Rucciя Идиатуллин Шамиль

5

Отец валялся в углу. Вдруг он приподнялся на локте, прислушался, наклонив голову набок, и говорит едва слышно:

– Топ-топ-топ – это мертвецы… топ-топ-топ… они за мной идут, только я-то с ними не пойду…

Марк Твен

Казань.

7 июня

Летфуллин позвонил Гильфанову в семь вечера, когда тот выслушивал отчет за день Рамиля Курамшина. Рамиль имел подпольную кличку Воевода, потому что отвечал за матобеспечение военной стороны проекта. Эта сторона была отдаленной и неуловимой, как обратная сторона ленты Мебиуса. Потому остальные представители группы, находясь в нормальном состоянии, встречали Рамиля остроумными сообщениями о крепости нашей брони. Ближе к вечеру, когда все выматывались до холодных висков, сообщения теряли остроту, становясь тупыми и занудными. Гильфанов такой подход в душе приветствовал: во-первых, если даже офицеры, находившиеся на острие атаки, темными предчувствиями не терзались, значит, к обострению ситуации не был готов никто – значит, усилия Гильфанова и Курамшина сотоварищи оставались незамеченными мировой общественностью. Во-вторых, нервная обстановка совместных совещаний дала Ильдару законный повод встречаться с Воеводой наедине – и остальные ребята с таким объяснением легко согласились. А ведь могли обидеться, что Гильфанов завел себя любимчика и что-то скрывает от остальных членов команды.

Звонок оборвал Воеводу, когда тот сообщил, что состав из Полтавы благополучно пересек российскую границу, миновал таможню, не заинтересовавшуюся оборудованием для нефтедобычи (так был документирован груз) и пару часов назад вполз на территорию Татарстана. Это была очень хорошая новость, поэтому Гильфанов ответил на звонок с широкой улыбкой – так, что усы дыбом встали. Чудовищное зрелище, машинально отметил Воевода. Улыбка довольно быстро сменилась обычным для Гильфанова вежливым вниманием. Он слушал минут пять, лишь изредка вставляя в журчание собеседника короткие реплики и уточняющие вопросы – но и по ним Курмашин догадался, что дело кислое, поэтому не стал отворачиваться, а принялся внимательно следить за начальством. Начальство, заметив это, оторвалось на секунду от трубки и, прикрыв микрофон, шепнуло: «Галима сюда, быстро!»

Галим, возглавлявший группу немедленного реагирования, приставленную к гильфановцам, появился как раз к завершению беседы. Ильдар, попрощавшись, отложил телефон и сказал:

– Спасибо, Рамиль. Галим, фигня, значит, такая. Звонил наш журналист. К нему только что… так, двадцать минут назад приходил человечек от московских бандюков. Говорит, что от самого Расуля. Знаешь ведь Расуля?

Галим знал Расуля. Расуль был неизвестным широкой публике, но очень уважаемым узким, если не элитным кругом предпринимателем и меценатом. Он возглавлял советы директоров десятка московских компаний, в свою очередь контролировавших пару банков и несколько торговых и развлекательных сетей. Еще ему принадлежал охранный холдинг, объединявший полтысячи прекрасно подготовленных и вполне официально вооруженных бойцов во главе с тремя отставными полковниками спецназа ГРУ и ФСБ. А еще Расуль был человеком, сумевшим не только подняться от простого казанского гопника до авторитетного столичного предпринимателя, но и чуть ли не впервые в истории объединить и подмять под себя две трети казанских, челнинских и альметьевских ОПГ. Большая их часть платила в расулевский общак, прочие координировали свои действия с московским земляком. Прочая треть вырезалась – медленно, но верно и с весьма убедительной динамикой.

– Если верить Летфулину, и если верить этом чувачку, – продолжил Гильфанов, – Расулю наша политика совсем не нравится. Просит прекратить.

– А что он с этим в газету, а не к нам пришел? – спросил Галим.

Гильфанов пожал плечами.

– Может, осведомленность показывал. Типа, мы знаем, кто у васчем занимается. И начнем с пропагандистов. Контрпропаганда, так сказать.

– Как выглядел-то?

– Быкан тупой, Летфуллин говорит. Но вежливый.

– Это страшно, – согласился Галим, который вообще-то не боялся никого, кроме жены – была она маленькая и суровая. – А что требовал-то?

– Да ничего не требовал. Заканчивайте, говорит. Договаривайтесь с Москвой. Неделя вам сроку. Так и передай.

– Значит, неделю будут подляну готовить. Если не соврут – для убедительности.

– Это запросто, – согласился Гильфанов.

– И что делаем?

– Ну, для начала свяжись с танчиковскими. Пусть охрану усилят и все такое. Потом, надо с нашими пацанами поговорить. Кто там против Расуля давится – Гарей с Хрипом, так? Может, им помощь какая нужна. А главное – пусти кого из своих прямо сейчас Айрата успокоить. С работы встретить, до дома проводить. И чтобы у подъезда подежурил. Этот толстый адрес летфуллинский назвал, и номер школы, в которую сын ходит.

– Вот падла.

– Ну да. В общем, успокоить надо. Ага?

– Без вопросов, – сказал Галим и побежал выполнять.

– Продолжай, Рамиль, – предложил Ильдар.

– Да все, кажется. Не в тему только: вам-то охрану усилить не надо?

– О господи. Да кому я на фиг нужен? – удивился Гильфанов.

– Блин, точно, – сказал Воевода. – А кроме шуток?

– Рамиль, держи себя в руках. Айда прикрывать задницы по мере их нагноения. Мне что, в трубку пыхтели, что ли? Или в квартире поджидают?

Гильфанова поджидали в подъезде. Едва Ильдар вошел в лифт, следом втиснулись два молодых амбала, взявшиеся неизвестно откуда. Учитывая их габариты, трюк следовало признать достойным пивной книги рекордов. Но Ильдару было не до восторгов – ни по этому поводу, ни по тому, как ребята, не сделав ни единого угрожающего жеста и ограничившись полудесятком слов, замечательно объяснили собеседнику, что надо молчать, не делать резких движений, слушаться – и тогда все будет хорошо. Спорить в этой ситуации было глупо. Гильфанов и не спорил.

Он послушно вышел на пятом этаже, в сопровождении незваных попутчиков подошел к собственной двери, аккуратно, под их внимательными взглядами, достал ключи и принялся открывать.

Когда мягко щелкнул второй замок, число провожатых удвоилось – с четвертого и шестого этажей подоспела еще одна пара – один такой же, второй нормального сложения – видимо, главный. Он вошел в квартиру последним и аккуратно прикрыл дверь. Потом вместе с одним из амбалов остался при Гильфанове, пристроенном в прихожей – а боевая двойка, вытащив пистолеты, отправилась по комнатам. Пистолеты были без глушителей, что немного успокаивало. Поймав себя на этой мысли, Ильдар удивился и приказал не психовать – сказали же дяди, все будет хорошо. Однако тут же возник новый повод для психоза. Один из быков, осмотрев кухню и ванную с туалетом, вернулся к застывшей в прихожей троице – уже без пистолета. Второй, осматривавший жилые комнаты, как и следовало ожидать, в спальне задержался, вышел со слегка изменившимся лицом и пригласил товарищей ознакомиться с местными достопримечательностями. Из открытой двери спальни доносился неровный храп. Трое остальных бандитов по очереди сходили посмотреть на источник звука и вернулись тоже малость растерянными.

Гильфанов стоял не шелохнувшись возле тумбочки с телефоном. Он давно выучил наизусть благословленный веками интерьер спальни: несколько секций гэдээровской стенки с побитой полировкой, у стенки незастеленный диван, у диван табурет, на табурете пустая бутылка с дешевой водкой (точнее, из-под дешевой водки), граненый стакан и пара тарелок – с хлебными крошками и причудливо скрученными колбасными кожурками. А на диване, уткнувшись лицом в щель между спинкой и сиденьем, храпит плешивый тощий старик в клетчатой рубашке и красных спортивных штанах.

Амбал, вышедший из комнаты последним, оказался самым нетерпеливым.

– Сосед, что ли?– спросил он, небрежно кивая на дверь комнаты.

Гильфанов промолчал.

– Айда его разбудим, – предложил бандит, снова вытаскивая пистолет и показывая, как будет будить. – Он такой вскочит, обосрется… По приколу.

– Уйди оттуда, – сказал Гильфанов.

– Оба-на! – весело воскликнул бандит. – Пацанский базар пошел.

– Радик, тише, – вмешался главный. – Видишь, как все. Папа ваш, Ильдар Саматович?

– Пошли в комнату, – помолчав, сказал Ильдар.

– С удовольствием. Только посмотрим, что у вас есть, чтобы без сюрпризов. Не возражаете?

Один из безымянных бандитов не слишком умело, но тщательно обыскал Гильфанова и передал главному оба сотовых под радиково бормотание вполголоса «Такой папа и такие мобилы крутые».

– Радик, останешься. Только давай без этого, – скомандовал главный и любезно пригласил Гильфанова в его собственную комнату. Грянул телефон, стоявший на тумбочке. Похоже, все вздрогнули одновременно и застыли. Телефон продолжал звонить. Гильфанов поморщился и спросил главного:

– Отвечу, что ли?

– Хорошо. Но не дай бог. Понял?

Гильфанов вздохнул и поднял трубку. К ней с наружной стороны немедленно приник и один из быков.

– Алло, – сказал Гильфанов. – Нет здесь таких. Какой номер набираете? Ну вы даете. Почти весь неправильно набрали. Ничего, все нормально. Удачи.

Он аккуратно положил трубку, амбал успокаивающе кивнул главарю, и все кроме Радика направились в комнату. Там Гильфанов без спросу сел в офисное кресло возле рабочего стола, положил ногу на ногу и немножко покрутился, устраиваясь поудобнее. Быки разошлись в противоположные углы комнаты, а главный остановился у стеллажей и, уставившись в корешки книг, спросил:

– Вы поняли, кто мы, да?

– В общем да. Но если представитесь, будет лучше, – отозвался Ильдар.

– А что, журналист ваш не звонил?

– Мне всегда очень нравилась привычка отвечать вопросом на вопрос.

Бык за спиной хмыкнул. Гильфанов не оглянулся, разглядывая главного. Тот отвернулся от стеллажей, неприятно посмотрел на Ильдара и посоветовал:

– Буреть не надо. Мы же по-хорошему пока.

– «Пока» – это мне нравится, – сказал Гильфанов и без особой суеты добавил: – Журналист мне звонил. Очень испуганный. Сказал, приходили от Расуля. То есть я должен понять, что вы тоже от Расуля?

– Да, мы от Наиля Фатыховича. Меня зовут Айдар, еще иногда Дарон называют. Не слыхали такого?

Гильфанов слегка пожал плечами.

– Настоящий полковник, – отметил бык у двери.

– Точно, – согласился Дарон. – Феникс Дзержинский.

За стенкой что-то тихо хлопнуло. Дарон дернулся и сунул руку за отворот пиджака, бык у двери, уже с пистолетом в руке, выскочил из комнаты. Из коридора немедленно донеслась матерная ругань вполголоса. Через полминуты бык вернулся и зло объяснил, убирая пистолет:

– Радик пиво в холодильнике нашел. Скучно ему.

– Бар-ран, – с чувством сказал Дарон.

Гильфанов воздержался от комментариев, но потом все-таки решил помочь гостям перемахнуть глуповатую паузу:

– И вы, значит, все из Москвы ко мне приехали?..

– Ну, все-не все, неважно. Но да, приехали. С большой нечеловеческой просьбой. Мы все очень уважаем товарища Магдиева. Мы все – ну, не все, на самом деле, но многие – татары. И мы на первых порах с удовольствием все эти прыжки воспринимали. И всегда друг друга понимали, так ведь? Тем более, что лавэ капало.

– Не понял, – сказал Гильфанов, машинально отметив – геморрой у товарища, что ли, не садится, и все тут. – Это мы с вами друг друга понимали, что ли?

– Ну да, – подтвердил Дарон. – Не всегда впрямую, конечно, но были моменты. Вы Москву разводили, мы из Москвы вопросы решали некоторые. По зверькам, по финансированию, по квотам тем же. А по остальному – мирное сосуществование. Не мешали, по крайней мере. Теперь эта история кончилась, и все по беспределу пошло. То есть на первых порах это даже ничего смотрелось, я вот лично радовался, как Булкин Придорогина раком ставит. Вон, Саня докажет.

За спиной у Гильфанова доказательно буркнули.

– А потом нас за яйца взяли. По всем позициям. Бизнес, отдых, все остальное – со всех сторон. И менты, и ваши, и налоговая, и аренда кончается. И зверьки еще зашевелились, в открытую говорят: теперь татарам мандец, пора землю отвоевывать. Жопа полная. А общий смысл такой: пока Казань будет херней страдать, всем татарам будет полный anan seberim17. Наилю Фатыховичу это прямо сказали.

– Кто?

– Люди, Ильдарик. Знающие люди. Они, честно говоря, и на тебя вывели. Они все это очень убедительно сказали, между прочим. А мне anan seberim не надо. И Расулю не надо. Мы, блин, не для этого 20 лет нормальную жизнь выстраивали, чтобы опять на войну идти. Хватит уже, навоевались. И главное, было бы из-за чего. Не из-за того же, что одному толстому черту моча в голову стукнула, правильно?

– Я понял, Айдар. У тебя какие-то конкретные предложения?

– Одно, блин, предложение. От которого, как говорится, нельзя отказаться. Разруливайте срочно ситуацию с Москвой.

– Как? – поинтересовался Гильфанов с искренним, как он надеялся, любопытством.

– Это обсудим, поможем. Я понимаю, на попятку идти впадлу. Но никто же не заставляет ручки поднимать. Можно же, чтобы и нашим, и вашим, как Бабай делал – найдем вариант, без вопросов.

– Сколько нам Наиль Фатыхович времени дает?

– Ну, по уму-то надо было все вчера отыграть. На самом деле – пять дней.

Видимо, совсем Расуля сильно давят, подумал Гильфанов – за несколько часов, прошедших с момента разговора неизвестного бандита с Летфуллиным, срок ультиматума подтаял на пару дней. Но рассуждать по этому поводу было некогда – общение грозило вылиться в затяжную паузу, которая, согласно расчетам Ильдара, на данной стадии была совершенно не нужна. Поэтому он спросил то, чего от него ждали:

– А если мы отказываемся?

– Ну, тогда мы открываем второй фронт. Или, если угодно, пятую колонну. Я не говорю там об экономической и финансовой составляющей – хотя, если мы это дело включим, мало не покажется. Ну, вы в курсе. Я вот только одну вещь сейчас скажу. Мы по криминалу все раскрутим. По улице. Представляешь – все бригады в беспредел уйдут? Стрельба там на проспектах, массовые грабежи… А еще пиздюков на улицы выпустим, с шарами, пиками и арматурой. Чтобы «казанский феномен» детским садиком показался. Это нормально будет, как считаешь?

– Ну да, – сказал Гильфанов, страшным усилием удерживая себя от срыва в расчеты вариантов, позволяющих предотвратить и схлопнуть нарисованные бандитом возможности – о которых Ильдар, к своему стыду, раньше просто не догадывался. – Но это все когда еще будет. Или ваши пацаны прямо сейчас в «Заводной апельсин» играть начнут?

– При чем тут апельсин? Ты чего паришь-то? – Дарон явно рассердился. – Умного дал, да? Пацаны – это тебе не страшно. А если мы твоего папу усталого сейчас разбудим, сюда приведем и начнем на куски резать, это как, страшно будет?

– Айдар, я все понял, – быстро сказал Гильфанов.

– Ничего ты не понял, Ильдар-абый. Серый, веди папу.

– Айдар, не надо, – картонным голосом сказал Гильфанов.

– Надо, Вася, надо, – с удовольствием сказал Дарон. – Иди, Серый.

Амбал у двери выскользнул в коридор. Гильфанов напряг ноги. Айдар засмеялся:

– О какой хороший сын. Хоть и пьяный, да свой, да? А у меня вот папы не было никогда. И ничего, вырос, нормально все. Да ладно, не дергайся ты. Не будем ничего делать. Я же не зверь. Просто познакомиться хочу. Интересно же – сын такого великого человека.

В отцовской комнате завязался невнятный шум. Дарон, немного послушав, прокомментировал:

– Во. Могучий старик. Щас он нам всем покажет. Ждем с нетерпе…

В эту секунду Гильфанов с силой толкнул ногами пол, намереваясь въехать вместе с креслом в уязвимые места дежурившего за спиной Сани. Но Саня оказался не совсем там, где ожидал Гильфанов – так что вместо того, чтобы повалить бандита с ног и грохнуться сверху, полковник лишь крутнул того на месте, а сам улетел к кушетке и повалился на нее через спинку выскользнувшего кресла. Так, лежа, он и наблюдал за тем, как в комнату врываются галимовские парни в черных спецкостюмах и сферических шлемах, валят с ног Дарона и послушно бросившего пистолет Саню, а потом заволакивают Серого, зачем-то зажимая ему рот, и расстилают его на полу. Через полминуты суета улеглась, один из спецназовцев стащил шлем, показав голову Галима. Голова была мокрой, а лицо озабоченным. Галим шагнул к кушетке и протянул руку. Гильфанов, скорчив гримасу, медленно сел и спросил:

– Что батя?

– Спит, – вполголоса сказал Галим. – На другой бок перевернулся, и дальше…

– Ага, – сказал Ильдар. Посоображал немного и вспомнил: – Где еще один?

– Там, – махнул рукой в сторону коридора Галим. – Там все уже. Сразу. Губит людей пиво.

– Ага, – повторил Ильдар. – Чего долго так?

– Соседей наверху не было, а дверь стальная, двойка. С крыши заходили. А там у вас гнилое все, блин. Потом, нашуметь побоялись. А так – сразу выехали, как сигнала не получили, что вы в квартире, контрольку уже в пути сделали. Все нормуль ведь по итогам?

– Все отлично. Спасибо, Галим, Извини за наезд – нервы.

– Нормально, Ильдар Саматович. А почему вы про почти весь номер сказали, а не про четыре цифры?

– -Галим, Лида не четыре же цифры неправильных назвала, а пять. А они мой номер могли знать.

– А. Ну ладно. Кто такие-то хоть? – спросил Галим.

– Ну, эти, с мясом, местные, по ходу, пацаны. Мелочь. А это вот Айдар Альбертович, если не ошибаюсь, Зарипов. Замдиректора такого московского ООО «Славянка» и то ли левая, то ли средняя рука товарища Минрасулова Эн Фэ. Дважды привлекался по подозрению в соучастии убийцам, еще раз за вымогательство, но до суда не дошел. Правильно я излагаю, Айдар Альбертович? – осведомился Гильфанов у Дарона, вжатого ухом и скулой в линолеум. Дарон не ответил.

– Молчит, – с удивлением сказал Гильфанов. – А такой ведь словоохотливый был, Галим, ты не поверишь. Рассказал, как всю республику в крови утопит, а сначала папу моего на ремни порежет.

– Серьезно, что ли? – воскликнул Галим.

– Абсолютно, – сказал Ильдар. – Только есть у меня ощущение, что он на самом деле хочет не молчать, а рассказать нам все, что знает по поводу расулевских планов и расулевских сил на нашей многострадальной земле, да и в Москве дорогой нашей. Дай-ка мне нож, Галим, и тащите-ка вы этого товарища на кухню. Там кафель, и дверь потолще, – объяснил Гильфанов в ответ на удивленные взгляды спецназовцев.

Гильфанов оказался прав. Дарон все рассказал. Правда, уже после того, как наблюдавший за допросом лейтенант Корягин быстро ушел в туалет, а потом вернулся с мокрым, серым и безучастным лицом. Но до того, как Гильфанов, напоминавший скорее мясника, чем аналитика, со словами «И последнее, Айдарик. Не желай другому того, что не желаешь себе» всадил клинок в печень осипшему Дарону.

Гильфанов домывал руки, когда дверь в ванную задергали.

– Что там еще? – раздраженно спросил он, решив, что вернулся кто-нибудь из галимовских ребят, завершивших зачистку и уборку, в том числе собственную – из квартиры.

– Ты какого хрена там делаешь? Вылазь быстрее, – рявкнули за дверью.

Гильфанов на секунду поник, безнадежно глядя на облезлый полотенцесушитель. Дверь задергали еще сильнее.

– Сейчас, ti18, – сказал он, посмотрел на мокрые руки и живот (рубашка валялась за занавеской в ванне), убедился, что вполне чистыми выглядят даже коротко стриженые ногти, наскоро промокнулся полотенцем и откинул шпингалет.

Стоявший на пороге отец имел распухшее и помятое со сна лицо, был грозен и готов к обличениям.

– Значит пить потихоньку начал, друзей приводить? А отца мы стыдимся, отец пусть лежит, мы без него rxtlnep19 посидим, ulay meni20? Вырастил сыночка благодарного, спаибо, ulm. Чего глаза отводишь, есть стыд все-таки, значит? К отцу в дом баб каких-то привел, визжать начали. Думаешь, я не слышал? Все слышал, весь бардак этот. Я вот Эльке скажу, устроит она тебе.

Отец, похоже, в очередной раз забыл, что квартира принадлежала Ильдару, а свою он давно и благополучно пропил. Эльвира же вместе с Эвелиной, дочкой, ушла, а потом и уехала к тетке в Березники семь лет назад.

– ti, все хорошо. Ребята с работы приходили, кино мы посмотрели, боевичок. Пили б, я бы тебя позвал, без вопросов.

– А зачем пиво выжрали? Я его на пенсию купил, на последние деньги, две банки. От тебя же не дождешься. С работы, они, конечно, роднее отца. Давно бы меня в дом престарелых сдал и радовался. Мечтаешь, признайся?

– ti, я куплю тебе пива. Четыре банки, прямо с утра.

– И водки, – немедленно потребовал отец, принимая еще более грозный вид. – Я не для себя, мне соседей еще подмазывать. Ты среди ночи фильм с дружками посмотрел и смылся, а мне с ними встречаться. В милицию заявят, что делать будешь? Две бутылки возьми, понял?

С этим словами отец, почти не пошатнувшись, развернулся и удалился в свою комнату, где не мешкая включил свою единственную и потому определенную на вечное поселение в древней «Сонате» кассету с концертом Розенбаума 1983 года. Вообще-то он был тихим, но раз в пару недель любил одержать по какому-нибудь поводу убедительную победу над любимым, но совершенно непутевым сыном – и тогда обязательно включал Розенбаума. Соседи привыкли, а после того, как Ильдар денежкой или добрым словом подмаслил каждого из них, и смирились.

Гильфанов грустно улыбнулся и сел на край ванны. Следовало побыстрее сообразить, как потолковее распорядиться неожиданным подарком Дарона. Все-таки не каждый мог похвастаться тем, что засунул пятерню в мягкое подбрюшье казанской оргпреступности, и теперь может как угодно вертеть ручками и делать любые фигуры пальцами.

6

Президент Российской Федерации при обстоятельствах и в порядке, предусмотренных федеральным конституционным законом, вводит на территории Российской Федерации или в отдельных ее местностях чрезвычайное положение с незамедлительным сообщением об этом Совету Федерации и Государственной Думе.

Конституция Российской Федерации

Казань.

20 июня

Пресс-конференция была назначена на девять утра. Не лучшее время для моего совиного организма, но увы, ноблесс – он и в Африке оближ. Опаздывать в принципе резонов не было, а тем более сегодня – когда впервые предстояло не вкладывать речи героя мероприятия в газетный отчет, а навыворот – герой должен был тупо следовать сочиненному мною сценарию. Во всяком случае, по словам Гильфанова, Магдиеву так понравилась нарисованная мною рыба, что он чуть ли не пообещал с протоптанной Летфуллиным тропинки не сворачивать.

Протаптываться этим утром пришлось изрядно и в прямом смысле. Территория Казанского кремля несколько лет назад была провозглашена то ли заповедником ЮНЕСКО, то ли заказником ООН. Не знаю, как это отразилось на общем состоянии культурного наследия человечества, много ли на это наследие набежало процентов, и для кого именно. Знаю только, что журналистам стало сложнее. Во-первых, чиновников, населявших кремль, теперь распинывали с заповедной территории в самых причудливых направлениях – и приходилось какой-нибудь «Татфураж» искать не рядом с «Татсеном» и «Татсоломой», а на задворках казанского гарнизона. Впрочем, хотя бы лексическая логика в этом была – фураж там, фуражка… Дурь, короче. А во-вторых, границы пешеходной зоны заповедного холма расширялись все активнее. Кремль вытянулся лошадиной башкой по холму вдоль Казанки, и пройти в него можно было с двух сторон: через пасть, то есть Спасские ворота в одноименной башне, в которые втекала улица Кремлевская (в девичестве Ленина), либо же снизу, от набережной, через Тайницкую башню (обозначавшую гортань лошади). Но теперь первый, основной вход оказывался страшно неудобным для автолюбителя, которому бросить машину в хотя бы относительной близости от международного заповедника оказывалось решительно невозможно. Кремлевская-то давно стала непроезжей для нормального человека, а теперь и карман на Профсоюзной (это метров пятьдесят вниз от Спасской башни), где раньше была общая автостоянка необремененных пропусками-вездеходами посетителей кремля, мэрии и Академии наук, был отгорожен капитальным забором. А за ним покоился очередной булыган с невнятным обещанием поставить здесь какой-то памятник. Брехня, конечно.

Возможно, кремлевские идеологи вдохновлялись примером Тадж-Махала и мечтали со временем превратить опекаемое сокровище в святыню, к которой можно приближаться только на босых цыпочках. Но к счастью, в сторону Казанки решительное наступление заповедной дремучести пока не покатилось. Так что я, предусмотрительно подъехав к половине девятого, благополучно приткнул «Окушку» рядом с инкассаторским броневиком салатного цвета, в гордом одиночестве охранявшим асфальтовый пятачок, разлитый под участком холма и стены между Тайницкой и Северной башнями. Заперев машинку, я зевнул, вынул удостоверение и потихонечку пошел к Тайницким воротам, сколоченным из черного двадцатисантиметрового бруса – в них маячил сержант, не предусмотренный обычным режимом охраны Кремля. Попутно я хвалил себя за предусмотрительность. Одних местных телевизионщиков хватает, чтобы не то что «Оке» – велосипеду «Школьник» негде было приткнуться. А в этот раз телевизионщиками, тем более местными, дело ограничиться не могло. Так что я немного удивился решению службы магдиевского протокола провести прессуху в старом, так называемом губернаторском дворце (это который зеленый с белым). Он и после могучего ремонта напоминал коммуналку в сталинке – все очень высоко и длинно, зато руки в стороны не разведешь. А ведь новый дворец (бежевый с белым) турецкие братья отгрохали по соседству с губернаторским и по заказу Шаймиева так, как Пал Палыч завещал – много площадей, сводов и позолоты. Короче, Византия на марше. Самое забавное, что эта красота считалась реконструкцией вполне древнего Северного корпуса Пушечного двора – об этом руководство музея-заповедника говорило на полном серьезе. Но то ли цвет, то ли еще какая тонкость в шаймиевском новоделе Магдиеву, похоже, не нравилось. В любом случае, он норовил все свои мероприятия проводить по-губернаторски, а не по-пушечному. Память коммунального детства, не иначе.

Лично мне сегодняшний брифинг стоил не то звонкого интервью, не то участия в захватывающей дух интриге. Три дня назад после затяжного отсутствия вдруг объявился Петя Куликов, который твердо решил компенсировать затяжное отсутствие на моем горизонте непрерывным общением. Сначала он, предварительно позвонив, прибежал в редакцию и начал выспрашивать какие-то совершенно дикие вещи: да где газеты берут материалы для полос, да как привлекают внештатников, да сколько платят, да сколько требуют сами за «джинсу», да что такое мягкая реклама. Тема очень мне не понравилась – не хватало еще коллег подставлять, – но я решил, что дело ограничится краткой консультацией, потому постарался ввести товарища в курс дела, придерживаясь максимально корректных формулировок. Но Петя был явно настроен на затяжной разговор с примерами и цифрами. Он совсем уже ни к селу вспомнил додревний какой-то материал из Елабуги про испытательные полеты советских космических кораблей с манекенами, который мы опубликовали к последнему Дню космонавтики, сообщил, что получил колоссальное удовольствие от той заметки, и поинтересовался, как так получается, что человек со стороны пишет именно для нашей газеты, а не для какой-нибудь другой. Я в двух словах объяснил, как так получается. Пете этого было мало: ему загорелось узнать, а почему мы не делаем тематические спецномера, а устраиваем сборную солянку. Вон, рядом с текстом про искусственных космонавтов поставили жуткий гроб про финансовый механизм ипотеки. Насколько я помнил, эти тексты были все-таки в разных номерах, и материал про ипотеку я помнил ее хуже, чем заметку про Иван Иваныча. Зато я не успел забыть, как долго и нудно с автором этой ипотеки общался, объясняя ему необходимость сокращений, и как потом еще дольше и нуднее эту байду правил. Поэтому термин «гроб» из интеллигентных петиных уст меня особенно оскорбил, и я не стал этого скрывать. Куликов, против ожидания не смутился, и продолжил допытываться, сколько банкиру стоила эта публикация – и совсем уже нагло не поверил, что ничего она ему не стоила. Тут я совсем рассвирепел, а Петя словно твердо решил отношения со мной испортить по очень принципиальному поводу – высказался на тему явной недоработки моих подчиненных, обрабатывавших статью, а пока я собирался с ядовитым ответом, процитировал, к моему изумлению, по памяти: «Специалисты в области недвижимости уверены, что программа ипотечного кредитования строительства, принятая Кабинетом министров Республики Татарстан, будет содействовать скорейшему решению наболевшего кредитного вопроса» и спросил: «Это что, приемлемый для газетной и непроплаченной статьи стиль считается, да?»

Тут я не выдержал и заявил: «Значит, так, Петр Павлович. Все жалобы и идеи по поводу того, что я непрофессионально обрабатываю тексты и бабло за них беру, прошу излагать не мне, а Долгову Алексею Ивановичу, это по коридору чуть дальше и направо. На этом айда закончим. Мне такой базар надоел, и я вообще очень удивлен».

Петю это наконец пробило, он покраснел, стал суетлив и шепеляв, и принялся извиняться. Я полминуты был гордый. Потом стал великодушный. Тут Петя снова зацепился за эту фразу дикую, я выругался, Петя ойкнул, опять рассыпался на извинения и скрылся, потом засунул голову в кабинет и пообещал в ближайшее время позвонить, потому что есть еще одна тема, но сейчас, пожалуй, не до нее – еще раз извини, переклинило меня что-то, в самом деле. Я отмолчался, решив дальнейшее общение с Куликовым свести к минимуму – а то он в следующий раз мои музыкальные вкусы обсуждать начнет, а тут совсем уже широкие возможности для вынесения общественного порицания. Я даже поразмыслил над возможностью наябедничать на Куликова Гильфанову, чтобы тот по своей линии коллегу урезонил, пока коллега кусаться не начал. Кусающийся чекист – это, я вам скажу, штука посильнее баксов. Но в итоге я решил, что закладушничество – не наш метод, и ябедничать не стал. И потом, фраза действительно была негазетной, и сохранилась в тексте только благодаря моему малодушию – автор так умолял сохранить именно ее в первозданном виде, что я решил не докапываться до мелочей. Проявленное малодушие заставляло меня стыдиться – а я это дело не люблю и злюсь всякий раз.

Куликов подкараулил меня следующим утром на Баумана, когда я шагал со стоянки к зданию редакции. Он нерешительно тронул меня за рукав, робко поздоровался и попросил десяток минут для очень важного разговора. Мне совсем поплохело, поскольку товарищ явно собирался либо униженно извиняться за вчерашнее, либо объяснять свою упорность, вернувшись к больной теме заново. Но я пошел с ним до ближайшей лавке у фонтана с толстыми бронзовыми лягушками. Потому что не драку же устраивать с чекистом – тем более, что он небось владеет смершевскими навыками боя вприсядку, а я в очередной раз забросил утреннюю гимнастику (по системе Миллера, дело которого живет) две недели назад, когда связался с Магдиевым.

Разговор с пугающей точностью уложился в десяток минут, и оказался бешено интересным. Про вчерашнее Петя почти не вспомнил, ограничившись коротеньким сожалением по поводу продемонстрированного занудства и некорректности (так и сказал). И тут же спросил, как я отношусь к возможности сделать интервью с Аязом Гарифуллиным и Рифкатом Давлетшиным. Аяз Гарифуллин был бывшим замминистра внутренних дел Татарстана и нынешним министром по версии Придорогина, а Рифкат Давлетшин – бывшим местным полуолигархом от нефтянки. Наверное, лишь страшное усилие воли удержало Придорогина от того, чтобы назначить экс-вице-президента «Татнефти» и экс-министра топэнерго РТ альтернативным президентом Татарстана или там ханом в изгнании. Оба последнюю пару лет были московскими чиновниками среднего звена, оба покинули Татарстан с закулисными скандалами и оба считались бывшими доверенными лицами, а ныне – довольно злыми врагами Магдиева. Сам Магдиев их молчаливо презирал, а любые вопросы по поводу ренегатов игнорировал.

Я несколько секунд рассматривал Куликова, который перенес эту процедуру стойко и молча. Для верности я уточнил, имеет ли смысл спрашивать, от кого исходить приглашение к интервью. «Будем считать, от фигурантов», – предложил Петя. Я согласился и сказал, что в принципе идея мне нравится, может получиться неплохой скандал. Но я хочу знать, во-первых, какую цель преследуют организаторы интервью, во-вторых, что они видят оперативным поводом для разговоров с оппозиционерами. Куликов начал с ответа на второй вопрос, и начал ерундой. Первые два варианта я забраковал, и тогда Петя с неожиданной легкосьтью выдал вполне бенцевую идею: «Через пару лет перевыборы Магдиева. Люди хотят примериться к его посту».

Это, в принципе, было ответом и на первый вопрос – люди хотят оценить общественное мнение в республике. Поэтому я для порядка спросил, можно ли будет спросить у Гарифуллина, куда он дел джип, подаренный «борисковскими». А получив заверения, что можно задавать любые вопросы в любой последовательности, сказал, что готов, и поинтересовался, как и когда встречи могут быть организованы. Оказалось, что у названных Петей людей в каждую часть тела было засажено по шилу: по словам Куликова, самолет для меня уже стоял под парами, а Гарифуллин с Давлетшиным ждали меня в московской гостинице «Севастополь» в течение послезавтрашнего дня. Дорога, стол, командировочные и гонорар оплачиваются принимающей стороной. Я засмеялся и сказал, что дорога и стол само собой, с командировочными подумаем, а гонорар мне редакция заплатит, так что не надо. И послезавтра не получится – Магдиев явно предвидел действия своих оппонентнов, потому что назначил как раз на послезавтра колоссальную прессуху с участием чуть ли не всех журналистов планеты. И я, уж извините, послезавтра в губернаторском дворце Кремля буду, а не в «Севастополе». Петя заметно огорчился, но спорить не стал. Лишь уточнил тему прессухи и точно ли она не может перенестись, а заодно, ухмыльнувшись, осведомился, а сам он не сможет ли попасть на мероприятие – больно уж интересно ему Магдиева вживую в нынешней ситуации послушать. Я пожал плечами и предложил Пете срочно устроиться на работу во влиятельное федеральное, а лучше иностранное СМИ. Или хотя бы похитить ихнего корреспондента, а документы переправить на себя. Посмеявшись по этому поводу, Петя предложил: «Лучше ты мне расскажешь, как все было». А я предложил ему читать «Наше все», в котором мой сумрачный татарский гений изложит все подробности куда лучше, чем я это делаю в устном порядке. На том и расстались, договорившись созвониться вскоре после прессухи и назначить все-таки встречу в «Севастополе». Тем более, что после магдиевского брифинга и у меня будет больше вопросов, и у оппортунистов – больше свежих ответов.

Размышления по поводу того, как славно было бы устроить здесь и сейчас совместную прессуху Магдиева, Давлетшина и Гарифуллина, развлекли меня, пока я, благополучно миновав тайницкого сержанта, карабкался по крутому (градусов тридцать пять) подъему. Проходя мимо нового дворца, стоявшего справа, так сказать, в профиль, я обратил внимание на то, что российский флаг на нем развевается ничуть не ниже, чем татарстанский. Интеллигентно, подумал я, стараясь не пыхтеть вслух. Зато поверх черных пик, огораживающих двор губернаторского дворца (он располагался за коричневой громадой башни Сююмбике слева и вполоборота ко мне – соответственно, и к юному конкуренту) в гордом одиночестве реял президентский штандарт. А вот так, снова подумал я, сворачивая влево, к раздвинувшим черные пики воротам. Ворота занимал парадный милиционер, рядом с которым топталась пара не без выпендрежа одетых ребят примерно моего возраста. В руках они держали закатанные в ламинат удостоверения. Второй милиционер ковырялся в будочке сразу за воротами – видимо, сверялся со списком приглашенных. Вдоль главного здания Пушечного двора, со стороны Спасских ворот, подходили еще человек пять, и тоже незнакомых. Я удивился, а потом сообразил, что это, видимо, московские коллеги, прибывшие на заведомо скандальную прессуху. Странно только, что они вразброс к месту назначения подходят. Наверное, притыдыхтали в семь утра «Татарстаном» и решили по Казани прогуляться. Чтобы рипорт написать про город, придавленный предчувствием войны. Хотя нет, Дамир, магдиевский пресс-секретарь, когда мы вчера болтали, сказал, что под москвичей специальный чартер отправился. Ну да и бог с ними, было бы чем голову ломать. Забавно только, что журналисты в Москве одинаковые какие-то пошли: все мужеска полу, в цветущем возрасте и при аккуратной стрижке. Надо брать пример.

Один из незнакомцев обернулся на мой взгляд, приветливо улыбнулся и подошел ко мне, источая московскую самоуверенность и запах дорогого парфюма.

– Коллега? – спросил он, улыбаясь.

– Наверное, – сказал я. – Вы из пожарной охраны?

Собеседник с удовольствием рассмеялся.

– Ну да, газета «Дым отечества». Прессуха здесь будет?

– Да вроде должна, – сказал, соображая, двигать ли уже к милиционеру с удостоверением наперевес, или лучше минут пятнадцать погулять на свежем воздухе – хотя бы и в плотной завеси ароматов триколорной Москвы. А то ведь загонят в предбанник дворца, и чисть там ботинки в специальном автомате под свирепым взглядом охранников. В любом случае, к милиционеру идти пока рано – его так обступили москвичи, что и фуражки не было видно. Парень рядом со мной тоже бегло посмотрел назад, видимо, пришел к тому же выводу и сказал, протягивая руку:

– Давайте знакомиться. Дима Чурылев, RussiaToday.

– О, – сказал я, отвечая на пожатие. – Today, tomorrow and forever. Вас-то мне и надо.

Миша заулыбался, ожидая продолжения, но тут за моей спиной сказали:

– Вау. Летфуллин лично пожаловали. Не иначе, снег будет.

Легко, будто и не в гору, приближалась Алсу. За ней брел оператор со штативом и камерой. И я в очередной раз порадовался тому, что не променял газету на ТВ. А заодно и тому, что ГТРК не поддалась моде, сразившей частные телекомпании, и удержалась от оптового приема на работу операторов не сильного, а прекрасного пола. Ведь последние годы на прессухи ходить было страшно: чуть зазеваешься, и тебя сшибает с ног деловитая девица в комбинезоне, на плече которой бетакам, а под мышкой зажат пудовый штатив. Первое время народ, в том числе и я (пока совсем не зажрался и не стал кабинетным пауком) порывался помочь – и нарывался на такую бездну молчаливого презрения, что только судорожно сглатывал и удалялся от греха в самый дальний уголок. Теперь все стали ученые, и только стыдливо прятали руки за спину, когда мимо с пыхтением пролетала амазонка с камерой. Мужики-операторы, надо сказать, их тихо ненавидели – примерно как водители коллег противоположного пола.

ГТРК, говорю, была не из таковских и использовала прекрасных дам сугубо по назначению. Репортеры среди них тоже попадались, но Алсу, скажу это с гордостью, была лучшей. С гордостью, потому что это я ее натаскивал лет пять назад, когда она два лета подряд проходила практику в нашей газете. Совсем дремучая красоточка была, и на первых порах я думал, что все кончится двумя заметками, одну из которых я напишу сам, а вторую, доверенную практикантке, так и не опубликую – а потом придется еще и в характеристике для универа врать, что студентка Замалетдинова, несмотря на юный возраст и отсутствие опыта, проявила себя как умелый журналист, и только катастрофическая нехватка места на газетной полосе не позволила и так далее. Но миловидность Алсу скрывала, да так и не скрыла ясный ум, редкостную обучаемость и уникально ровный характер. Так что пока я строил планы на то, как курсу к пятому возьму ее себе в отдел экономики и потихоньку выращу до завотделом, девицу увели из-под моего неказистого носа гады-рекрутеры с ГТРК. Компания переживала тогда обвальное сокращение штатов в связи с возвращением в федеральное лоно (а все людские и технические ресурсы, накопленные за последние годы, перетекли в специально созданную властями Татарстана бридж-компанию). Тивишники цопнули мою Алсушу и сделали прямо из третьекурсницы старшим корреспондентом, а через пару месяцев – редактором новостей. Я не возражал – да и что я мог возразить? Но Алсу, как честная девушка, все равно с первой же телезарплаты явилась к нам с тортом наперевес и устроила масштабный отходняк, на который, похоже, вся зарплата и ухнула. Все напились, я разболтался и сдуру похвастался, как именно на третьем курсе отказался от должности редактора теленовостей (боялся, видимо, что камеры таскать заставят). Это дало Алсу повод который год подряд при каждой нашей встрече прохаживаться по поводу того, какая она не гордая, и как она доедает то, что отцы и наставники не доели.

Чмокнувшись, мы потрепались на эту тему с полминуты. Оператор, не обращая на нас внимания, поставил камеру наземь, расправил штатив и принялся, вполголоса матерясь, что-то в нем ломать. Тут я вспомнил, что грубо бросил москвича Диму, так и не узнавшего, чем я недоволен в деятельности ведущего российского интернет-издания. Я сказал:

– А вот, Алсуш, знакомься… – развернулся, и обнаружил, что хоть запах Чурылева живет и побеждает все прочее, но гордого носителя дорогого аромата нет ни рядом со мной, ни поодаль. Не было и остальных москвичей, более того, не было и привратников, причем ворота оказались притворены, а ментовская будка, зеркально отсвечивающая тонированными стеклами, и вовсе наглухо закрыта. Здрасьте, на фиг, испуганно подумал я, вообразив вдруг, что как Рип ван Винкль заспал прибытие остальных журналистов и их торжественный проход во дворец. Я сорвал с пояса телефон и посмотрел на экранчик. Было без двадцати. Я облегченно вздохнул, вернул аппарат на место и подумал, что, видимо, менты получили приказ заводить прессу в здание группами. Это было странно, потому что привратники без ворот существовать не могли, что доказывалось уже на словообразовательном уровне. Ну да это проблемы не моя, а филологов и службы охраны.

Тут я сквозь деревья заметил, что из второго подъезда дворца на высокое крыльцо вышел москвич Дима, деловито огляделся по сторонам и зашагал к воротам. Не взглянув на будку, он вышел за ограду, опять притворил калитку и встал рядом с ней, как часовой – разве что не по стойке смирно. Да еще часовому плейер не положен, а Чурылев выудил из-за ворота бесцветный наушник и вставил в ухо. Я вопросительно посмотрел на москвича, он подмигнул мне, улыбнулся и пожал плечами. Идти расспрашивать было лень – впрочем, и так все было понятно. Правильно я догадался: коллег заводят во дворец мелкими группами, чтобы, значит, не создавали сутолоки. Накопится еще группа, выйдет провожатый и, куда деваться, проведет. А Дима пока ждет отставших земляков.

– Вот смотри, Алсу, – сказал я назидательно, – будешь хорошо себя вести и делать правильные репортажи, возьмут тебя в Москву, оденут хорошо, спрыснут шанелем и купят классную фигуру.

– Гад ты, учитель, – сказала Алсу с оправданной обидой.

– Я не гад, я просто комплексую.

– Не комплексуй, у тебя тоже ноги красивые, – сказала юная нахалка.

– Балда, я не на твоем фоне комплексую, а вот этого орла, – сказал я, незаметно кивая на Чурылева. – Зырь, каким должен быть настоящий журналист: лицо волевое, выправка военная, и взгляд как у волка. А запах…

– Да какой это журналист, – оборвала Алсу. – Это ж секьюрити.

– Ой ты господи, – сказал я. – Стыдно должно быть Замалетдиновой, которая обзывает коллегу. Я, между прочим, с дяденькой познакомиться успел. Это электронный журналист из Тудея, самый настоящий, звать Митяем.

– Интересно, – сказала Алсу. – А в Тудее все со стволами ходят?

– Где? – спросил я и уставился в Диму. Он улыбнулся и снова повернулся к нам спиной, невнимательно рассматривая окрестности и подходившую со стороны Кремлевской ватагу опять-таки явно нездешних журналистов.

– Под мышкой, где еще, – сказала Алсу и показала глазами.

– Если ты легкую небритость… – начал я и заткнулся. Под мышкой ничего заметно не было, даже складок, зато на спине тонкая ткань летнего пиджака явно обрисовывала сбрую потолще подтяжек.

– Антиресно девки пляшут, – сказал я, лихорадочно соображая. Ватага подошла к Чурылеву и дружно полезла за удостоверениями, а он остановил их жестом и принялся что-то неторопливо объяснять. Я двинулся к воротам, чтобы не пропустить чего-нибудь интересного. Не зря: Дима, покосившись на меня, закончил:

– В общем, коллеги, мероприятие немножко переносится, минут на десять. Они извинились и просили подождать. Буквально пару минут. Сейчас нас проводят, ладно?

Коллеги согласились с тем, что ладно, рассыпались на пары и тройки и принялись кто трепаться, кто проверять технику, а кто объяснять обстановку свежеприбывающим журналистам.

Я вернулся к Алсу, которая, видимо, тоже поняла если не все, то многое, почесал голову и спросил потихонечку – почему-то на татарском:

– Алсуш, твой чертов глаз без сети работает?

Она, говорю же, светлая голова, сразу все поняла, в том числе и мою жалкую попытку конспирации – ну не хотел я «камеру» произносить, которая, что по-татарски, что по-русски, звучит вполне однозначно. Подслушать нас было некому, и димин наушник явно не мог быть придатком к направленному микрофону, но лучше перебдеть.

– Конечно, – сказала Алсу.

– Врубай. Только оч-чень аккуратно.

– Лешик, курить у тебя есть? – спросила Алсу, повернувшись к оператору. Дальше я в силу известной глухоты не слышал. Лешик заворчал, нагнулся к камере, поднял ее, достал из болоньевого кармана на чехле пачку сигарет, протянул Алсу. Она вытянула сигарету, кивком поблагодарила, повернулась ко мне, прикурила и еще раз легонько кивнула. Лешик небрежно держал бетакам у колена, объектив был направлен на ворота. Я моргнул и перевел взгляд на поднимавшуюся от Тайницких ворот утомленную группу туристов, отчаянно пытаясь не смотреть на Чурылева и сообразить, что будет, если я сейчас позвоню Гильфанову. Побоявшись пару секунд, я ожесточенно подумал, что вот хрен с этим инетчиком при стволе. Это мой город и моя страна, и я могу делать все, что хочу. Наскоро накачав себя патриотизмом, я взялся за телефон, и тут Чурылев, сморщившись, схватил себя за ухо с наушником, нагнул голову и резко развернулся к воротам. Одновременно распахнулись двери второго и третьего подъездов дворца, и оттуда выскочили давешние москвичи – правда, не в полном составе. Трое в темпе дунули к воротам, а один обратился к нам спиной и принялся отступать от дворца стелющимся шагом. Еще не добежав до ворот десятка метров, один из парней крикнул:

– Чинк! Мешкан! Не тот дом! – и показал стволом в сторону нового дворца.

Чурылев отшвырнул кого-то из журналистов с дороги и бросился к новому дворцу.