Смерть в кредит Селин Луи-Фердинанд

* * *

Как только потрясение прошло, мой отец опять принялся за старое… Он снова и снова перечислял все мои недостатки… Отыскивал пороки, скрытые в глубине моей натуры, будто это были какие-то явления природы… Вопил не своим голосом… впадал в невменяемое состояние… Ему казалось, что его преследует целое скопище чудовищ… Повсюду он подозревал происки врагов… Самых разных… Евреев… заговорщиков… карьеристов… И особенно франкмасонов… Я не понимал, при чем здесь они… Он постоянно нес эту чушь… И так зациклился на этом, что почти забыл про меня…

Он обрушивался на Лепрента, желая ему новых обострений гастрита… на барона Мефэза, своего генерального директора… без разбору на всех и вся, только бы распаляться и кипеть… Он устраивал ужасные скандалы, которые слышали все соседи…

Моя мать ползала у его ног… Он не прекращал орать… Его снова начала волновать моя судьба… Он прозрел во мне ужасающие наклонности… Неслыханную испорченность! После всего этого он просто умывает руки!.. Как Понтий Пилат!.. так он говорил… Он давал понять, что снимает с себя всякую ответственность…

Моя мать смотрела на меня… своего «окаянного»… Она делала трагический выбор… Она не хотела бросать меня… Было совершенно ясно, что я кончу на эшафоте, она должна быть со мной до конца…

* * *

Единственное, что объединяло нашу семью в Пассаже, – это тоска и заботы. Их хватало. Я повстречался с ними, едва появившись на свет… Они окружили меня сразу же… Весь дом был заполнен ими…

Страх полностью подчинил нас себе. Во всех комнатах страх неудачи буквально сочился сквозь стены… Из-за него мы даже ели впрок, стараясь незаметно припрятать еду. Мы вечно торопились и прыгали, как блохи, по парижским кварталам от площади Мобер до площади Этуаль, в страхе перед разорением, перед квартплатой, перед служащим газовой компании, неотвязно думая о налогах. У меня даже не было возможности как следует подтереться, потому что всегда требовалось куда-то спешить.

С тех пор как меня выгнали от Берлопа, прибавился еще страх, что я никогда не устроюсь… Я уже знал о нищих и безработных, о сотнях людей здесь и во всем мире, находящихся на волосок от полного краха… Они были совсем беззащитны!

А меня уже развлекало это постоянное лавирование, своеобразное соревнование с хозяевами… Я всегда заранее чувствовал готовящуюся подлость… Был начеку… Стоит мне заметить, что работа уплывает… И я уже готов чем-то ответить. Хозяин – это всегда сволочь, он только и думает, как тебя выгнать… В глубине души у каждого живет страх остаться однажды «на бобах», без работы… Потом я всегда тянул лямку, какой бы гнусной эта работа ни была… Не спеша… Торопиться некуда… Едва сводя концы с концами, я продолжал этим заниматься всегда и везде. Я занимался чем-то, что невозможно даже как-то назвать, пощупать или определить… Мне абсолютно все равно… Все это не имеет никакого значения. Чем работа бессмысленнее, тем больше она меня успокаивает…

Я испытываю отвращение к любой работе. Стоит ли их тогда различать?.. Пусть их воспевают другие… Будь моя воля, я вообще положил бы на это… Но обстоятельства иногда оказываются сильнее вас…

* * *

Дядя Эдуард все больше и больше преуспевал в механике. Он торговал фарами и оборудованием для автомобилей, главным образом в провинции. К несчастью, я был слишком мал, чтобы ездить с ним. Нужно было немного подождать… Я еще нуждался в присмотре…

Дядя Эдуард в отношении меня был не столь пессимистичен, он считал, что все еще можно поправить! Он говорил, что, если я ничего не стою в сидячей работе, то, возможно, я еще покажу себя отличным агентом, настоящим асом в качестве коммивояжера.

Нужно было попробовать… Главное – это внешность, особенно одежда… Чтобы я выглядел солиднее, меня состарили на два года, я получил сверхжесткий воротничок из целлулоида, а все прочие уничтожил. Вдобавок на мои башмаки натянули серые гетры, чтобы мои ноги не казались такими большими и мои опорки занимали меньше места на половиках. Мой отец относился к этому скептически, он уже не верил в мое будущее. Все делали соседи, они буквально засыпали меня советами… Они тоже не особенно надеялись на мой успех… Даже сторож в Пассаже был обо мне невысокого мнения… Когда зажигались фонари, он ходил по лавкам. Разносил сплетни. Он без конца повторял, что я кончу канцелярской крысой, как и мой отец; по его мнению, о лучшем нельзя и мечтать, если хочешь изводить людей… К счастью, существовал еще Визьо, марсовый, который был более доброжелателен, он понимал мои трудности и придерживался мнения, что я не злой мальчик. Вообще было много разговоров… но я оставался по-прежнему не у дел… Мне нужно было найти хозяина.

Тут все стали ломать голову, что же я буду рекламировать?.. Что до моей матери, то ее самым большим желанием было видеть меня ювелиром… Это казалось ей очень престижным. Холеный коммивояжер, прекрасно, с иголочки одетый… И потом, стоя за роскошным прилавком, он держит в своих руках целые сокровища. Но быть ювелиром довольно опасно! Нужно все время трястись за эти побрякушки! Тут в два счета могут ограбить, задушить и поджечь!.. Ах!..

Самое главное, что здесь требуется, – это кристальная честность! В этом отношении нам нечего было бояться! Мои родители, всегда столь щепетильные, маниакально приверженные чести в делах, были прекрасными поручителями!.. Я мог идти представляться любому хозяину!.. Самому известному, самому мнительному: со мной он мог быть абсолютно спокоен! Никогда, сколько мы себя помним, в нашей семье не было ни одного вора, ни одного!

Посоветовавшись, мы решили закинуть удочку. Мама отправилась на разведку сначала к тем, кого знала… Им никто не требовался… Несмотря на мое искреннее желание, мне было действительно трудно найти работу, даже на испытательный срок.

Чтобы придать мне товарный вид, меня вновь экипировали. На мое содержание уходила уйма денег, почти как на инвалида. Я истрепал свой костюм… Износил башмаки… В дополнение к хорошо подобранным гетрам я получил новую пару башмаков фирмы «Брумфилд», английской марки, с сильно выступающими подметками, настоящие утюги. Их специально взяли на два размера больше, чтобы я мог носить их по меньшей мере два года… Я стойко переносил тесноту и неудобства. На улице меня можно было принять за водолаза в скафандре…

Когда таким образом я был снаряжен, мы с матерью решили на следующий день пойти по адресам. Адреса своих знакомых дал нам дядя Эдуард, остальные мы нашли в адресной книге Боттэн. Мадам Дивонн стерегла лавку до полудня, все время, пока мы бродили в поисках работы. Будьте уверены, мы не гуляли. Мы обошли весь Марэ[49], каждую дверь, и все окрестные улицы, Кэнкампуа, Галант, Урс, Вьей-дю-Тампль… Все эти места мы буквально исползали, каждый этаж…

Моя мать с трудом ковыляла… Та! га! дак! Та! га! дак!.. Она предлагала меня в семьи мелких надомников, постоянно просиживающих за бутылкой в своей конуре… Предлагала ненавязчиво… Как лишнюю домашнюю утварь… Маленький поденщик, очень полезный… неприхотливый… чрезвычайно сообразительный, старательный, энергичный… И очень шустрый! В общем, очень выгодно… Уже хорошо выдрессированный, такой послушный… На наш звонок они едва приоткрывали дверь… выглядывали с опаской… всегда с сигаретой в руке… разглядывали меня поверх очков… довольно долго на меня пялились… Но не находили меня привлекательным… Моя мать заводила свою шарманку, стоя перед этими личностями в мятых халатах:

– Вам не нужен юный агент? Месье… Я его мама. Я привела его… Он делает все прекрасно… Это очень приятный молодой человек… Впрочем, пожалуйста, судите сами… Мы уже двенадцать лет живем в Пассаже Березина… Ребенок с детства привык к торговле!.. Его отец работает в конторе «Коксинель-Инсенди». Вы, конечно, слышали?.. Мы небогаты, но у нас совсем нет долгов… В делах для нас главное – честное имя… Его отец работает в страховом бюро…

По утрам, как правило, мы обходили примерно человек пятнадцать; кого среди них только не было… Оправщики, шлифовщики, мастера по изготовлению цепочек, литаврщики, резчики по агату и даже лудильщики, которые буквально тонули в позолоченном серебре…

Они снова и снова рассматривали нас… Чтобы лучше видеть, надевали очки… Не бандиты ли это… не воры, бежавшие из тюрьмы!.. Успокоившись, они становились более любезными, даже выражали сочувствие!.. Но только им никто не нужен… В данный момент! У них нет средств… Они сами вынуждены искать дополнительный заработок… Они трудились всей семьей в своих тесных комнатках… На всех этажах прекрасных старых домов были как бы вырыты норки, крошечные пещеры, ячейки мастерских… Тут не до внешнего лоска. Они все сгрудились там внутри. Жены, дети, бабушки – все принимали участие в бизнесе… Зачем им еще ученик, к тому же перед новогодними праздниками…

Когда моя мать, отбросив все попытки их очаровать, предлагала взять меня хотя бы на пробу… это вызывало у них резкий отпор. Они вдруг как-то съеживались. И захлопывали перед нами дверь! Они опасались чрезмерной уступчивости! Особенно самые мнительные. После этого все нужно было начинать сначала! Моя мать пыталась войти в доверие. Очевидно, на это больше не приходилось рассчитывать. Отдать меня просто в ученики к оправщику или резчику по металлу?.. Слишком поздно… Мои пальцы уже никогда не приобретут нужной сноровки… Языком же я работать еще мог, торговый агент, располагающий к себе «приятный молодой человек»… Время шло, мое будущее во всех отношениях оставалось неясным…

Когда мы возвращались домой, отец интересовался, что у нас нового… Из-за неудач, которые нас постоянно преследовали, он буквально ошалел. По вечерам его мучили кошмарные видения. Один он мог бы заменить всех пациентов в двадцати сумасшедших домах…

У мамы из-за бесконечных хождений ноги окончательно вышли из строя… Это постоянно напоминало о себе и было довольно забавно… Она ужасно гримасничала за столом… У нее были прострелы в бедрах… Ее мучили судороги…

Все же каждый день рано утром мы отправлялись по новому адресу… улица Реомюр, улица Гренета… Бастилия и Женер… особенно Вогезы… Несколько месяцев заискиваний, грязных лестниц, бесконечных хождений, усталости, всевозможных унижений – и мама стала подозревать, а не написано ли у меня на лбу, что я просто разболтанный, ни на что не годный бездельник?.. У моего отца сомнений уже не оставалось… Он давно был в этом уверен… Он не уставал повторять нам это каждый вечер, когда мы возвращались ни с чем… Ошалевшие, задыхающиеся, изможденные, вымотанные быстрой ходьбой, промокшие до нитки от дождя и пота…

«Избавиться от него гораздо сложнее, чем ликвидировать эту лавку… да, Клеманс, все же это довольно трудно!»

Он получил образование не зря, он умел сопоставлять и делать выводы.

Мой прежний костюм уже порядком поизносился, брюки сильно вытянулись на коленях: лестницы – это не шутка. К счастью, со шляпами проблем не было, я мог пользоваться старыми отцовскими. У нас был один размер. Но шляпа, как правило, была не первой свежести, и я старался держать ее в руках. Хотя потрепаны были только края, я так и носил ее в руке, не надевая… А чрезмерная вежливость в те времена пугала.

* * *

Наконец наступил долгожданный момент, когда дядя Эдуард подыскал мне подходящее место. Наши дела шли все хуже и хуже. Просто ужас. Мы уже не знали, что предпринять. И вот наконец все разрешилось!.. Он явился в полдень, сияющий, возбужденный. Дело верное. Он сам говорил с этим типом, моим будущим хозяином, ювелиром. Он обязательно меня возьмет! Все обговорено!

Горлож, так его звали, жил на улице Эльзевир, в квартире на пятом этаже. В основном он занимался кольцами, брошами, браслетами, а также мелкими починками. Вообще он брался за все, что подворачивалось. Трудился не покладая рук. У него был легкий характер, он со всеми был в хороших отношениях…

Эдуард вселил в нас надежду. Мы заторопились. Даже не доели сыр, побежали туда вместе с мамой… Сели в омнибус… Бульвары, улица Эльзевир… Пятый этаж… Они были еще за столом, когда раздался звонок. Они тоже ели хлебный суп огромными ложками, а потом лапшу, обваленную в сухарях, и орехи на закуску. Они ждали нашего визита. Мой дядя расхвалил им меня. Мы пришли в удобный момент… Они не стали пускать нам пыль в глаза. Ничего особенного не обещали… С разными украшениями дела у них шли хуже некуда… Они сразу же сообщили об этом… Уже двенадцать лет они влачат нищенское существование… Не теряя надежды на удачу… Бывало по-всякому, но подняться окончательно не удавалось… Клиентов становилось все меньше и меньше. Они находились на грани разорения.

Месье Горлож тем не менее не сдавался, делал все что мог… У него еще была надежда… Он чем-то походил на дядю Артура… вылитый свободный художник с бородкой, бантом на шее, в остроносых башмаках и блузе, заляпанной винными пятнами… Он сидел, развалившись, курил, полностью скрываясь за клубами дыма. И разгонял дым рукой.

Мадам Горлож сидела напротив на низком табурете, навалившись грудью на верстак. Она была очень пухлая, с великолепными формами… которые так и выпирали из-под передника. Она колола орехи кулаком… со всего размаху, мощным ударом, которым можно было разнести всю мебель. Мастерская сотрясалась… замечательная натура… Настоящая античная модель… Чуть позже я поближе узнал ее. Как раз то, что мне всегда нравилось.

Об оплате мы даже не заикались. Боялись показаться нескромными. Об этом можно договориться позже… Я думал, что он совершенно ничего не предложит. И все же перед самым уходом мы решились. Он сказал, что я могу рассчитывать твердо… на 35 франков в месяц… включая оплату дорожных расходов. Более того, я мог надеяться… на солидную премию, если своими стараниями буду способствовать процветанию их ремесла. Он находил, что я еще слишком молод… но это не имело значения, ибо во мне горел священный огонь… ибо я был сыном, последовавшим по стопам своего отца… Ибо я родился в лавке!.. Этот ласкающий слух аккорд… завершил нашу приятную беседу…

В Пассаж мы вернулись совершенно воодушевленные… В самом радужном настроении. Пообедали. Съели варенье. Отец трижды наливал себе вина. Громко выпустил газы… Так у него почти никогда не получалось… Дядю Эдуарда носили на руках… Штиль кончился, нам снова удалось поймать попутный ветер.

* * *

Рано утром следующего дня я отправился на улицу Эльзевир за рекламным комплектом.

Месье Горлож встретил меня с таким удивлением, как будто впервые видел… Он сидел перед распахнутым настежь окном и созерцал крыши… На коленях у него стояла большая чашка кофе со сливками… Его никто не интересовал, это было совершенно очевидно. Он весь был поглощен открывающейся перед ним перспективой… тысячами двориков небольшого Марэ… Его взгляд был исполнен задумчивости… Он как бы блуждал в забытьи… Надо сказать, что это действительно может заворожить… Замечательное кружево крыш… Все эти отблески… Обилие красок. Переплетение водосточных труб. Всюду порхают птички… Легкий дымок вьется над большими темными провалами…

Он жестом попросил меня помолчать, прислушаться… Полюбоваться на эту красоту… Ему не нравилось, что его побеспокоили… Должно быть, он счел меня недостаточно вежливым. Его лицо исказилось невольной гримасой.

Весь дом сверху донизу и двор посередине представляли собой настоящий кукольный театр… отовсюду настороженно выглядывают чьи-то рожи… красные, бледные, здоровенные… Раздается визг, свист, топот шагов… Иногда добавляются посторонние шумы… Вот опрокидывается лейка, подпрыгивая, кувыркается по грубой мостовой… Герань соскальзывает с подоконника. Летит прямо на будку привратницы. Разлетается на мелкие кусочки. Старушка выскакивает из своей конуры… Вопит в пустоту. Караул! Подлые убийцы!.. Весь дом приходит в волнение… Эти придурки подходят к окнам… Все крайне возбуждены… Переругиваются… Толкаются на краю бездны… Орут… Уже непонятно, кто виноват…

Месье Горлож высовывается из окна… Он боится упустить малейшую подробность происходящего… Этот спектакль его ужасно интересует… Он огорчен, что все успокаиваются… Вздыхает… потом еще раз… И возвращается к своим бутербродам… Он наливает себе еще чашку… Предлагает мне кофе…

– Фердинанд, – говорит он мне наконец, – я должен вас еще раз предупредить, что работа с моими изделиями будет нелегкой!.. У меня уже было десять агентов… Это были чрезвычайно способные мальчики! И очень бойкие!.. Впрочем, вы уже двенадцатый, потому что я сам, видите ли, пытался этим заниматься… Ну ладно!.. Приходите завтра!.. Сегодня я чувствую себя не в форме… Ах! Нет, постойте! Останьтесь еще ненадолго!.. А! ладно, идите!.. Я сам скажу ему, что принял вас на работу!.. Для него это будет настоящей неожиданностью!.. Он терпеть не может торговых агентов! Это мой лучший работник… Фактически начальник мастерской!.. У него тяжелый характер! Ах! это точно! Вы сами увидите! Но он незаменим! А! нужно признаться!.. Я познакомлю вас также с малышом Робером, нашим учеником… Он очень славный! Вы подружитесь, я уверен! Он выдаст вам образцы товара… Из стенного шкафа внизу… Уникальнейший набор… вы даже не представляете… Кстати, довольно тяжелый… Килограммов четырнадцать-пятнадцать… одни только образцы!.. Медные, свинцовые… Первые делал еще мой отец!.. У него были замечательные вещи! Уникальные! Просто уникальные! Я видел у него Трокадеро!.. Ручной работы! в форме диадемы! Вы представляете себе? Его дважды награждали премиями… У меня даже есть фотография. Я вам как-нибудь ее покажу…

Горложу надоело говорить со мной… Он снова впал в апатию. Сделал еще усилие… Положил ноги на стол… Тяжело вздохнул. На нем были вышитые тапки, я как сейчас их вижу… С маленькими кошечками, бегающими в круг…

– Ну хорошо, идите! Фердинанд!.. Передавайте привет вашей матери… От меня!.. Когда будете проходить мимо консьержки, попросите ее позвонить от угольщика из двадцать шестого… Пусть позвонит в «Отель трех адмиралов»… Надо узнать, не заболел ли Антуан… Странный парень… Не случилось ли с ним чего?.. Вот уже два дня, как он не приходит… Пусть она крикнет мне со двора… Скажите ей, пусть посмотрит в телефонной книге… «Отель трех адмиралов»! Передайте ей, пусть она принесет мне молока… Хозяйка неважно себя чувствует!.. Скажите ей, пусть пришлет мне газету!.. Все равно какую!.. Лучше «Спортивную»!

* * *

Утром следующего дня я наконец увидел набор образцов. Горлож скромничал… 15 килограммов!.. По крайней мере, вдвое больше. Он довольно расплывчато обрисовал мне некоторые способы «рекламы»… Во всяком случае, ни на чем не настаивал… Он сам, как правило, не придерживался ни одного из них. Я могу действовать по собственному усмотрению. Он полностью доверял моему вкусу… Я ожидал увидеть нечто ужасное, но, признаюсь, и я дрогнул, увидев все это собственными глазами… Просто невероятно… Никогда я не видел ничего более жуткого… Немыслимо… Какой-то карманный паноптикум…

Все было омерзительно… Плоды больного воображения… свинцовые чрезмерно украшенные, противоестественно изогнутые, отвратительно аляповатые… Настоящее издевательство над символами… Обрывки кошмарных видений… «Ника Самофракийская»… Всевозможные «Виктории» в виде часиков… Медузы, соединенные змеями, составляли колье… и снова химеры!.. сто аллегорий для перстней, одна гаже другой… Работа мне предстояла нешуточная… Все это должно было перейти на пальцы, пояса, галстуки. Это должно было висеть в ушах?.. Невероятно!.. Это должны были покупать? Кто? Боже мой! Кто? Не было недостатка и в драконах, демонах, домовых, вампирах… Отвратительная нечисть… Бессонница всего мира… Буйство психиатрических больниц… Меня бросало то в жар, то в холод… Даже в Бабушкином магазине на улице Монтергей самый залежалый хлам не мог пойти ни в какое сравнение с этим…

Никогда не приходилось мне иметь дело с подобными чудовищами. Я начинал понимать тех десятерых недоносков, что были до меня. Представляю, какой они имели бледный вид… Таких пугающих изделий больше ни у кого в продаже не было. Со времени последних романтиков их стыдливо прятали… Может быть, их передавали друг другу в семьях?.. в момент наследования, но с множеством предосторожностей… Нужно было иметь немало мужества, чтобы разложить подобный набор перед неподготовленными людьми… Весь сногсшибательный комплект… Они могли подумать, что над ними издеваются!.. Даже Горлож больше не осмеливался… То есть сам лично, собственной персоной! Он устал противостоять вкусам толпы!.. Эта героическая миссия была возложена на меня!.. Я стал главным торговым агентом!.. Никто еще не продержался больше трех недель…

Сам он вынужден был собирать крохи… Нужно было поддерживать мастерскую до тех пор, пока вернется мода… У него сохранились знакомства во многих лавках… Друзья, оставшиеся с лучших времен, не хотели, чтобы он полностью разорился. Подкидывали ему мелочевку… Неприятные починки. Правда, сам он к этому и не притрагивался… Всем занимался наш Антуан. Призванием Горложа была резьба… Он не хотел портить себе руку на такой неквалифицированной работе, терять из-за какой-то ерунды свой класс и репутацию. Ничего не скажешь, в этом отношении он был непреклонен.

В девять часов я поднимался по улице Эльзевир. Не дожидаясь, пока появится сам хозяин, я сразу же бросался в центр Парижа, вооруженный собственным усердием и «килограммами» образцов… Поскольку я работал на улице, на меня навесили сразу все!.. Так уж вышло. От Бастилии до Мадлен… Я преодолевал огромные расстояния… Все Бульвары… Все ювелирные магазины один за другим… Не считая маленьких окрестных улочек… Меня уже трудно было чем-нибудь смутить… Я готов был на все, только бы снова привить покупателю вкус к резьбе. Я готов был сожрать этих драконов. В результате я даже начал воспроизводить их жуткие гримасы во время ходьбы… Исполненный рвения и усердия, я просиживал часами в лавках, на скамейке для коммивояжеров, рядом с покупателями.

В конце концов, я окончательно уверовал в возрождение искусства резьбы! Я в это поверил, черт побери! Я даже перестал замечать своих собратьев по профессии. Меня не волновали их рожи, перекашивавшиеся при одном упоминании моего имени. Когда подходила моя очередь, я приближался, вежливый и медоточивый. Тихонько из-за спины я доставал свой маленький ларчик, наименее отпугивающий… На подставочке… Эти скоты даже не пытались мне ничего объяснить… Они делали мне знак убираться… Как будто я сам какая-то нечисть…

Тогда я шел дальше. Меня ничто не способно было остановить. В любое время года, в любую погоду, мокрый от пота или задыхаясь от жажды, я заходил в самые маленькие лавочки, к самым ничтожным жуликам-часовщикам, корчившимся между бутылкой и масляной лампой в пригородах Парижа…

Я обошел всех, от Шапель до Мулино. Я пробудил интерес к своей продукции у старьевщика из Пьерфитт и тряпичника из Сен-Мор. Я не забыл и тех, что прозябают вокруг Пале-Рояля со времен Демулена[50] под арками Монпасье… знаменитой выставки «открытий»… разуверившихся во всем мертвенно-бледных торговцев, застывших за своими прилавками… равнодушных уже и к жизни, и к смерти. У Одеона я обошел последних парнасских ювелиров, о которых даже нельзя было сказать, что они подыхают с голоду. Они просто жрали пыль. У них у всех были такие же образцы, почти идентичные, из свинца, которых хватило бы им на тысячи гробов и новых мифологических ожерелий… От нагромождения бесформенной массы всевозможных амулетов они вросли в землю вместе со своими прилавками… Они были почти полностью завалены, буквально тонули в них, напоминая египтян. Они больше не реагировали на меня. В них было что-то пугающее…

Я обегал все пригороды… Иногда в порыве энтузиазма я забирался так далеко, что, застигнутый надвигающейся ночью, почти заблудившийся, я вынужден был тратиться на омнибус, чтобы вернуться не слишком поздно. Из 35 франков в месяц мои родители оставляли мне 15… Они полностью уходили на транспорт. Поневоле я обходился дорого… В принципе, конечно, мне следовало бы ходить пешком… но тогда пришлось бы чаще тратиться на обувь!

* * *

Месье Горлож в поисках мелкого ремонта всегда ходил на улицу де ля Пэ. Он вполне мог бы нравиться, если бы не его борода, настоящее его проклятие. Она постоянно была в перхоти… «Сикоз»[51], так он ее называл…

Я часто замечал, как он, закрыв дверь, яростно чешется… Он всегда выходил в приподнятом настроении. В карманах у него неизменно было несколько перстней, которые нужно было починить, уменьшить или увеличить. Брошка, которую нужно было запаять… со сломанной застежкой. Цепочка, которую нужно сузить… какая-нибудь безделушка… что-нибудь еще… Этого хватало, чтобы поддерживать существование нашей конторы… Он был не слишком привередлив.

Антуан, его единственный компаньон, выполнял эту работу. Сам Горлож к ней не прикасался. Поднимаясь по Бульварам, я часто встречал его, его можно было узнать издалека… Он шел не так, как другие… Его чрезвычайно занимала толпа… Глаза у него разбегались в буквальном смысле этого слова… Я видел, как вращается его шляпа. Он выделялся еще и своим жилетом в мелкий горошек… в стиле мушкетера…

– Ну как, Фердинанд?.. Всегда в строю? Во всеоружии? Как дела? Хорошо?

– Все в порядке! Все в порядке, месье Горлож!..

Я вытягивался в струнку, отвечая ему, несмотря на ужасный вес моей поклажи… Мой энтузиазм не ослабевал. Правда, из-за того, что я ничего не зарабатывал, ничего не продавал и все время ходил с такой тяжестью, я худел все больше и больше. Конечно, мускулы не ослабевали. У меня окрепли ноги. Окрепла душа. Я стал выше… И возвышеннее…

* * *

Покончив с комплектом, я бегал еще в несколько мест за покупками для мастерской. К одному надомнику, к другому. В «контору» за футлярами. Все это находилось на той же улице.

Малыш Робер, ученик, должен был гнуть оправы, доделывать «недоделки» или просто подметать комнату. Семейная жизнь Горложей была далека от идиллии. Они ругались по-черному, еще сильнее, чем мы. Чаще всего вспыхивали ссоры между Антуаном и хозяином. От взаимного уважения не оставалось и следа, особенно в субботу вечером, когда подводили итоги. Антуан всегда был недоволен… Получал ли он мелкую монету или крупную купюру, все равно он всегда ругался. Однако же других рабочих у его хозяина не было. «Да идите вы в жопу вместе со своей грязной конурой! Я вам это уже тысячу раз говорил…»

Вот как они разговаривали. Хозяин смешно гримасничал. Скреб себе бороду… От волнения начинал грызть ногти.

Иногда вечерами Антуан так разъярялся из-за денег, что угрожал заткнуть бутылку ему в глотку… Каждый раз я думал, что он так и сделает… Но ничего подобного!.. Это были просто привычные формы выражения чувств, совсем как у нас дома…

Однако мадам Горлож не сдерживала себя, как мама… она без конца закатывала скандалы и истерики. Малыш Робер, как только дело принимало трагический оборот, мгновенно прятался под верстак… стараясь не упустить ничего из представления. Без малейшего смущения. Он просто-напросто развлекался…

Когда в субботу все попытки успокоить Антуана ни к чему не приводили, в последний момент в каком-нибудь ящике находили еще монетки, чтобы дополнить сумму… Хоть чуть-чуть. В большом стенном шкафу на кухне оставалась еще шкатулка… Скопление камней… Сногсшибательный склад!.. Это был наш стратегический запас!.. Сказочное сокровище!.. На самый крайний случай.

В голодные времена я их продавал на вес кому попало… и где попало!.. В Виллаж Сюис… в Тампль… Даже около Крэмлэн… Обычно это приносило сто су…

С тех пор как Горлож перестал заниматься резьбой, золото в его мастерской не задерживалось дольше трех дней. То, что оставалось после починки, требовали вернуть в течение недели. Никто никому особенно не доверял… Три или четыре раза по субботам я ходил спортивным шагом на доставку к площади Вогезов, на улицу Рояль! Трудности в те времена еще не пугали. Это много позже стали отлынивать от работы. Тогда можно было наблюдать только первые симптомы. Когда я возвращался, выполнив все поручения, в разгар лета около семи часов, возле Пуасоньер было не очень свежо. Я помню, как рядом с «Амбигю»[52] под деревьями все пили воду из фонтанчика, даже толпились ради этого в очереди… Некоторые отдыхали, сидя прямо на ступеньках театра. Повсюду были изнывающие от жары доходяги. Прекрасный насест для всякого сброда, «сандвичей», букмекеров, «жучков», мелких агентов по продаже, барыг и безработных всех мастей, которые собирались здесь в огромном количестве, целыми дюжинами… Все говорили о трудностях, небольших ставках, которые можно сделать… о лошадях, на которых лучше поставить, и о новостях с велодрома… Передавали друг другу «Родину», просматривая курс и объявления…

Уже напевали «матчиш»[53], модный в то время мотивчик… Буквально все насвистывали его, толпясь вокруг киоска… Ожидая, когда можно будет пописать… А потом снова все возвращались на перекресток. Больше всего пыли было возле Тампль… Где рыли метро… Затем начинался зеленый сквер, тупики, Гренета, Бобур… Улица Эльзевир около семи часов – это что-то особенное! Это уже совсем в другом конце квартала.

* * *

Мать малыша Робера, ученика, жила в Эпернон, он отсылал ей весь свой заработок, 12 франков в неделю, его кормили, а спал он под верстаком на матраце, который сам сворачивал каждое утро. Я старался держаться подальше от этого мальчишки! Я был крайне осторожен, не рассказывал историй, я все время был начеку…

Антуан, единственный рабочий, был очень строг и шпынял его за каждую мелочь. Но место ему все же нравилось, потому что после семи часов его оставляли в покое. Он мог развлекаться на лестницах. На дворе было полно котов, и он носил им объедки. Поднимаясь по лестнице, он заглядывал во все замочные скважины… Это было его любимым занятием.

Когда мы сошлись поближе, он рассказал мне об этом. И продемонстрировал свою систему подглядывания в туалеты, чтобы лучше видеть, как ссут бабы. Прямо на нашей площадке было две дырки на верху двери. Он вставлял туда маленькие затычки. Так он видел всех, включая мадам Горлож, она была самая настоящая блядь, это он заметил по тому, как она задирала свою юбку.

Подглядывание было его истинным призванием. Кажется, у нее были бедра, как у монумента, огромные ляжки, шерсть на лобке такая густая, что напоминала мех и доходила ей до пупка… Малыш Робер разглядел все это, когда она испражнялась, во время месячных… все вокруг было красным, кровь текла из щели и забрызгивала всю уборную. Невозможно было представить себе такое необычное сранье… Он обещал показать мне кое-что покруче, еще одну дырку, которую он проделал в стене комнаты, как раз над кроватью. И как лучше смотреть… Забираешься на плиту… в углу кухни, заглядываешь туда – и вся кровать видна.

Робер специально для этого вставал по ночам. Он часто наблюдал, как Горложи трахаются. На следующее утро он рассказывал мне все, правда, вид у него был какой-то отсутствующий… У него слипались глаза…

В основном, малыш Робер занимался филигранью… различными повреждениями… Он орудовал лезвиями толщиной в волос… Потом покрывал все патиной… Это была мелкая сетка… настоящая паутинка… Из-за того что он постоянно напрягал зрение, у него начинали болеть глаза. Тогда он делал перерыв и убирал мастерскую.

Антуан ничего ему не спускал и держал его в черном теле. Меня он тоже не выносил. Нам хотелось накрыть его, когда он трахался с хозяйкой. Кажется, такое бывало… Робер все время говорил об этом, но не был до конца уверен… Возможно, это были всего лишь сплетни. За столом Антуан держал себя так, что никто не решался ему перечить. Малейшее возражение выводило его из себя, и он кидался собирать вещи. Ему обещали увеличение зарплаты… 10 франков… даже 100 су…

– Идите в жопу! – отвечал он несчастному Горложу… – Вы на меня сели и поехали!.. Вы сами без штанов!.. Что вы мне можете обещать?.. Опять болтовня!..

– Не волнуйтесь, Антуан! Я вас уверяю, что все поправится! Со временем!.. Я в этом убежден!.. Скоро… Гораздо раньше, чем вы думаете!..

– Поправится, как же!.. Это все равно, что лечить покойника! Да я быстрее стану архиепископом!..

Так они разговаривали. Их уже ничего не сдерживало. Хозяин сносил все. Он боялся, что тот уйдет. Не хотел ничем обременять себя… Пачкать себе руки. В ожидании перемен… Он предпочитал пить кофе со сливками и смотреть в окно, покуривая трубку… Панорама Марэ… Особенно когда идет мелкий дождь… Его раздражали разговоры… Можно было делать все что угодно, только ни о чем его не просить. Он сам откровенно заявил нам: «Поступайте так, как будто меня здесь нет!»

* * *

Я так и не нашел покупателей, ни оптом, ни в розницу… Мои чудовища и химеры по-прежнему оставались у меня на руках… Между тем я делал все что мог… От Мадлен до Бельвиль… Все обежал… все испробовал… Не было ни одной двери от Бастилии до Сен-Клу, в которую я бы не постучался… Все лавки старьевщиков… часовые магазины… от улицы Риволи до кладбища Банье. Самые жалкие евреи знали меня… Все темные личности… все торговцы золотом и серебром… Но меня преследовали неудачи… Никто ничего не хотел покупать… Так не могло продолжаться вечно… От неудач тоже устаешь…

Наконец однажды мне повезло. Чудо произошло на углу улицы Сен-Лазар… Я же проходил здесь каждый день!.. И никогда даже не останавливался. Магазин китайских вещей… В ста метрах от Трините[54]. Я все же заметил, что и там тоже склонны к чему-то несуразному, причем огромных размеров! У них этим были заполнены все витрины! И не для смеха, а для настоящего устрашения! По стилю, в сущности, совсем как у меня… В общем, такое же уродство… Правда, у них в основном были саламандры… летающие драконы… будды с огромными животами… позолоченные… вращающие бешеными глазами… Они курили, сидя на подставках. В стиле «грезы опиума»… Еще груды аркебуз и алебард до самого потолка… с бахромой и звякающими бусами. Тут не до смеха. Оттуда ползли тысячи рептилий, плюющихся огнем… На полу… На колоннах… сотни зонтиков на стенах, полыхающих пламенем, и, наконец, дьявол около двери, в натуральную величину, весь окруженный жабами, в глазах которых светилось десять тысяч фонариков…

Так как они продавали подобные вещи… мне в голову пришла идея… А вдруг им понравится и то, что продаю я?

Тогда я, набравшись нахальства, вошел в лавку… разложил товар… Поначалу я сильно волновался… но наконец собрался с духом…

Передо мной был маленький человечек, с головой, крепко обтянутой кожей, и голосом старой сводни, очень хитрый, неприметный, в платье из шелка с разводами и в шлепанцах на дощечках, одним словом, настоящая обезьяна, к тому же в какой-то бесформенной шляпе… Сначала он почти ни на что не реагировал… Но все же я заметил, что поразил его таким большим выбором колдовских штуковин… мандрагорами… всеми этими медузами в форме спирали… самофракийскими брошками… Для китайца это заманчиво!.. Потребовалось довольно много времени, чтобы осмотреть весь мой ассортимент…

Наконец он отбрасывает свое показное равнодушие… Он откровенно взволнован… Даже воодушевлен… Просто ликует… От нетерпения путает слова… В конце концов он говорит мне следующее: «Я думаю, мой милый юноша, что я в состоянии вам помочь…» И продолжает…

Он знает одного ценителя около Люксембургского сада… Одного чрезвычайно приличного господина… Настоящего ученого… который страстно любит драгоценности, выполненные в высоком стиле и с большим искусством… как раз то, что мне надо… этот тип – маньчжурец, он приехал в отпуск… Китаец сообщает мне, как надо держать себя… Не следует говорить слишком громко… Тот не выносит шума… Он дает мне его адрес… Правда, не в каком-нибудь там шикарном отеле, а на улице Суфло… Китаец с Сен-Лазар просит для себя лишь «комиссионные»… Если я получу заказ… только пять из ста… Это еще по-божески… Я подписываю его бумажку… И не теряя ни секунды… Тут же, на улице Мартир, вскакиваю в омнибус «Одеон».

* * *

Я нахожу моего ценителя. Показываю свои карточки, представляюсь. Раскладываю образцы. Он еще более сморщенный, чем тот… И тоже носит длинное платье. Он просто очарован тем, что я принес… От вида таких великолепных вещей он становится чрезвычайно разговорчивым…

Показывает мне на карте, откуда он… С конца света… и даже еще дальше, влево за поля карты… Это был настоящий мандарин в отпуске… Он хотел, чтобы ему сделали украшение, и обязательно резное… У него была даже намечена модель. Он хотел, чтобы я ему выполнил настоящий заказ!.. Он объяснил мне, где я могу ее скопировать… В музее Гальера[55], на третьем этаже, в центральной витрине… Чтобы я не ошибся, он набросал маленький эскиз. И написал большими буквами название: ШАКЬЯ-МУНИ, так это называлось… Бог Счастья!.. Ему хотелось иметь точь-в-точь такого же, в форме булавки для галстука, ибо он меня предупредил: «Я одеваюсь по-европейски. Я вершу справедливость!»

Удивительно… Он полностью мне доверял. Он вручил мне 200 франков прямо в руки, на покупку драгоценного металла… Так было удобнее. Чтобы не терять времени…

Я уверен, что сам стал похож на Будду, когда брал у него две купюры… Я не привык к подобному обращению… Поднимаясь по Бульварам, я напевал… Потребовались бы немалые усилия, чтобы привести меня в чувство, у меня буквально помутилось в голове…

Наконец, я прихожу на улицу Эльзевир… Рассказываю, что со мной приключилось… Вот она, неожиданная удача!.. Возрождение ремесла резьбы! Как и предсказывал Горлож!.. Все дружно чокаются, пьют! Меня обнимают!.. Мирятся между собой!.. Надо разменять двести франков! Это уже больше, чем сто пятьдесят…

* * *

Вместе с Горложем мы отправляемся в музей, чтобы срисовать знаменитую фигурку. Очень забавная, совершенно одна в маленькой витрине, невозмутимо сидела на крошечном стульчике, улыбаясь сама себе, рядом был посох…

Это заняло у нас много времени, сначала надо было срисовать, а потом уменьшить эскиз в сто раз… Мы сделали маленький макет… Все шло замечательно. Я пошел с Робером на улицу Франкер в еврейско-швейцарский магазин купить золото 18-й пробы, сразу на сто франков и плюс на 50 для пайки… Этот маленький сверток тщательно прячут и закрывают в ящике на два оборота… Вот уже четыре года не случалось такого, чтобы металл всю ночь оставался на улице Эльзевир… Когда моделировка была закончена, фигурку отправили в формовку… Три раза подряд ее там портили! И каждый раз нужно было начинать сначала… Литейщики ничего в этом не смыслят!.. Время шло… Уже все стали нервничать… И вот они все же что-то уловили. В общем, это было неплохо… Бог начинал обретать форму… Оставалось его закончить, очистить поверхность металла и приступить к работе резцом…

Как раз в это время произошла небольшая неприятность… За Горложем явились жандармы… Весь дом пришел в волнение… Ему нужно немедленно отправиться на четырехнедельные сборы… Отсрочка невозможна… Он уже все исчерпал… Он больше не может уклоняться от больших маневров… Приходилось оставлять «Бога Счастья» незавершенным… Здесь нельзя было заканчивать на скорую руку… Требовалась тщательная отделка.

Так как договориться было уже нельзя, Горлож решил следующее… Пусть Антуан закончит дело… Он завершит работу не спеша… А я ее доставлю… Останется только получить сто франков… За ними Горлож пойдет сам!.. Он об этом недвусмысленно заявил… Как только вернется со сборов… Он по-прежнему никому не доверял…

Если работа понравится нашему китайцу, мы сделаем ему других Шакья-Муни, целиком из золота! Мы, конечно же, не остановимся на такой малости. Будущее представлялось нам в розовом свете… Кто знает, может быть, возрождение ремесла резьбы придет с Дальнего Востока… Ах! вся наша лестница буквально гудела от этой истории, от нее лезли на стенку мастера со всех этажей, наша удача оглушила их! Необыкновенный взлет! Повсюду рассказывали, что мы получаем чеки из Пекина!

Горлож тянул до последней секунды. У него могли быть неприятности. Они продолжали заниматься с Антуаном маленьким человечком. Последние совсем бессмысленные детали, такие крошечные и незначительные, что даже в лупу их нельзя было как следует рассмотреть… Неуловимая улыбка… Это было трудно передать!.. Они вырезали каждую черточку острым резцом, заточенным, как коготь… Прибавить было почти нечего… Это была копия «тик в тик»! Но все же лучше, чтобы Антуан еще подумал… Дня четыре или пять… Тогда это будет превосходная работа…

Горлож наконец решился, ему все-таки нужно было ехать. Жандармы пришли опять…

На следующий день я застал его полностью облаченным в солдатскую форму… Он был в огромной куртке, собиравшейся в складки, с двумя пуговицами и воротничком, с уголками, отогнутыми, как у кулечка с жареным картофелем… В кепи с зеленым помпоном и хорошо подогнанных штанах красного цвета… В таком виде он и вышел… Малыш Робер нес его сумку. Она была основательно нагружена, во-первых, тремя камамберами, разумеется, самыми «зрелыми», что заметили все[56]… плюс двумя литрами белого и маленькими бутылочками пива, сменой носков… и вязаной ночной рубашкой для сна на воздухе…

Соседи толпой спускались вниз, одетые по-домашнему, в шлепанцах… Они с шумом заполнили двор… Все желали ему удачи… Я проводил Горложа до самого Восточного вокзала за перекрестком Мажента. Отъезд сильно взволновал его, особенно из-за заказа. Он снова и снова повторял свои наставления. Он никак не мог смириться с тем, что не может закончить все сам… Наконец он попрощался со мной… Наказал мне быть умным… И стал читать расписание… Вокруг было полно всякого сброда… Какие-то хрипящие субъекты перегородили дорогу и знаками выражали нам свое расположение… Мне надо было сматываться…

На улице Эльзевир, когда я проходил мимо будки привратницы, старушка окликнула меня.

– Эй, послушай! – сказала она. – Иди сюда, Фердинанд!.. Скажи-ка, он уехал?.. Все же решился! И он хорошо подготовился?.. Ему там не будет холодно! Скорее жарко! К счастью, он взял, что выпить. Эти маневры ему еще выйдут боком! Черт! Подложили свинью! Этому твоему рогоносцу придется попотеть!..

Она говорила это, чтобы ввести меня в курс дела и самого заставить немного разговориться. Я ничего не отвечал. С меня уже было достаточно сплетен. Ах! конечно же! Возможно, я становился излишне подозрительным… Но я был прав… Скорее, я был слишком доверчив!.. Очень скоро я убедился в этом.

* * *

Как только хозяин отвалил, малыш Робер больше не сдерживался. Он сгорал от нетерпения увидеть, как трахаются Антуан с хозяйкой.

Он говорил, что это должно произойти и что это неизбежно… Страсть к подглядыванию была у него в крови.

В течение первой недели ничего особенного не было заметно… Теперь я должен был заниматься поддержанием функционирования мастерской, искать починку на улице Прованс и на Бульварах… Я приносил все, что попадалось. Этого только-только хватало! Я больше не шатался со всей коллекцией. Мое положение изменилось…

Антуан продолжал работу над маленькой статуэткой, доводил ее до совершенства. Он был способным. И вот через неделю хозяйка вдруг переменилась ко мне. Она, всегда державшаяся на расстоянии и почти не разговаривавшая со мной в присутствии Горложа, внезапно стала любезной, кокетливой и нервной. Сначала я думал, что это притворство. Но в конце концов все же поддался. Я решил, что, возможно, это потому, что я стал приносить больше пользы… Потому что находил небольшую работу?.. Правда, надо сказать… денег это не давало…

Никому не доверявший Горлож четко обговорил, чтобы в кассу не поступало ни одной банкноты! Он должен был получить все сам, когда вернется. Клиентам был предоставлен кредит.

Однажды утром, придя рано, я обнаружил, что мадам Горлож уже встала и прогуливается в мастерской… С таким видом, будто что-то ищет у верстака… Она была в пышном пеньюаре… Мне она показалась такой загадочной и одинокой… Она приблизилась… И сказала мне:

– Фердинанд! Сегодня вечером, когда вы вернетесь после своих дел, было бы очень мило с вашей стороны, если бы вы преподнесли мне маленький букетик! Это так освежит дом… – Она глубоко вздохнула… – С самого отъезда моего мужа я не осмеливалась выйти…

Она все ходила вокруг и трясла своими сиськами. Она меня соблазняла. Это было очевидно. Дверь была широко открыта… в ее комнату. Я видел ее постель… Я не шевелился… Даже не пытался ничего сделать… Антуан и Робер пришли из бистро… Я никому ничего не сказал…

Вечером я принес три пиона. Это все, что я смог купить. В кассе больше ничего не было. Для меня и это было много. Я знал, что мне никто ничего не компенсирует.

* * *

А потом и Антуан в свою очередь вдруг стал очень вежливым, совершенно своим парнем… Раньше он только орал на нас… А теперь стал просто очарователен… Даже не хотел, чтобы я ходил в поисках починки… Он говорил мне так:

– Отдохните!.. Побудьте немного в мастерской… Займитесь мелкой работой!.. Можно пойти чуть позже!..

Тянуть уже не было смысла, булавка была закончена… Она вернулась от полировщика. Настал мой черед ее отнести… Как раз в этот момент хозяйка получила письмо от Горложа… Он просил не торопиться, поберечь драгоценность дома… Подождать его возвращения. Он сам отнесет ее маленькому китайцу… А пока я могу показать это великолепное украшение некоторым покупателям-любителям…

Тут я совсем потерял голову! Все действительно восхищались этой маленькой статуэткой… Он хорошо смотрелся на своей подставочке, этот золотой Шакья-Муни!.. Все же в нем было металла на 18 карат!.. А по тем временам о лучшем нельзя было и мечтать!.. Все соседи, знатоки, поздравляли нас… Репутация дома окрепла!.. Клиенту не на что будет жаловаться!.. Горлож вернется только через десять дней… И у меня еще достаточно времени, чтобы покрасоваться с ней в лавках…

– Фердинанд! – советовала мне хозяйка. – Оставьте ее вечером здесь, в вашем ящике… Вы же знаете, никто ее не тронет! Вы заберете ее завтра утром!

Я же предпочитал хранить ее в моем бумажнике и уносить домой. Мне казалось, что так надежнее… Я заколол ее двойными булавками, одной огромной и двумя маленькими с каждой стороны… Все смеялись и говорили: «Он ее не потеряет!»

* * *

Наша мастерская была крыта шифером, отчего там стояла ужасная духота, даже в конце сентября. Просто сдохнуть можно, поэтому все постоянно и напивались.

После полудня Антуан был уже совсем хорош. Он так громко орал песни, что его было слышно во всем дворе до самой будки консьержки… Он накачался абсентом, закусив огромным количеством печенья. Мы тоже все немного перекусили. Вместе с Робером мы ставили охлаждаться под кран на лестничной площадке все пивные бутылки, которые нам принесли. Их накупили в кредит целые корзины. Правда, с большим трудом… бакалейщики были скрягами… В каком-то смысле это было безумием… Просто все потеряли голову от жары и свободы.

Хозяйка была с нами. Антуан уселся рядом. Мы хихикали, глядя, как они тискаются. Он нащупывал ее подвязки. Задирал ей юбку. Она блеяла, как коза. Ему было чем полакомиться, такая она пышная… Он достал ее сиську. Ей это понравилось, и та так и осталась висеть. Он вылил нам все, что оставалось в бутылке. Мы с Робером прикончили это. Даже стаканы вылизали. Это лучше, чем лимонад… Наконец все напились. Начался разгул страстей. Тут Антуан задрал хозяйке сразу все юбки! Выше головы!.. Он встал и прямо так, закутанную, втолкнул ее в комнату. Она все время гоготала… На нее напал безумный смех… Они закрыли за собой дверь… Она квохтала без остановки…

А мы с Робером полезли на кухонную плиту смотреть спектакль. Место было выбрано удачно… Мы полностью ушли в наблюдение… Видно было все… Антуан сразу же одним махом поставил толстуху раком… Она так и осталась с голой жопой… Он щупал ее… Не мог найти дырку… И рвал воланы. Срывал все. А потом буквально впился в нее. Вытащил свой член… и начал ее долбать. Он работал на совесть… Никогда бы я не подумал, что у него такой здоровый… Мне было не по себе. Он сопел, как свинья… Она тоже хрипела… и по мере того как он ее пердолил, все громче… Робер говорил правду, описывая ее жопу… Теперь ее было прекрасно видно… Все красная… огромная, просто пунцовая!.. Под конец полетели штаны, от них остались одни лохмотья… Антуан всаживал ей все глубже… Каждый раз там что-то хлюпало… Они возились, как дикие звери.

Он так на нее набрасывался, что вполне мог задушить… Его штаны волочились по полу… Блузу, которая ему мешала, он сорвал одним махом… Она упала перед нами… Теперь он был в чем мать родила… На нем остались только тапки… тапки хозяина… с вышитыми кошечками… В этой трахофонии он стащил с кровати ковер и стукнулся башкой о прутья… Он сопел… Ощупывал свою башку… у него уже были шишки. Он отодвинулся… А потом в ярости снова взялся за дело… «Ах, сука, – вопил он. – Ах, блядь!» И бил ее коленом в бок. Она жеманно пыталась заслониться…

«Антуан! Антуан! Я не могу больше!.. Я умоляю тебя, любовь моя, оставь меня!.. Осторожно!.. Не сделай мне ребенка! Я уже вся мокрая!» – просила она…

«Давай! Давай! Сука! Заткни свою пасть! Подставляй дырку!..» Не слушая ее, он засунул ей член, предварительно отвесив три сильных удара в брюхо… Звуки были глухие… Эта шлюха начала задыхаться… Она пыхтела, как кузнечные мехи… Я подумал, что он собирается ее убить… Прикончить на месте… Он продолжал колотить ее… Они рычали, как звери… Она билась в экстазе… Роберу стало не по себе. Мы спустились с нашего помоста. Вернулись к верстаку. И старались держаться потише… Хотели спектакль… И получили!.. Только это оказалось опасно… Коррида все продолжалась. Мы спустились во двор… за ведром и швабрами, для уборки… Зашли к консьержке… в случае, если он ее задушит, лучше находиться там…

* * *

Ни драмы, ни трупа не случилось… Они снова появились, и вполне довольные… Просто для нас это было впервые!..

Несколько дней спустя провизия стала поступать отовсюду, даже от трех бакалейщиков с улицы Экуф и улицы Бобур, которых мы совсем не знали… Жратвой была забита вся комната, кроме того, у нас оказался целый склад пива и шипучего вина «Мальвуазэн». Мы становились жуликами…

Под разными предлогами я старался не обедать у родителей. На улице Эльзевир шло настоящее веселье, мы постоянно обжирались. Теперь уже нас не сдерживало ничто. После полудня мы с Робером ждали открытия корриды… Мы больше не дрейфили… Но и эффект был уже не тот.

А Антуан начал сдавать позиции, он уже не особенно рвался к ее жопе и выдыхался по пустякам… Примерялся по десять раз… Копался у нее в дырке… Все время ставил ее раком… Подкладывал ей под брюхо перину… Поднимал ей голову высоко на подушки… Позиция получалась забавная… Он вцеплялся ей в патлы… Она испускала страстные вздохи…

Но этого было мало… Он хотел засадить ей в жопу… Она защищалась… Сопротивлялась… Но это только усиливало страсть. Было довольно забавно… Она орала, как дикая ослица!.. Он старался и так и этак… Но у него больше не получалось… Тогда он спрыгнул с кровати и устремился на кухню. Мы были на плите, но он, к счастью, был настолько возбужден, что не заметил нас… Он прошел совсем рядом с нами и начал рыться в стенном шкафу, прямо в чем мать родила, в одних тапках… Он искал горшок с маслом… всюду тычась своим членом…

«Ох! Ай, ай! Ой, ой! Ай, ай!» – вопил он без остановки. Он был так смешон, что нам стало невмоготу… нас просто распирало…

«Масло! Боже мой, масло!»

Наконец он нашел масленку… Залез туда рукой… И унес полную пригоршню… Быстро подбежал к постели… Она все еще ломалась… Продолжала изгибаться… Он намазал ей маслом всю жопу, дырку, края, и так медленно и деловито, совсем как рабочий свой станок… Эта сучка вся лоснилась!.. Наконец у него получилось… Он ей засадил… Вошло хорошо… Они поймали жуткий кайф… Все вокруг сотрясалось от их криков… Потом они завалились на бок… И захрапели…

Это было уже неинтересно.

* * *

Первыми взбунтовались бакалейщики с улицы Берс… Они больше не хотели поставлять нам жратву авансом и даже слушать ничего не желали… Они явились к нам со счетами. Мы услышали, как они поднимаются… И затаились…

Они снова спустились к привратнице… Ужасно кричали… Жизнь начинала становиться невыносимой. А тут еще Антуан с хозяйкой стали постоянно бегать пожрать на улицу, их рожи уже примелькались во всех забегаловках квартала… Я старался помалкивать обо всем этом при своих… А то это вышло бы мне боком. Они бы обязательно решили, что во всем виноват я!

Но главным оставался футляр!.. Золотой Шакья-Муни… я не позволял ему шляться, он не часто появлялся на свет Божий! Я благоговейно хранил его в глубине моего бумажника, закрепив еще тремя булавками. Я больше никому его не показывал. Я никому не доверял… Я ждал возвращения хозяина.

В мастерской мы с Робером больше не появлялись… Антуан тоже почти не работал. Закончив развлекаться со своей дамой, он вместе с ней выходил побазарить с нами. В мастерской было все перевернуто вверх дном. Порой они часами спали после полудня… Ничего не скажешь – веселая семейка!

Но однажды вечером произошла драма! Мы забыли закрыться на замок… Время было обеденное… Многие ходили взад-вперед по лестнице… И вот один из разъяренных трактирщиков, самый злой из них, взлетел наверх, перепрыгивая через несколько ступенек! Мы заметили его слишком поздно! Он толкнул дверь, вошел… И увидел, как они валяются вдвоем на кровати! Антуан и толстуха! Тут он захрипел громче, чем тюлень!.. Глаза у него налились кровью… Он хотел тут же избить Антуана! Размахнулся своей огромной плеткой… Я подумал, что он ему вмажет…

Конечно, мы ему были должны кучу всего… По меньшей мере 25 литров… белого… розового… коньяка высшего сорта… и даже уксуса… Произошло настоящее сражение… Только ввосьмером мы смогли усмирить эту гориллу… Позвали всех дружков… Антуану пришлось туго. Он заработал две огромные шишки… голубую и желтую…

И снизу, со двора, он продолжал угрожать нам. Этот безумец обзывал нас как мог: «Жулье!.. Сволочи!.. Пидоры!..»

– Подождите, дармоеды! Вы еще обо мне услышите!.. Недолго вам осталось, гады! Подождите, скоро придет комиссар!

Дело принимало серьезный оборот!..

* * *

На следующий день в полдень я сказал Роберу: «Послушай, малыш! Мне нужно выйти. Сегодня утром опять приходили за брошью от Тракара, вот уже по меньшей мере восемь дней, как мы должны были ее отнести!..» «Хорошо, – ответил он мне, – я тоже должен идти… У меня встреча с одним корешом на углу возле „Матэн“[57]»…

Мы вместе сбежали вниз… Ни Антуан, ни хозяйка еще не вернулись после завтрака…

На третьем этаже я услышал, как она поднимается. Она тяжело дышала, вся покраснела, просто пылала… Наверняка они опять обожрались…

– Куда это вы направились, Фердинанд?

– По делу… На бульвар… к одной клиентке!

– Ах! Вы так не уйдете!.. – возразила она… – Поднимитесь наверх!.. Мне нужно вам кое-что сказать…

Хорошо. Я пошел за ней… Робер убежал на свое свидание.

Как только мы вошли, она запирает дверь, тщательно все закрывает, даже еще на две щеколды… И начинает преследовать меня, загоняет в комнату… И знаком подозвала к себе… Я приблизился… Я еще не понял, что происходит… Она начала меня щупать… Дыша мне прямо в лицо… И повторяя: «Ах! Ах!» Это ее еще сильнее возбуждало… Я тоже дотронулся до нее…

«Ах! маленький гаденыш, ты, кажется, подглядываешь в дырки, а? Ах! Скажи-ка мне, разве это не так?.. – И, опустив руку, она стала щупать мою ширинку… – Я все скажу твоей маме. О! ля! ля! поросенок!.. Милый поросенок!..»

Она заскрежетала зубами… Вся изогнулась… обняла меня… Высунула свой огромный язык и впилась в меня страстным поцелуем… У меня искры посыпались из глаз… Она усадила меня рядом с собой на кровати… откинулась назад… и задрала все свои юбки.

«Потрогай! Потрогай же там!» – сказала она.

Я засунул ей руку между ног.

«Давай! – настаивала она. – Давай! Милашка! Давай глубже! Давай! Называй меня просто Луизочка! Твоя Луизочка! Мой маленький негодник! Назови меня так, ну!»

«Да, Луизочка!..» – сказал я.

Она выпрямилась и снова обняла меня. Она сняла все. Корсаж, корсет… панталоны… Тогда я увидел ее совсем голой. Одна сплошная дырка. Это было слишком. Я почувствовал отвращение… Она схватила меня за уши… И с силой наклонила к своей щели… Засунула меня туда носом… Там было все красное, текло что-то, похожее на слюни, у меня все глаза были в этом. Она заставила меня лизать… Это поддавалось под языком… Сочилось… Совсем как собачья мордочка…

«Давай, любовь моя!.. Давай глубже!..»

Она вцепилась в меня и начала трясти… Я скользил в ее мармеладе. Не осмеливаясь принюхиваться… Боясь сделать ей больно… Она же трясла меня, как сливу…

«Покусай меня, моя милая собачка!.. Укуси там! Давай!» – подбадривала меня она… Вдруг она забилась в судорогах! И начала негромко постанывать… Там, куда я погрузился, я ощущал вкус дерьма, смешанного с яйцом… Меня душил целлулоидный воротничок… Она вытащила мою голову из катакомбы… Я вернулся к свету… Глаза мои были залеплены чем-то вроде замазки, я был весь мокрый до бровей…

«Давай! Раздевайся! – приказала она. – Снимай все! Я хочу видеть твое прекрасное тельце! Живо! Живо! Ты не пожалеешь, мой маленький шалун! Ты же девственник? Не так ли, мое сокровище? Ты увидишь, как я буду любить тебя!.. О! Маленький звереныш!.. Он больше не будет подглядывать в дырки!..»

Ожидая меня, она в нетерпении ерзала своей жопой!.. Она сбила всю перину… Просто вампир… Я не решился снять все. Только проклятый ошейник, который мне особенно мешал… Да еще куртку и жилет… Она сама повесила их у кровати на спинке стула… Я не очень хотел снимать с себя все тряпки… Как это делал Антуан… Я знал, что у меня грязные ноги и на заднице дерьмо… Я чувствовал, как от меня пахнет… Чтобы она не настаивала на этом, я набросился на нее как можно быстрее, изображая пылкого влюбленного, влез на нее, обхватил, засопел… Я стал дрочить, как Антуан, но гораздо осторожнее. Я чувствовал, что мой член совсем мягкий… И мял это желе. Головки не было видно… Я боялся засунуть туда пальцы… Все же это было необходимо… И еще я не мог найти у нее дырку… Наконец я туда засунул… Вошло как-то совсем незаметно… Она душила меня своими сиськами! Ей хотелось трахаться как можно больше… Это напоминало печку, можно было задохнуться… Она хотела еще… Ей совсем не было жалко меня… Напротив, она дала мне пощечину…

«Давай глубже, милок! Пихай его туда, давай! Глубже! Ну! У тебя же прекрасный здоровенный хуй!.. Ах! Ах! Как ты меня протыкаешь, скотина… Проткни меня! Давай! Ты будешь есть мое говно? Скажи мне да! О! О! Ах! Ты хорошо меня пердолишь… Мой ослик!.. Мой маленький засранец!.. Так очень хорошо! Правда!» Я кончил… Я не мог больше!.. Я задыхался… Она дышала мне прямо в лицо… От ее поцелуев у меня весь рот уже был полон чеснока… рокфора… Они жрали сосиски…

«Наслаждайся, милок! Ах! Наслаждайся!.. Мы кончим вместе! Не вытаскивай его, мое сокровище!.. Спускай все в меня!.. Давай! Не бойся…» Она извивалась и ерзала… Она почти легла на меня… Я почувствовал, как у меня снова встает. И подумал про себя: «Хорошенькая заварушка…» Я как будто потерял сознание… мгновенная вспышка… Я вырвался… И спустил наружу. Струей… прямо себе на живот… Я хотел сжать его… У меня все руки были в этом… «А! Маленький бандит, хулиган!.. – крикнула она. – О! Грязная отвратительная жаба!.. Иди скорее сюда, я тебя почищу!..» Она вцепилась мне в член… Присосалась ртом к головке… И все высосала… Для нее это было лакомство… Ей нравился такой соус… «О! Какая у тебя вкусная сперма!..» – воскликнула она под конец. Она ощупала мою мошонку… Порылась в складках… Пощекотала… Ей хотелось еще. Она лезла коленками мне на бедра, гнулась, вытягивалась, она была ловкая, как кошка, несмотря на свои толстые ляжки. Она с силой опрокинула меня на себя…

«Я сейчас сама трахну тебя, несчастное убожество!..» – сказала она. Она засунула мне в задницу два пальца… И начала насиловать меня, это была настоящая оргия!.. Эта шлюха так возбудилась, что казалось, уже никогда не кончит!..

«О! Мне надо спринцеваться!..» – приспичило ей вдруг. Она спрыгнула на пол и выскочила из комнаты!.. Я слышал, как она мочилась на кухне… Подмывалась под раковиной… Она крикнула мне: «Подожди меня, Лулу!..» Но мне уже ничего было не надо… Я напялил свое тряпье… Схватился за створку двери, распахнул ее и оказался на площадке!.. Я бежал, перескакивая через четыре ступеньки… На последнем дыхании. Я выскочил на улицу. Огляделся… Отдышался… И не спеша отправился к Бульварам.

Дойдя до «Амбигю», я наконец сел! Подобрал с земли газету. Начал читать… Не отдавая себе отчета… Я ощупал свой карман… Я всегда делал это бессознательно… Вдох… Я потрогал еще раз… Я больше не чувствовал шишку… Я пощупал другой… То же самое! У меня больше его нет!.. Мой футляр исчез! Я начал лихорадочно всюду искать… Ощупал всю подкладку… Штаны. Снаружи… Изнутри… Ошибки быть не могло!.. Я зашел в уборную… Полностью разделся… Поворачивался так и этак… Ничего!.. Мне это не снится!.. Кровь ударила мне в голову… Я сел на ступени… Я спекся!.. По высшему разряду! Обчистили, как крысу!.. Я снова вернулся на старое место… И повторил все снова!.. Я уже не доверял себе… Я старался вспомнить все подробности. Я хорошо пришпилил футляр… В глубине моего внутреннего кармана. Перед тем как спуститься вниз с Робером, я его еще нащупывал!.. Булавки исчезли!.. Но вытащили не только их!.. Вдруг я вспомнил, как странно она все время придерживала мою голову… А с другой стороны стула?.. Она работала одной рукой… До меня постепенно начинало доходить… Я почувствовал тошноту… Меня охватил сильный испуг, настоящий ужас. Меня начало трясти сильнее, чем табун лошадей трясет омнибус… Тряслась даже башка… Но что толку… Я снова принялся за поиски… Не может быть, чтобы мой футляр выпал сам, выскользнул на землю, ведь я его так тщательно заколол!.. Нет!.. И потом, английская булавка так просто не откроется!.. И еще целых три!.. Это не так легко!.. Чтобы убедиться, что это не сон, я снова побежал к Репюблик[58]… Когда я прибежал на улицу Эльзевир, наверху уже никого не было!.. Они уже смылись… Я ждал их на ступеньках… Может быть, они придут к семи часам?.. Никто не пришел…

Я пытался разобраться в смысле оставшихся в памяти слов и поступков… Понемногу я все припомнил… Задумал ли это Антуан? Или малыш Робер?.. Может, это они все устроили?.. Самым подлым образом… Когда я встал, я уже не чувствовал под собой ног. Я шел по улице, как пьяный… На меня оглядывались прохожие… Я долго стоял, спрятавшись в маленьком туннеле у ворот Сен-Дени, не решаясь выйти из дыры… Издалека я наблюдал омнибусы, которые проплывали в волнах жары… Я начал терять сознание… В Пассаж я вернулся совсем поздно… Сказал, что у меня болит живот… Я отвечал так на все вопросы… У меня начались такие колики, что ночью я не мог заснуть… На следующий день я ушел рано утром, мне не терпелось все узнать…

* * *

Придя в мастерскую, я внимательно посмотрел на всех троих… У них был совершенно безмятежный вид… и у этой бляди… и у Антуана… и у мальчишки!.. Когда я объявил им, что драгоценность потеряна… Они были буквально ошарашены!.. Для них это было как гром среди ясного неба…

– Как, Фердинанд? Вы уверены? Вы как следует все проверили?.. Выверните-ка ваши карманы!.. Здесь ничего не находили!.. Не так ли, Робер? Ты ничего не видел? Ты же подметал!.. Пройдись-ка еще раз!..

Они говорили со мной так сурово, что я начал хныкать… И тут я увидел в зеркале, как они обмениваются знаками… Антуан предпочитал не смотреть на меня… Он все время поворачивался ко мне спиной, делая вид, что настраивает свой точильный брусок… Она же продолжала тарахтеть… Ей хотелось, чтобы я запутался и начал противоречить сам себе.

– Вы помните, как были у Тракара?.. Вы же мне сказали, что идете туда?.. Не у них? Вы уверены?..

Я смотрел в пол… Все это было омерзительно, сначала разврат, а потом еще это… Надеяться было не на что. Я здорово влип… Если бы я даже рассказал, в чем дело, мне бы все равно не поверили… Что бы от этого изменилось?..