– Какие еще огоньки? – не понял он.
– Глаза наших сторожей, волков, – ответил за нее Федор.
– Еще не легче! – воскликнул Леонид. – Как же мы теперь отсюда выберемся? Хорошо, что я успел сходить… до ветру.
– Не боись, Лёньша, как призвал, так и отгоню! – усмехнулся Федор.
– Что, опять выть будешь? – содрогнувшись, спросил Леонид.
– Не выть, а вабить… – поправил его тот. – Нет, зачем, айкать буду…
– Это как же? «Ай, мои волчатушки, ай, мои хорошие, не ешьте нас, мы невкусные!» Так что ли? – недоверчиво спросил его Леонид.
Бросив на него из-под кустистых бровей насмешливый взгляд, Федор ответил:
– Вот завтра и послушаешь, а сейчас надо бы перекусить и на ночь пристраиваться.
– Перекусить, это дело! – согласился Леонид, почувствовав зверский аппетит после всех треволнений, пережитых за день, и потер руки в предвкушении.
В зимовье раздался смех Есении.
– Узнаю друга Васю… Господи! Прошло столько лет, а вы все тот же! Совершенно не изменились, – сказала она, с иронией глядя на Леонида.
– Постоянство в моем характере, – шутливо ответил Леонид и, вдруг посерьезнев, внимательно посмотрел ей в глаза.
Она перестала смеяться и тоже остановила на нем свой долгий и такой незабываемый взгляд.
В воздухе повисла напряженная тишина, которую нарушил Федор, начав греметь посудой у печки.
Сварив макароны и заправив их говяжьей тушенкой, они поужинали, завершив трапезу крепко заваренным чаем с сухарями.
После ужина Федор, поднявшись из-за стола, подошел к печке, чтобы подбросить в нее еще дров. А Есения начала собирать грязную посуду и нерешительно остановилась с ней в руках, не зная, куда ее поставить.
Заметив это, Федор нашел какую-то большую миску и, смахнув рукой накопившуюся на дне пыль, налил в нее остававшуюся в чайнике горячую воду.
– Вот, можешь помыть этим, – поставив миску на лавку в углу у печки, Федор протянул Есении непонятно откуда взявшийся у него обмылок хозяйственного мыла.
Кивнув, она принялась мыть посуду.
Леонид, несколько разомлевший после еды, наблюдал, как ее влажные руки гладящими движениями обмывают и протирают алюминиевые кружки и миски-ложки, и у него в душе шевельнулась ревность к этим предметам. Ему захотелось стать вот такой же глиняной миской, даже пусть с отбитыми краями, лишь бы Есения вот так же бережно прикасалась к нему. Удивившись пришедшей к нему в голову такой странной идее, Леонид подумал, что для того, чтобы она к нему прикасалась, совсем не нужно становиться миской, достаточно того, что он мужчина… Кстати, а как они здесь разместятся на ночлег?…
Федор, словно услышав его незаданный вслух вопрос, неожиданно сказал:
– Вы ложитесь на лежанку, чтобы не замерзнуть с непривычки. Она уже горячая, ну, а я тут посплю, не люблю жару.
Встряхнув свой тулуп, он бросил его на топчан и улегся на него, прикрывшись сверху ватником.
– Лёньша, соберетесь ложиться, лампу задуй, – сказал он и отвернулся к стене.
Леонида с Есенией уговаривать не пришлось. После снегоходной поездки по тайге, покрыв, как показалось Леониду, расстояние впол-Сибири, они чувствовали себя одинаково выдохшимися. Есения вытерла руки после мытья посуды, подошла к лежанке и, сняв валенки, молча легла ближе к стене, тут же завернувшись в свой тулуп.
Леонид, встав из-за стола и задув лампу, на ощупь нашел в темноте лежанку и лег с краю, почувствовав, как его обдало жаром, когда он ненароком коснулся Есении. Он вспомнил, как он лежал с ней рядом в Юрмале в их первую и единственную ночь… Сейчас это тоже была их первая ночь после долгой разлуки.
Леонид, потянувшись к Есении, нащупал ее руку и крепко сжал в своей ладони. Есения нерешительно придвинулась к нему. Через мгновение она уже лежала, уткнувшись носом Леониду в шею, а ее ресницы, вздрагивая от волнения, щекотали его кожу.
«Как тогда!..» – пронеслось в голове у Леонида, и он притянул ее к себе крепче, жалея, что рядом находится Федор, а сами они застряли где-то посреди тайги, в непонятном месте и с непонятным будущим.
Поглаживая плечо Есении, Леонид чувствовал необычайный покой, словно к нему вернулась долго отсутствующая часть его души, и мир, наконец, приобрел свою целостность. Так и уснули они, тесно прижавшись друг к другу и ощущая окутывающее их тепло.
Глава седьмая
Квач, предусмотрительно отъехавший за угол соседнего дома, как только во дворе появились милицейские машины, в буквальном смысле дергался на сиденье. Нервно оглядываясь, он не знал, что делать: ждать Козака или валить отсюда, пока самого не захомутали? Этот мучительный выбор усугублялся еще и тем, что когда он нервничал, ему всегда безумно хотелось «отлить», а где тут посреди города отольешь! Вскоре он уже ерзал на сиденье, как глистатый кот, а еще через полчаса ему стало совсем невмоготу. Он уже, было, решился приоткрыть дверцу и незаметно помочиться под машину, когда увидел бомжа, который тащил перед грудью рваный пакет, полный пустых пивных бутылок.
Из последних сил сдерживая в себе рвущийся наружу поток, Квач выскочил из машины, выхватил у оторопевшего бомжа одну бутылку и, сунув ему чуть ли не в лицо десять баксов, первыми попавшиеся в кармане под нетерпеливую руку, забрался обратно в машину. Там он рванул молнию на брюках и с почти оргастическим стоном пустил тугую струю в бутылку, взбивая в ней пену не хуже пивной.
Посидев после этого в блаженстве несколько секунд, Квач застегнулся и, открыв дверцу, выставил бутылку из машины. К ней тут же метнулся бомж.
«Десяти баксов ему мало! Пойти отобрать, что ли?… – с неприязнью подумал Квач, наблюдая, как бомж торопливо сливает на газон содержимое бутылки и запихивает ее к себе в пакет. – Где же Козак, мать его, запропал?!.»
* * *
А Козак в этот момент, задыхаясь и забыв обо всем на свете, напряженно двигался, глядя снизу на Женю, которая извивалась на нем в страстных движениях, и одновременно испытывал безграничное удивление от фантастичности сложившейся ситуации.
– Мо-о-ой!!! – вдруг выкрикнула Женя, стремительно откидываясь назад и резко выгибаясь, отчего ее острые груди прочертили сосками перед лицом Козака темную дугу.
Почувствовав, как заколыхавшиеся внутри нее волны накатывают и на него, Козак выплеснул в глубину бьющегося в оргазме Жениного тела все, что накопилось в нем за последние дни непроизвольного воздержания.
Послевкусие было неожиданным. Обычно Козак реагировал на близость, как на приятное и полезное для здоровья занятие, и после этого прощался с женщинами без особых чувств, ощущая лишь что-то похожее на сытое удовлетворение. Тут же его просто накрыло! Прижимая к себе упавшее на него сверху обессиленное тело Жени, он ощущал непривычный для него прилив нежности. Такого ему переживать еще не приходилось.
«А ведь это она меня оттрахала! – с восхищением подумал он. – Ни хрена себе!..»
– Что ты натворил? – уткнувшись лицом ему в грудь, спросила Женя.
– А что, в тебя нельзя было кончать? – всполошился Козак.
– Я не об этом! Почему тебя ищут? – она подняла лицо.
– Ищут не меня, если ты помнишь, а твоего соседа… – ответил Козак, с облегчением целуя ее в глаза, вокруг которых уже залегли характерные после близости темные тени.
– А как ты тогда оказался на нашем балконе и зачем?
– Давно мечтал познакомиться… Надо же было как-то тебя удивить, малыш!
– Не называй меня так!
– Почему? – удивился Козак и погладил ее по спине.
– Потому что я – девушка, а не мальчик… Или ты педофил?
– Скажешь тоже! – обиделся он. – Да и ты, кстати, как я понял, уже давно не девушка…
– Фу, как грубо! – поморщилась Женя и скатилась с Козака на тахту.
– Чего же тут грубого! У тебя классная квалификация! Понимаешь, как завести мужика!
– Ну, знаешь!.. – воскликнула Женя, приподнимаясь на локте и сердито глядя на него. – То, что я ответила на твой порыв, еще не значит, что можно меня так оскорблять! Сказал бы лучше спасибо, что я тебя не сдала!
– Ну не злись! – Козак повалил Женю обратно на тахту и, нависнув над девушкой, прижался к ней бедрами. – Мне правда понравилось! Видишь, я, кажется, опять тебя хочу…
– Не вижу, а чувствую, и меня это радует, – рассмеялась Женя, тоже потянувшись к нему навстречу.
– Жаль, но мне уже нужно идти… Меня ждут! – с сожалением отодвигаясь от нее, сказал Козак.
Женя мгновенно вскочила с тахты и, раскинув руки, словно белая птица, загородила выход:
– Я никуда тебя не отпущу!
– Здрасьте! Как это? – усмехнулся Козак.
Она метнулась к окну и, отдернув штору, посмотрела во двор, где в свете фонарей толпились люди.
– Там тебя, действительно, ждут! Не считай меня за дурочку, ты же скрываешься…
– И что? – спросил Козак, натягивая на себя одежду.
– А то, что я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось!
– Вот за это тебе спасибо… – посмотрев на Женю, сказал Козак и, не выдержав ее горестного взгляда, подошел к ней и крепко обнял.
– Я провожу тебя, – утыкаясь ему в шею, прошептала она.
– Это ни к чему! – отказался он.
Но она даже слушать его не захотела:
– Я сказала, что провожу тебя, значит, так и будет!
– Куда же ты меня проводишь, птаха? – улыбнулся он.
– Хотя бы выведу из дома… – она освободилась из его рук и стала быстро одеваться. – Пойдем!
«А, может, она и права, – подумал Козак, вглядываясь в пространство двора. – Выйдем с ней вместе, это вызовет меньше подозрения. Куда же Квач усвистал?…»
Через несколько минут они с Женей, одетой в модную короткую дубленку и высокие сапожки, уже выходили из подъезда.
Стоявшие у машин милиционеры повернули к ним настороженно-хмурые лица. Среди них были и те двое, что заходили к Жене. Женя приветливо улыбнулась молодому из них, заставив его смущенно отвести глаза. Проходя мимо, Козак покосился на него и уловил его провожающий завистливый взгляд. Он был прав: завидовать, и правда, было чему – такой пылкой любовницы, как Женя, у Козака еще не было.
Проходя через двор, Козак бросил внимательный взгляд вокруг – ни Квача, ни Вероникиной машины нигде видно не было.
«Бросил, значит… – недобро сжав губы, подумал он. – Ну смотри теперь…»
* * *
Квач, отчаявшийся дождаться Козака, решил пойти посмотреть, что происходит у дома, в котором «застрял» его напарник. Он поправил шарф, чтобы тот как можно выше прикрывал его избитое лицо и, закрыв машину, двинулся к арке, ведущей в злополучный двор.
Милицейские машины по-прежнему стояли у подъезда, и вокруг них толпился народ и несколько ментов.
«Куда он подевался? Если бы его поймали, то уже за это время давно бы вывели…»
Квач оглядел окна. Дом выглядел совершенно буднично. Вдруг хлопнула дверь подъезда и оттуда вышел Козак собственной персоной под руку с какой-то незнакомой длинноногой кралей.
«Во дает! Где это он ее подцепил?!» – обалдел Квач, глядя, как «сладкая парочка», проходя мимо ментов, чуть ли не раскланивается с ними.
Квач отступил за угол и, дождавшись, когда Козак с девицей выйдут из арки, тихо сказал им в спину:
– Ваши документы…
Реакция последовала незамедлительно. У Квача брызнули искры из глаз, когда Козак, откинув девушку в сторону, мгновенно оказался рядом с ним и оприходовал его по лбу чем-то тяжелым, похоже, пистолетом.
– Ой, бля-я… – простонал Квач, хватаясь за голову и оседая в грязный снег.
Козак, разглядевший, что он припечатал не охотившегося за ним мента, а своего же напарника, от неожиданности отступил назад и вдруг расхохотался – бедному Квачу в последнее время не везло, видимо, судьба у него теперь такая – ходить с черно-синей рожей.
Глядя на возившегося на земле Квача, Козак подал руку разъяренной Жене, тоже упавшей в снег от его толчка.
– Совсем с ума сошел?! – накинулась она на него. – Хорошо еще, что я упала в чистый сугроб, а то сейчас бы отправила тебя с моей дубленкой в химчистку.
– Тихо! Не злись! – попросил он, обтряхивая с нее снег. – Сама же слышала, что этот му… чудак сказал. Ума палата!
Он помог подняться Квачу, который встал, держась за голову и покачиваясь.
– Где машина? – спросил его Козак.
Тот мотнул головой за угол.
– Ну все, Женя… Спасибо тебе большое… за все, я поехал, – сказал Козак, заглядывая ей в глаза. – Я тебе обязательно позвоню…
– Как же ты позвонишь, если номера моего не знаешь! – усмехнулась она и вдруг порывисто прижалась к нему. – Позвони мне, пожалуйста! У меня легкий телефон… – и она принялась нашептывать ему на ухо телефонный номер вперемешку с какими-то сумасшедшими словами о том, что она его никогда не забудет, будет вечно ждать и тому подобное.
Совершенно разомлевший от этого девичьего лепета Козак припал к ее подрагивающим губам, но потом взял себя в руки и отстранился. Погладив на прощание плечи девушки, он подхватил Квача под руку и поволок его в сторону, где стояла их машина.
– Кто это? – спросил его Квач, оглядываясь.
Женя все еще стояла возле арки и смотрела им вслед.
– Не твое дело! – оборвал его Козак. – Ты почему уехал?
– А что, нужно было рядом с ментами все это время сидеть? – огрызнулся Квач. – С моим-то сейчас фейсом…
– Да, фейс у тебя что надо! – хмыкнул Козак, подходя к машине и открывая дверцу.
– Ну и куда сейчас? – пробурчал Квач, с гримасой забираясь в машину.
– Поедем по второму адресу, искать твоего Федора. А здесь ловить нам нечего. Тутошний корешок под таким колпаком, что будет полным идиотом, если сунется сюда… А на идиота он не похож…
Козак завел уже остывший двигатель, подождал немного, пока он прогреется, и медленно тронул машину с места, выезжая за дорогу.
В Бердске, куда они, поплутав, добрались за час, их ждало еще одно разочарование. В доме, в котором по полученной информации жил Федор, было темно – ни одного огонечка, и лишь невидимая злобная собака бесновалась на цепи за забором, оживляя своим лаем черное безлюдное пространство.
Они дважды проехали мимо дома, но не заметили в нем никакого движения, хотя… там могли и затаиться… Однако проверить это незаметно при таком непрекращающемся лае было невозможно, разве что только застрелив собаку, но это значит переполошить всех соседей. А торчать посреди пустынной улицы и ждать в машине, пока появится Федор, тоже было глупо. Да и появится ли он – неизвестно…
Козак в порыве злости нажал на газ и, пройдясь по улице юзом, рванул в сторону шоссе.
Неожиданно раздался звонок спутникового телефона, лежащего на заднем сиденье, – Козак бросил его туда, когда уходил в дом Кондратюка.
– Послушай! – приказал он Квачу.
Тот перегнулся через сиденье и, нащупав телефон, поднес его к уху:
– Але… – и протянул трубку Козаку. – Это тебя…
Козак притормозил у обочины и взял у него трубку:
– Слушаю!
– Ну что там у вас? – раздался недовольный голос Бурого.
– Пока ничего! – коротко ответил Козак. – По адресам, где эти двое прописаны, пусто.
– Какие у них адреса? Диктуй!
Козак с расстановкой зачитал ему адреса и фамилии тех, кого они искали, не понимая, зачем это Бурому в Красноярске.
– Ищите дальше! – зло бросил Бурый и отключился.
– Ищите… – пробурчал Козак. – Ветра в поле, иголку в стоге сена, черную кошку в темной комнате, дырку от бублика…
– Ты чего? – уставился на него Квач.
– Ничего… – раздраженно проворчал тот, сосредотачиваясь на темной дороге.
Радостное возбуждение, до сих пор пробегавшее по его телу после неожиданной близости с Женей, бесследно улетучилось, сменившись усталостью и апатией.
– Теперь куда? – спросил его Квач.
– В «Корвет». Валера должен подъехать…
Всю обратную дорогу они молчали.
Подъехав с задней стороны к «Корвету», Козак трижды посигналил. Выглянувший из калитки охранник тут же распахнул ворота, впуская машину в тесный двор, где в углу Козак увидел свой, уже обновленный, джип.
«Быстро „наш муженек“ сработал…» – довольно подумал он.
Выйдя из машины, он поднялся по посыпанным песком обледеневшим ступенькам и сразу же столкнулся в коридоре с Вероникой.
– Валера приезжал? – спросил он.
– Кто? А… Да, приезжал, деньги тебе оставил, – Вероника посмотрела в глаза Козаку и вдруг побледнела.
– Ты чего? – насторожился он.
– Где это ты уже успел?… – ревниво сощурившись, спросила та.
– Ты про что? – обнимая Веронику за талию и увлекая за собой в сторону ее кабинета, спросил он, уже догадываясь, что та имеет в виду.
– Сам знаешь про что… – Вероника обиженно задышала. – У тебя такие глаза только после бабы бывают…
– Какие такие? – усмехнулся Козак, и у него что-то внутри сладко сжалось от воспоминаний Жениных объятий.
– Такие… шальные…
– Слушай, Ника, а ведь тут где-то рядом твой муж, – намекнул он. – Что это ты мне допрос устраиваешь? Мы же с тобой уже давно только друзья…
– Друзья! – фыркнула Вероника и вдруг торжественно и с выражением процитировала: – «Когда прекраснобедрая, томимая любовью, сама пришла к мужчине, то он пойдет в ад, убитый ее вздохами, если не насладится ею»…
Козак, оторопев, остановился:
– Это еще что?
– Это из «Шукасуптати», семидесяти рассказов попугая… индийский эрос, – ответила Вероника, с гордостью посмотрев на него. – И я полностью согласна с этими древними словами…
– Прекраснобедрая… томимая любовью… Нужно запомнить… Это ты о себе что ли? – не выдержав, он расхохотался.
Вероника оскорбленно пихнула его в бок локтем:
– Чем это тебе мои бедра уже не нравятся?!
– Да нравятся, нравятся, успокойся! – продолжал смеяться Козак, уворачиваясь от ее разящей руки. – Однако меня еще ни разу не соблазняли, цитируя такие мудреные изречения!
– Конечно! Твои мокрощелки, небось, молча отклячивают перед тобой жопку и расставляют ножки, – презрительно скривила губы Вероника.
– Фу!.. Чего это тебя из индийского эроса в русский фольклор кидает? – осуждающе покачав головой, спросил Козак. – Зачем же так о прекрасном? Чувствуется в тебе, Вероника, некая неудовлетворенность жизнью…
– Зато ты, похоже, очень удовлетворен кем-то! – гнула та свою линию, открывая перед ним дверь в кабинет. – Даже припахивает от тебя, как от кошака после… Хоть бы поделился немножко своей удовлетворенностью, жадина!
Она вроде и шутила, но Козак, заглянув ей в глаза, вдруг увидел в них такую женскую тоску и томление, что ему стало безумно жалко ее. Понимая, что совершает большую глупость, он шагнул к ней, и крепко обхватив ее за ягодицы, притиснул к себе, целуя в давно забытые губы.
«Останусь с ней на ночь, а там, либо ишак сдохнет, либо султан помрет…» – пронеслось у него в голове. Огонь, ненароком зажжённый Женей, видимо, не сразу утихнет, так пусть от него еще хоть одна душа согреется – он вовсе не жадина.
* * *
Бурый в раздражении смотрел на Валеру. Тот только что вернулся из Новосибирска, надеясь получить похвалу за успешно проделанную работу. Но Бурый был не в «премиальном» настроении, и даже шуганул жену, когда та зачем-то вошла в комнату, где он сидел, чего раньше никогда себе не позволял.
– Козака видел? – спросил Бурый.
– Нет, я ему деньги оставил там, где он просил… – преданно глядя в глаза шефу, ответил Валера.
– Можно было и не оставлять… – махнул рукой Бурый.
– Но вы же сказали…
– Сказал, сказал… – проворчал Бурый. – Только толку от Козака пока мало, все самому, видно, придется делать, блин! На вот тебе фамилии и адреса в Новосибирске, поезжай…
Валера испуганно вскинул на него глаза.
– Да не дергайся ты! – прикрикнул на него Бурый. – Поезжай к Копытину, пусть посмотрит, что у них есть на этих мужиков, только предупреди, чтобы пока не светил их. Я скажу, когда их можно будет отдать органам. Пусть постарается. Возможно, это и ему по службе пригодится, сейчас, небось, все ищут того, кто замочил их фээсбешника.
– Но ведь это же сделали наши… Что же мы, сдадим им Козака? – удивленно посмотрел на него Валера.
– У тебя, братан, чего-то совсем с котелком… – покрутил пальцем у виска Бурый. – Круглова замочил этот самый Кондратюк, да еще и мои деньги прихватил, сука. Его, наверняка, сейчас ищут, а мы должны найти его быстрее, раньше всех, иначе плакали мои «мани-мани»… Как ты думаешь, где они могут скрываться?
– Кто? «Мани-мани»? – не поняв его, спросил Валера.
Бурый, багровея, грохнул кулаком по столу:
– Блин, ты что, совсем охерел?! Мозги в Энске отморозил?
Валера вжал голову в плечи.
– Не «мани-мани», а те мужики, что меня обнесли! – Бурый встал и заходил по комнате, пытаясь успокоиться. – Где они могут прятаться? – он вопросительно остановился напротив помощника.
– Не знаю… – виновато опустил глаза Валера.
– Вот пусть Копытин и узнает, у него возможностей больше. Скажи, что мы ему заплатим вдвойне, а после и этих гавриков отдадим, когда сами с ними разберемся.
– Хорошо. Я поехал? – потянулся всем телом к выходу Валера, боясь, что шеф передумает и пошлет его еще куда-нибудь похуже… Хотя хуже его «командировки» в Новосибирск уже вряд ли что может быть, несмотря на то, что сам он ничего там не делал.
– Езжай…
Валеру словно ветром сдуло. Бурый вздохнул: опять ждать…
Он устало откинулся в кресле и тут же вспомнил об обиженной жене. Накричал на нее, да еще при чужих! Нужно было срочно идти заглаживать вину.
«Вот довели, суки, Ритулю обидел…» – расстроенно думал Бурый, вставая и тихо подходя к двери в спальню. Приоткрыв дверь, он заглянул внутрь и тут же получил по физиономии тугим углом брошенной в него подушки. Он ошеломленно отскочил назад за дверь.
– Лучше не заходи! – послышался из спальни звенящий от злости голос Риты. – Вовек тебя не прощу!
Бурому стало вдруг смешно. Заслонив лицо рукой, он распахнул дверь, и в два шага перекрыл расстояние до кровати, на которой сидела разъяренная жена.
Читать бесплатно другие книги:
