Герман Геринг: Второй человек Третьего рейха Керсоди Франсуа

IX

Начало

Это – факт: в конце 1937 года Герман Геринг избавился от всех своих заклятых врагов в государстве. Так или иначе, Рём, Эрнст, фон Шлейхер, Штрассер, фон Папен и Шахт перестали бросать на него тень…

С другой стороны, среди людей, еще решавших судьбы Третьего рейха, Геринг не имел настоящих друзей: у него были лишь временные союзники и коварные соперники. За кажущимся монолитным фасадом Третьего рейха, основанного на принципе «все против всех», не существовало коллегиального правления, тем более что после 1937 года больше не проводились заседания правительства…[195] Зато существовало несколько империй, каждая со своей вертикалью власти, руководители которых редко взаимодействовали между собой, ревниво следили друг за другом и постоянно ссорились из-за расширения сфер своей деятельности, прерогатив и определения ответственности. Конечно, их к этому толкало немыслимое дублирование административных полномочий, характерное для гитлеровской Германии. Так, вопросами внешней политики занималось Министерство иностранных дел во главе с фон Нейратом, но в его деятельность вмешивались также «чрезвычайный и полномочный посол Третьего рейха» Иоахим фон Риббентроп, начальник Управления внешней политики НСДАП Альфред Розенберг, а также Эрнст Боле, руководитель особого отдела НСДАП, «ведавшего» этническими немцами, которые проживали за границей. Не говоря уже об эмиссарах, время от времени назначавшихся фюрером. Среди них, естественно, был и Герман Геринг. Так же обстояло дело со СМИ: в принципе пресса и пропаганда были исключительной сферой деятельности Йозефа Геббельса, но параллельно работали Макс Аманн, возглавлявший Имперскую палату печати, статс-секретарь Имперского министерства народного просвещения и пропаганды Отто Дитрих и пресс-секретарь НСДАП Эрнст Ганфштенгль, ответственный за связи с иностранной прессой, а также отдел прессы Министерства иностранных дел и отдел прессы НСДАП. Что касается возглавляемого Францем Зельдте Министерства труда, его функции дублировали объединенный профсоюз работников и работодателей «Германский трудовой фронт» под руководством Роберта Лея, организация под управлением Фрица Тодта, занимавшаяся строительством наиболее важных военных объектов, в том числе оборонительных сооружений и скоростных автомагистралей, а также рейхскомиссариат по трудовому найму и распределению, возглавляемый Артуром Заукелем… Военное министерство сохраняло контроль над армией, но ему приходилось считаться с возрастающей конкуренцией со стороны военизированных формирований СС Генриха Гиммлера и полка «Герман Геринг», выведенного из состава прусской полиции и включенного в состав люфтваффе. Разведкой занимался абвер под началом вице-адмирала Канариса, но параллельно действовали разведслужба СС под руководством Рейнхарда Гейдриха, разведки Министерства иностранных дел, Военно-морского флота, Управления внешней политики НСДАП и, естественно, «Центр исследований Германа Геринга», специальная организация для контроля за телефонной и телеграфной сетью и радиосвязью Германии. Экономика была предметом постоянных стычек между министром финансов, президентом «Рейхсбанка», министром экономики и уполномоченным по выполнению четырехлетнего плана! К этому следует добавить, что за расширение сферы влияния в таких областях, как юстиция, образование, культура, связь, сельское хозяйство и здравоохранение, соперничали между собой многочисленные сатрапы. Что до обстановки в этом ужасном переплетении интересов, которое создал и поддерживал фюрер, все руководители были между собой в буквальном смысле на ножах, что, впрочем, неудивительно…

«Помимо официальных приемов в рейхсканцелярии и встреч иностранных гостей в Каринхалле, – вспоминала позже Эмма Геринг, – у нас не было постоянных связей с другими руководителями правительства». Очаровательная наивность! Пусть даже личные контакты в самом деле были редкими, но рабочие встречи случались довольно часто. И, следует сказать, проходили они без всяких обменов любезностями… Так, испытывая неприязнь к фон Нейрату, Геринг вначале поддерживал Иоахима фон Риббентропа, но потом, после того как высокомерное поведение этого ставшего послом торговца шампанским[196] фатальным образом испортило германо-британские отношения, которым премьер-министр Пруссии придавал очень большое значение, начал презирать его. Презрение переросло в ненависть, когда фон Риббентроп, вернувшись в Берлин, стал слишком явно демонстрировать претензии на пост министра иностранных дел, о котором мечтал Геринг[197]. И Геринг принялся отпускать ядовитые замечания в адрес того, кого прозвал «хвастливой обезьяной» и «первым попугаем Германии». Риббентроп со своей стороны публично обозвал Геринга «новогодней елкой», намекая, естественно, на гирлянды его наград. После этого их отношения становились все хуже и хуже…

Контакты Геринга с официальным идеологом нацистской партии Альфредом Розенбергом тоже были далеко не сердечными: Геринг считал его иллюминатом с подозрительными корнями[198], в разговоре с послом Франции он наделил Розенберга эпитетом «косноязычный» – и не упускал случая, чтобы посмеяться над «Мифом XX века», сочинением Альфреда Розенберга, которое было невозможно читать. Поскольку тот также считался серьезным претендентом на пост министра иностранных дел, Геринг принялся тайно вредить ему и в итоге добился ареста его ближайшего помощника Людеке[199]. Премьер-министр ненавидел еще и Рудольфа Гесса, а тот в свою очередь прилагал всяческие усилия, чтобы удалить со страниц партийной прессы выгодные для Геринга фотографии… Примерно такие же результаты мы получим, если возьмемся рассматривать взаимоотношения Геринга с другими партийными бонзами, такими как Лей, Штрейхер, Функ, Дарре, Фрик, Дитрих, Борман, Бломберг или адмирал Рёдер[200].

Однако при всем этом случай с Эрнстом (Пуци) Ганфштенглем особенно поражает. Мы помним, что этот виртуозный пианист и галерист, ставший при нацистском режиме пресс-секретарем НСДАП, ответственным за связи с иностранной прессой, был одним из тех очень немногих членов нацистской партии, кто оказал финансовую помощь Герингу во время его блужданий по пустыне. Но лидеры Третьего рейха не ведали о таком понятии, как «благодарность», а коррупция была их поголовным пороком. Именно поэтому Ганфштенгль позже написал: «В наших с Герингом отношениях еще сохранилось что-то от бывшей сердечности, до того дня 1935 года, когда я раскритиковал его в лицо за его манию к ограблению немецких музеев с целью украшения своих шикарных домов картинами и другими произведениями искусства». Этим и несколькими критическими высказываниями о международной политике рейха Ганфштенгль вызвал по отношению к себе все возрастающую неприязнь Геринга. И это же объясняет, почему в начале февраля 1937 года несчастный Пуци отправился на военном самолете для выполнения особого задания в Испанию, откуда он не должен был вернуться. Соответствующий приказ подписал, разумеется, Герман Геринг собственноручно[201]. Это дает повод напомнить читателю, что мы имеем дело не с эксцентричным человеком, а с уже закоренелым преступником…

Отношения Геринга с Йозефом Геббельсом к тому времени, о каком ведется рассказ, весьма усложнились: с одной стороны, Геринг знал, что Гитлер высоко ценит этого «злобного карлика» за угодничество, за хитрость, за образованность и за поразительное красноречие; с другой стороны, Геббельс был одним из наиболее желанных гостей семейства Герингов при жизни Карин, а Герман восхищался Магдой Геббельс, и это сблизило этих людей. Но вскоре все испортилось, и причины разлада оказались самые тривиальные: министр пропаганды, завидуя тому, что Геринг устраивает более шикарные приемы, чем он, побудил журналистов писать саркастические статьи о деспотичном нраве своего неудобного соперника. Он также способствовал распространению историй, в которых Геринг представал в смешном свете. Естественно, Герингу это не понравилось. К тому же, когда министр пропаганды сумел прибрать к рукам все учреждения культуры рейха, премьер-министр Пруссии смог сохранить контроль над берлинским Штадстеатром, оставшись официально его полноправным хозяином. Наконец, Геббельс, несмотря на низкий рост и хромоту, стал руководителем всего немецкого кино, что позволило ему заводить тесные связи с артистками, выстраивавшимися в очереди у киностудий. К огромному отчаянию Магды Геббельс, разумеется. Скрытностью ее благоверный не страдал, и вскоре весь Берлин знал об этих событиях. Пошли слухи о скором разводе супругов. Гитлер, желая не допустить публичного скандала, вызвал к себе Йозефа Геббельса и сурово его отчитал. Тот подобострастно пообещал исправиться, но продолжил поддерживать тайную связь с необычайно привлекательной чешской артисткой Лидой Баровой. Поскольку хитрость маленького доктора была сильнее его рабской покорности, он придумал тайный способ общаться с любовницей: зная действенность работы «Центра исследований» Геринга, Геббельс распорядился подключить свой личный телефон к телефонной линии семьи Герингов, будучи убежден в том, что эта линия не прослушивается… Он глубоко заблуждался. «Геббельс поразился, – вспоминала Эмма Геринг, – когда узнал, что наша линия прослушивается так же, как и его». Он огорчился еще больше, когда узнал, что Эмма обо всем рассказала Магде Геббельс и что Герман Геринг, симпатизировавший Магде в той же мере, в какой презирал ее неверного мужа, лично явился к фюреру и прочел ему распечатки самых фривольных разговоров между первой актрисой Праги и первым сатиром Берлина. Все это, разумеется, закончилось очередным вызовом Геббельса в рейхсканцелярию, еще более суровым разносом, категорическим запретом на развод и приказом обоим легкомысленным супругам[202] помириться – в интересах «великого рейха», разумеется. Желание фюрера было законом, но Геббельс до конца жизни не простил Герингу это вмешательство в свою личную жизнь и возненавидел его еще сильнее. Чувство это, понятное дело, было взаимным…

На первый взгляд отношения Геринга с Генрихом Гиммлером должны были бы отличаться ненавистью: разве не этот магистр «черного ордена» сменил Геринга на посту имперского руководителя гестапо? Разве не его Эмме Геринг приходилось умолять – чаще всего безрезультатно – об освобождении какой-нибудь актрисы или какого-нибудь режиссера, арестованных за то, что они евреи? Не он ли уничтожил некоторых людей, которых Геринг из личных интересов, по соображениям экономического или политического характера предпочел бы видеть живыми? Не этот ли мрачный человек жаждал стать главнокомандующим имперскими вооруженными силами, хотя на этот пост претендовал и Герман Геринг? Но все было намного сложнее, чем могло бы показаться. Геринг, который вел себя высокомерно со слабыми и раболепно с сильными, вовсе не собирался нападать на всемогущего руководителя СС, чьи люди пристально наблюдали за повседневной жизнью руководителей Третьего рейха… Так же поступал и Гиммлер: достаточно осторожный человек, он не собирался в открытую вредить наследнику Гитлера. К тому же он научился уважать службу прослушивания Геринга и не мог никуда полететь – или послать куда-нибудь своего человека, – не попросив министра авиации и командующего люфтваффе Германа Геринга предоставить в его распоряжение самолет![203] Таким образом, как в хорошо организованной банде, руководство Третьего рейха объединяли взаимные связи, которые могли при необходимости заменяться временными союзами с уже известными нам результатами, как это было во время «ночи длинных ножей». Но в конце 1937 года сложилась иная ситуация, оправдывавшая новый этап сотрудничества двух этих людей…

Никто из верхушки НСДАП не отрицал выдающихся заслуг перед национал-социалистским режимом генерала фон Бломберга. После того как получил назначение на пост военного министра в январе 1933 года, он делал все, чтобы понравиться Гитлеру – активно участвовал в милитаризации страны, сохранял благожелательный нейтралитет в ходе кровавых событий июня 1934 года, никак не отреагировав на убийство генералов Шлейхера и Бредова, заставил армию присягнуть фюреру… В чем после всего этого можно было упрекнуть очень услужливого Вернера фон Бломберга, недавно произведенного в генерал-фельдмаршалы? Да в том, что он стал очень мешать, разумеется! Потому что, говоря прямо, на его кресло зарились Геринг и Гиммлер, которым все еще было мало занимаемых должностей, власти и почестей. И они в очередной раз объединились, чтобы осуществить махинацию, которая, как и все дьявольские затеи, могла показаться чистейшей случайностью…

Судите сами: маршалу фон Бломбергу, неутешному вдовцу, возраст которого приближался к шестидесяти годам, взбрело в голову жениться на Эрне Грюн, тридцатилетней особе скромного происхождения. В конце 1937 года он рассказал о своих планах Герингу, который заверил Бломберга в своей поддержке и даже пообещал быть свидетелем на свадьбе вместе с фюрером. Свадебная церемония, как и планировалось, состоялась в середине января 1938 года… К несчастью, две недели спустя гестапо обнаружило – совершенно случайно, – что у молодой супруги генерал-фельдмаршала было очень бурное прошлое, что ее разыскивала полиция нравов семи разных городов[204] и что мать ее содержала дом терпимости. Опять-таки по счастливой случайности документы о прошлом Эрны Грюн попали в руки Геринга, который незамедлительно отнес их фюреру. Тот пришел в негодование и немедленно потребовал отставки фон Бломберга. Генерал-фельдмаршал, попав в столь затруднительное положение, без лишних слов уволился со службы.

По идее, первым кандидатом на освободившийся пост был командующий сухопутными войсками генерал Вернер фон Фрич. Но случилось так, что гестапо обнаружило некий документ 1935 года[205], весьма компрометировавший генерала: некий шантажист якобы застал фон Фрича, когда тот предавался плотской любви с мужчиной. Подобные сексуальные предпочтения вовсе не красили человека в Германии той поры[206]. Именно это и стало причиной нового взрыва возмущения в рейхсканцелярии. Фюрер занялся случаем фон Фрича лично, убедился в его виновности и затем, поддавшись нажиму со стороны Генерального штаба, согласился на рассмотрение дела в военном трибунале, председателем которого был… Герман Геринг. К несчастью для интриганов, свидетельства шантажиста оказались ненадежными, а в ходе судебных заседаний выяснилось, что все было специально подстроено[207]. Герингу пришлось свернуть процесс из опасения, что вскроются махинации гестапо… Но дело было сделано: хотя фон Фрича оправдали и признали невиновным, ему было категорически запрещено занимать любой пост в руководстве вооруженными силами[208].

Эта ювелирная работа открывала путь к желанной цели Герману Герингу, который уже видел себя военным министром или по меньшей мере главнокомандующим имперскими вооруженными силами. Начав с отправки Боденшаца, а затем фон Белова в рейхсканцелярию для прощупывания почвы, он потом сам открылся Гитлеру. Но фюрер категорически ему отказал! Не потому ли, что полагал, что у Геринга и так достаточно работы с люфтваффе и с реализацией четырехлетнего плана?

Возможно, Гитлер не хотел настолько расширять полномочия своего верного помощника и возможного преемника? А может быть, он отказал, потому что был очень невысокого мнения об организаторских способностях своего верного паладина?[209] А возможно, причина была в том, что Гитлер намеревался ликвидировать должность военного министра[210], сконцентрировать всю власть над вооруженными силами в своих руках и руководить ими посредством Верховного главнокомандования вермахта (ОКВ) во главе с Вильгельмом Кейтелем, бывшим заместителем фон Бломберга. О Кейтеле злые языки говорили, что «он ничем не выделяется, потому что выделиться ему нечем». А другие не без оснований утверждали, что он «всего лишь инструмент в руках Гитлера». Наконец командование сухопутными войсками было поручено армейскому генералу Вальтеру фон Браухичу, опытному офицеру, который, однако, не отличался независимостью суждений.

Было бы ошибкой полагать, что Адольф Гитлер ничего не знал про тайный сговор Гиммлера и Геринга: как и в деле с Рёмом, ему было все известно с самого начала, а возможно, он сам дергал за ниточки из-за кулис. Ведь фюрер имел свои резоны отделаться от Фрича и Бломберга. Те оба не состояли в НСДАП, были недовольны ростом влияния СС как «параллельной» вооруженной силы и высказывали критические замечания по поводу ремилитаризации Рейнской области и вмешательства в гражданскую войну в Испании. По мнению Гитлера, намеревавшегося постепенно насадить в армии нацистскую идеологию, чтобы сделать ее орудием будущих завоеваний, консервативно настроенные офицеры старой закалки, такие как Бломберг и Фрич, не соответствовали уже современным задачам. Поэтому надо было вынудить их уйти со своих постов, не вызывая недовольства армейской среды… Два скандала сразу, случившиеся в начале 1938 года, способствовали урегулированию вопроса: военные на отставки никак не отреагировали, Фрич и Бломберг тихо ушли, а Гитлер без труда сумел распространить свою власть на вермахт. Заодно он сменил и руководителя Министерства иностранных дел: фон Нейрат уступил кресло очень услужливому фон Риббентропу. Это стало еще одним знаком укрепления единоличной власти фюрера, а также новой пощечиной Герингу, который желал занять и этот пост. Несмотря на все это, интриган получил очень дорогой его сердцу знак утешения – звание маршала и соответствующий атрибут в виде усыпанного бриллиантами жезла.

Чтобы стала ясна предыстория, надо перенестись в 5 ноября 1937 года: в этот день фюрер собрал в рейхсканцелярии фон Бломберга, фон Фрича, Геринга, Рёдера и фон Нейрата. Якобы для того, чтобы обсудить вопросы снабжения вооруженных сил сырьевыми ресурсами, но на самом деле – для того, чтобы «разъяснить присутствующим господам свои основные идеи о возможном развитии и необходимости внешнеполитического положения» Германии. Гитлер говорил более трех часов, и его военный адъютант, полковник Фридрих Хоссбах, протоколировал все сказанное почти дословно. Начал фюрер с проблемы жизненного пространства: он сказал, что «будущее Германии зависит исключительно от решения проблемы недостатка пространства», и прибавил: «Если на первый план ставить вопросы нашего продовольственного обеспечения, то необходимое пространство можно искать только в Европе». Но Англия и Франция, две враждебно настроенные державы, противятся этому, продолжал Гитлер, так что «для решения германского вопроса возможен только путь насилия, хотя он никогда не бывает лишен риска». Но Гитлер не боится рисковать, он готов пойти на применение силы, следует ответить лишь на два вопроса: «когда?» и «как?».

Сначала он разбирает фактор времени и в качестве решающего исторического рубежа называет период 1943–1945 годов. До этого времени оснащение сухопутных войск, военно-морского флота и авиации, как и подготовка офицерского корпуса, практически завершится. После этого, по его мнению, можно ожидать лишь того, что условия изменятся не в пользу Германии: ее вооружение устареет, резервы начнут истощаться и вообще наступит «момент ослабления режима». И значит, разрешение проблемы жизненного пространства должно начаться не позднее 1943–1945 годов, а по возможности раньше.

Далее Гитлер обрисовал такой вариант: если глубокие «социальные столкновения» ослабят Францию, то ее армия не сможет выступить против Германии и «наступит благоприятный момент действий против Чехии». Потом рассмотрел другой вариант: если Франция будет втянута в военный конфликт с третьей страной, например с Италией, в этом случае «наша первая цель – одновременно захватить Чехию и Австрию. Тогда Польша будет нейтрализована». Кроме того, продолжал фюрер, «с большой вероятностью Англия, а возможно, и Франция уже втихую списали Чехию со счетов и примирились с тем, что в один прекрасный день Германия разделается с этим вопросом. Трудности имперского характера и перспектива быть вовлеченной в длительную европейскую войну будут определять неучастие Англии в войне против Германии. А позиция Англии, несомненно, окажет влияние на Францию». Но в любом случае «придется, естественно, обеспечить наш западный фланг во время нападения на Чехословакию и Австрию».

Вот что сказал Гитлер… Бломберг, Фрич и Нейрат, впервые услышав подобные речи, принялись поочередно высказывать серьезные возражения. Именно это и объясняет их смещение с постов три месяца спустя после данного собрания. А для Геринга слова Гитлера откровением не стали: он знал, что перевооружение авиации предусматривает подготовку к большой войне. Предполагалось, что к началу 1938 года в составе люфтваффе будут тридцать эскадр бомбардировщиков, шесть эскадр самолетов «Юнкерс-87» («Штука») и двенадцать эскадр истребителей[211]. И чтобы достичь этой задачи, уже были совершены чудеса. Особенно постарался Генрих Коппенберг: этот инженер внедрил на заводах фирмы «Юнкерс» перенятую в США технологию конвейерной сборки самолетов. А поскольку требования к количеству никоим образом не вредили качеству, последние произведенные образцы отличались высокими летно-техническими и боевыми характеристиками: так «Мессершмитт BF 109» (Ме-109), летавший с максимальной скоростью 575 км/ч и оснащенный двумя 20-миллиметровыми пушками и двумя пулеметами, оказался самым скоростным и наиболее мощно вооруженным истребителем своего времени. Средний бомбардировщик «Юнкерс-88», который мог также использоваться как ночной истребитель-перехватчик и осуществлять авиационную разведку, еще находился на стадии испытаний. Но вскоре этот самолет стал одним из основных бомбардировщиков люфтваффе вместе с «Хейнкелем-111» и «Дорнье-17», менее скоростными машинами[212], но зато хорошо освоенными[213]. Что касается пикирующего бомбардировщика «Юнкерс-87», его бомбовая нагрузка составляла почти 500 кг, и в то время он являлся практически единственным в Европе самолетом фронтовой бомбардировочной авиации. Наконец, немецкие производители уже создали три прототипа тяжелого четырехмоторного бомбардировщика с большим радиусом действия: «Юнкерс-89», «Дорнье-19» и «Мессершмитт-264». К осени 1937 года качественное превосходство немецкой авиации стало очевидно для всех.

Особенно после того, как «Мессершмитт-109» побил мировой рекорд скорости в 610 км/ч[214]. Это, естественно, стало поводом для того, чтобы Геринг получил несколько новых медалей. Но в этот раз поощрения удостоился и Эрхард Мильх.

Однако, если внимательно посмотреть за сверкающий фасад возрождавшейся немецкой военной авиации, можно отметить некоторые ее значительные слабости. Самая главная из них – упорная взаимная неприязнь рейхсминистра авиации Германа Геринга и министерского статс-секретаря Эрхарда Мильха. Некоторые ее проявления выглядят весьма тривиально: Мильха больше не приглашали на охоту в Каринхалл, его фамилия не значилась в списке кандидатов на получение новогодних подарков от премьер-министра. Другие оказались намного серьезнее: Геринг общался с подчиненными Мильха через его голову и вместе с генералом Удетом принимал решения о стандартизации двигателей и фюзеляжей, даже не ставя Мильха в известность об этом! И это еще не все: в марте 1937 года Геринг принял решение свернуть работы по созданию четырехмоторного бомбардировщика с большим радиусом действия, который три года назад заказал генерал Вефер. Возможно, для этого имелись вполне резонные причины технического и экономического порядка[215], но такое важное решение по столь сложному вопросу, принятое без его, главного исполнителя, участия не могло не вызвать беспокойства у Эрхарда Мильха. А Геринг дал ему такое малоубедительное объяснение: «Фюрер не задает мне вопросов о размерах моих бомбардировщиков: он интересуется их количеством».

Структурная реорганизация люфтваффе, затеянная Герингом с целью усиления своего влияния, оказалась не менее катастрофической: весной 1937 года Мильху сообщили, что теперь Министерство авиации разделяется на два отдела – «министерский», который должен возглавить он, Эрхард Мильх, и «командный», которым будет руководить генерал Штумпф, с 1 июня вступающий в должность начальника Генерального штаба Верховного командования люфтваффе. Оба отдела получали равный статус, и каждый в отдельности подчинялся министру авиации. Это было уже сужением сферы ответственности Эрхарда Мильха, но даже этого Герингу показалось мало, и в январе 1938 года он вывел из подчинения Мильха кадровую службу люфтваффе под началом фон Грейма и техническое управление, которым руководил Эрнст Удет. Статус этих отдельных отныне подразделений приравнялся к статусу министерского и командного отделов, и они тоже теперь подчинялись непосредственно Герингу. Было бы сильным преувеличением сказать, что управление люфтваффе сильно улучшилось в результате этого разделения. Тем более что после этого ни одно решение, даже самое незначительное, не могло быть принято без визы маршала. А тот теперь лишь эпизодически уделял внимание проблемам люфтваффе. Но в каждом поступке Германа Геринга сквозили зависть и бахвальство. «Он не переносил, – вспоминал Мильх, – когда Гитлер в какой-нибудь официальной речи говорил, что имена Геринга и Мильха неразрывно связаны с расцветом люфтваффе. […] “Скажу вам одну вещь, – признался он как-то мне. – Я понижаю вас в должности не потому, что вы чего-то не сделали, а потому, что вы многое сделали слишком хорошо. Партия постоянно твердит: «Все это сделал Мильх» – а я (тут он закричал) этого не выношу!” […] Когда Геринг объявил мне о реорганизации, я сказал: “Тем самым вы разрушаете люфтваффе. Кто-то должен держать в руках все рычаги управления. Если это буду не я, то руководить придется вам, а вы не сможете этого делать”. Он крикнул: “Смогу!” Я возразил: “Думаю, что нет”». Конечно же генерал Мильх давно знал, что у Геринга нет ни знаний, ни интереса, ни времени для выполнения этой задачи и что он непременно доверит работу тем своим подручным, которые раболепствовали перед тщеславным маршалом…

Действительно, у этого человека было множество других занятий, поскольку фюрер отвел ему первую роль в своей дипломатической игре: требовалось наладить хорошие отношения с Великобританией, чтобы уговорить ее согласиться с планами нацистской экспансии на Восток. Обещания могли в этом деле привести к более приемлемому результату, чем запугивание, и в этом плане уже были сделаны некоторые предварительные шаги: в начале 1937 года генералу Мильху разрешили пригласить в Германию двух вице-маршалов авиации Британии и двух офицеров разведслужбы. Они смогли посетить авиастроительные заводы компаний «Юнкерс» и «Хейнкель», побывать в расположении только что сформированных эскадрилий, увидеться с коллегами-штабистами и получить точные сведения о летно-технических характеристиках новейших немецких самолетов[216] и о программе их производства[217].

А Геринг тем временем как мог добросовестно справлялся с порученными ему фюрером политическими заданиями. В ходе встреч с бывшим военно-воздушным атташе Британии в Берлине Малкольмом Кристи[218] в феврале и июле 1937 года он обезоружил собеседника откровенностью, в прямом смысле этого слова, если верить отчету англичанина. «По мнению Геринга, – писал Кристи, – немецкий империализм должен был развиваться в два этапа. На первом этапе должна быть создана некая Срединная Европа, экономически и политически подчиненная Германии зона в Центральной Европе. Эту зону следовало занять без разжигания всеобщей войны. Австрия сама войдет в состав Третьего рейха. Судетская область и Богемия (без Словакии) будут захвачены силой, в случае если чехи не согласятся добровольно пойти на расчленение страны. Славянские государства юга Европы должны будут стать союзниками или сателлитами Германии, а Польша будет “вновь завоевана” с помощью военного или экономического давления, а возможно, того и другого одновременно. […] На втором этапе имперской экспансии в события будут вовлечены остальные державы. Геринг надеялся на то, что Великобритания предоставит Германии полную свободу действий для операций на Востоке, чтобы решить русский вопрос и найти себе “жизненное пространство”. Советская Россия должна быть разгромлена. “Жизненное экономическое пространство, – сказал он, – должно быть одновременно и политическим жизненным пространством”. На Западе при поддержке Италии Франция будет низведена до положения второстепенной державы, а Великобритания будет исключена из участия в жизни континента. […] Он особо подчеркнул, что Великобритания, если не даст Германии свободу действий, станет главным врагом Германии».

Это походило на запугивание, однако Геринг практиковал и другие методы: в ноябре того же года он пригласил в Каринхалл лорда Галифакса после довольно бурного его разговора с Гитлером[219], и переводчик Пауль Шмидт восхитился дипломатической ловкости Германа Геринга. «Он затронул те же самые вопросы, что и Гитлер, – отметил Шмидт, – но с неизмеримо большей дипломатичностью. Он оставался спокойным даже в вопросе об Австрии и обсуждал все темы так, словно решения, которые ищет Германия, неизбежны и неоспоримы. “Мы ни при каких обстоятельствах не станем применять силу, – сказал он примирительно, – в этом не будет никакой надобности. Все можно было бы прекрасно уладить за столом переговоров”. […] Это было глубокое внутреннее убеждение Геринга, и оно постоянно проявлялось в его разговорах с Галифаксом».

Лорд Галифакс описал хозяина поместья Каринхалл как «кинозвезду, гангстера, крупного землевладельца, премьер-министра, руководителя партии и егеря в одном лице». Но тем не менее ему понравился этот «говорящий о политике взрослый школьник в зеленом камзоле и красных сапогах», в котором он увидел «довольно привлекательную личность». Тогда Галифакс был всего лишь лордом-хранителем печати (министром юстиции), но к нему прислушивался новый премьер-министр Невилл Чемберлен. А благожелательный отчет о поездке в Германию стал, разумеется, в большей степени результатом его пребывания в Каринхалле, нежели итогом встречи с Гитлером…

Этот доклад подтолкнул Чемберлена на продолжение политики умиротворения. И посему он прислал в Берлин нового посла, сэра Невилла Гендерсона, который полностью разделял его иллюзии. Посол быстро поддался специфическому обаянию Германа Геринга. «Из всех лидеров нацизма, – позже признался сэр Невилл, – Геринг при первом приближении показался мне наиболее симпатичным человеком. […] На самом же деле это был настоящий грубый разбойник, но он имел определенные привлекательные качества. Должен сказать откровенно, что лично мне он не очень нравился». Что тут добавить? Только то, что все это оказало определенное влияние на последовавшие вскоре важные события.

Разумеется, Францию тоже затронула эта разносторонняя кампания уговоров и запугиваний. Одной из главных целей ее стал капитан Поль Штелен, только что назначенный на должность военно-воздушного атташе в Берлине. Этот двадцатисемилетний уроженец Эльзас-Лотарингии, красивый собой и прекрасно говоривший на немецком языке, с 1936 года получил особую привилегию тесно общаться с руководителями немецкой авиации, начиная с директора технического управления люфтваффе. «Эрнст Удет подружился со мной, – вспоминал Штелен. – Мне случалось часто заходить к нему в его холостяцкую квартиру, где бар занимал особое место и располагал к откровенности». Среди его знакомых был также генерал Боденшац, военный адъютант рейхсминистра авиации. «Мои отношения с этим важным лицом национал-социалистского режима […] всегда удивляли тех, кто об этом узнавал, – писал Штелен. – Существовавшая между нами огромная разница в возрасте, в звании и в должности, действительно, не могла объяснить эти отношения. […] Не подлежало сомнению, что в основе наших встреч с этим прямым немецким генералом, живым, деятельным, сердечным, порядочным и глубоко преданным Герингу, лежало внезапно родившееся и искреннее чувство дружеского расположения ко мне, молодому офицеру. В течение года с лишним Боденшац говорил со мной только о люфтваффе, о людях военной авиации, о ее развитии, о подготовке летчиков, о тактике, о той мощи, какую авиация должна была вскоре приобрести, о привилегированном положении авиации в системе вооруженных сил Германии».

Все это хорошо, но дружба тут вовсе ни при чем, поскольку в окружении Германа Геринга не принято было давать волю чувствам. Разве что, разумеется, ради пользы для «великого немецкого рейха»… Кстати, этому молодой капитан Штелен не переставал удивляться, тем более что весной 1937 года на одном из посольских приемов случай дал ему возможность познакомиться с родной сестрой Геринга, Ольгой Ригль. Случай действительно много решает, и это знакомство переросло в нежную дружбу, которая позволила молодому офицеру войти в тесный круг семейства Герингов. Совершенно естественно, это позволило ему встретиться со вторым лицом Третьего рейха в неофициальной домашней обстановке. Позже Штелен рассказывал: «Геринг пожал мне руку так сердечно, словно мое появление доставило ему особую радость. И действительно, он говорил со мной по-свойски, интересовался, чем я занимаюсь, как меня принимали в подразделениях люфтваффе, расспрашивал о моих поездках в Париж. “Мне известно, что время от времени вы встречаетесь с Боденшацем и Удетом. Это меня очень радует”, – заметил он. Потом заговорил и про нашу авиацию: “Наше преимущество перед вами состоит в том, что мы вынуждены были все начинать с нуля. Я брал к себе на службу только людей энергичных, имевших воображение и современные взгляды, способных сделать нечто новое, использовать самолеты так, как это следует делать в 1937 году. Я прогнал всех, кто вспоминал о прошлом, про 1918 год, тех людей, каких еще можно найти у вас, во всяком случае, если судить по вашей прессе. […] Между тем, что делаю я, и тем, что вы сейчас имеете, вскоре не будет ничего общего, если, конечно, вы не смените ваших руководителей. Поезжайте на аэродромы, понаблюдайте, как тренируются пилоты, посетите заводы, я от вас ничего не скрываю, и тогда у вас появится более конкретное представление о мощи нашего оружия”». Капитан Штелен именно так и поступил: то, что он увидел, произвело на него сильнейшее впечатление. А после этого направил своим начальникам соответствующие доклады, на что и рассчитывал Герман Геринг…

Что касается Италии, ее больше не требовалось запугивать: Италию надо было уговорить. Потому что война в Эфиопии и участие в войне в Испании окончательно вычеркнули Италию из списка западных союзников и очень сблизили Рим и Берлин. Оставалось лишь обольстить Муссолини, так чтобы он прочно закрепился на немецкой орбите. Именно с этой целью дуче и его свиту пригласили в Германию в сентябре 1937 года и устроили им пышную встречу. Муссолини продемонстрировали огромный промышленный потенциал рейха, самое современное вооружение. Перед ним маршировали солдаты армии и СС, его приветствовали многочисленные толпы восторженных людей. Естественно, ему понравился Каринхалл. Не меньше, чем убедительное красноречие хозяина имения, дуче пришлась по душе скромная супруга Геринга[220]. Особенно же впечатлило Муссолини постоянное присутствие дежурного львенка. Во всяком случае, нацистам удалось достичь поставленной цели: на Олимпийском стадионе в Берлине вождь итальянских фашистов, подталкиваемый к этому своим окружением, заключил новый альянс и объявил о «все более тесном сближении двух народов». Он также провозгласил, что «Германия и Италия самые великие и самые демократичные страны мира».

Успех этого визита был чрезвычайно важен для Гитлера, особенно в связи с тем, что благожелательный нейтралитет Италии требовался Германии для успешного проведения давно запланированной акции – аннексии Австрии. Стоит признать, что с лета 1937 года развитие событий весьма этому благоприятствовало: Францию парализовали постоянные политические кризисы, «чистка кадров Красной армии» явно исключала всякое военное вмешательство СССР в дела Восточной Европы[221]. Италия Муссолини с 1934 года стала дружественной державой. Соединенные Штаты продолжали убаюкивать себя пацифистскими мечтаниями. Япония превратилась в ценного союзника после заключения Антикоминтерновского пакта. Новый премьер-министр Великобритании Чемберлен был готов пойти на уступки, чтобы купить мир, а его новый посол в Берлине, Гендерсон, сказал Герингу в начале июля, что он «вовсе не против того, что Гитлер заберет свою Австрию». В Вене после подписания за год до этого австро-немецкого соглашения канцлеру Курту фон Шушнигу пришлось включить в состав своего правительства людей, благожелательно расположенных к нацистам, из-за чего у него осталось мало шансов для маневра. Гитлер, обладавший хорошо развитым хищническим инстинктом, почуял, что настала пора действовать, хотя долгое время не мог определить, какие для этого нужно использовать средства. Но тут ясно было по меньшей мере одно: Герман Геринг, используя свое происхождение, свои семейные связи[222], свои убеждения, свое влияние, свое честолюбие, свою неуемную тягу к действию и доверие со стороны фюрера, опять оказался в самом центре событий, связанных с присоединением Австрии…

Несколько месяцев премьер-министр готовил почву: в Берлине, в Каринхалле, в Роминтене, в Нюрнберге и в Мюнхене он не уставал повторять своим иностранным гостям: Австрия должна быть присоединена к Германии, потому что она сама этого желает, потому что такова ее судьба, потому что подавляющее число ее граждан имеют немецкие корни, потому что это является главной задачей великого рейха Гитлера и потому что никто не способен этому противостоять. Эти тезисы в различных вариантах слышали поочередно послы Франции, Великобритании, США, Польши, Чехословакии, Италии и Австрии. А также английский лорд-хранитель печати, наследный принц Швеции, царь Болгарии и премьер-министр Канады[223]. Гвидо Шмидту, министру иностранных дел Австрии, когда пригласил его в свое поместье, Геринг настоятельно рекомендовал обратить внимание на выполненную «под старину» фреску, на которой Германия и Австрия составляли единое государство, а затем прибавил: «Это – прекрасная карта, и мне не хотелось бы ее изменять. Тем более что я распорядился нарисовать ее с учетом вполне ожидаемого поворота событий». Во время посещения Каринхалла в сентябре Муссолини тоже пришлось уделить внимание этой карте…

В некотором смысле именно канцлер Шушниг запустил часовой механизм адской бомбы: в надежде добиться ослабления экономического и политического давления со стороны Германии, он 12 февраля 1938 года приехал в Берхтесгаден для встречи с Гитлером. Фюрер в течение двух часов высказывал ему оскорбления и угрожал, а потом предъявил следующие требования: освободить из заключения австрийских нацистов; назначить их лидера Зейс-Инкварта министром внутренних дел, главой полиции и службы безопасности; включить австрийскую НСДАП в правительственную коалицию «Отечественный фронт». В заключение Гитлер сказал, что в случае отказа Австрию ждет военная интервенция… Шушниг сдался, и Гитлер дал семь дней на утверждение соглашения президентом Микласом и его правительством. Шестнадцатого февраля действительно была объявлена амнистия австрийским членам НСДАП, а Зейс-Инкварт стал министром внутренних дел. Но канцлер Шушниг, вынужденный проводить политику, которая ему не нравилась, совершил новую ошибку: вечером 9 марта он объявил о проведении в ближайшее воскресенье, 13 марта, плебисцита по вопросу о независимости Австрии, в ходе которого австрийскому народу предстоит ответить на единственный вопрос: желает ли он иметь «свободную и немецкую, независимую и социальную, христианскую и собственную Австрию?».

Это стало поводом, который так долго искал Гитлер. И 10 марта фюрер приказал войскам быть готовым в течение сорока восьми часов перейти австрийскую границу. Одновременно он поручил принцу Филиппу Гессенскому передать его личное послание Муссолини[224], в котором объяснял дуче свои намерения. Утром 11 марта Вена получила новый ультиматум Гитлера: немедленно отменить плебисцит. Шушниг снова уступил, но было уже слишком поздно, потому что Герман Геринг, воспользовавшись отсутствием Риббентропа[225], взялся сам контролировать переговоры из Берлина. Силы вторжения уже сконцентрировались вдоль границы, а свежеиспеченный маршал авиации, став рупором воли фюрера, принялся направлять работникам немецкого посольства в Вене и всем про-германски настроенным австрийским министрам множество малопонятных и даже противоречивых инструкций того, как заменить законное австрийское правительство нацистской администрацией во главе с Зейс-Инквартом. Эта администрация должна была попросить «помощи» немецкой армии для восстановления порядка в стране. Позже Герман Геринг хвалился тем, что лично организовал аншлюс по телефону. И стенограмма переговоров между Берлином и Веной, которые велись во второй половине дня 11 марта 1938 года, в общем-то подтверждает его слова.

17 часов

Домбровски (посольство Германии): Зейс-Инкварт разговаривал в австрийской канцелярии до 14 часов 30 минут, но он не может распустить правительство до 17 часов 30 минут, потому что это невозможно технически.

Геринг: До 19 часов 30 минут он должен сформировать свое правительство и принять некоторые меры… Я хочу знать, что происходит. Он вам сказал, что по-прежнему является канцлером?

Домбровски: Да. Геринг: Это было вам сообщено?

Домбровски: Да. Геринг: Хорошо, продолжайте. В котором часу он может сформировать правительство?

Домбровски: Около 21 часа 18 минут.

Геринг: Кабинет должен быть сформирован не позже 19 часов 30 минут.

Домбровски: Не позже 19 часов 30 минут?

Геринг: К вам приедет Кепплер[226], чтобы проследить за этим… Надо также потребовать легализации партии[227].

Домбровски: Понял…

Геринг: Хорошо, со всеми ее формированиями, СА, СС… Правительство должно полностью состоять из национал-социалистов.

Домбровски: Хорошо, это уже тоже отрегулировано, до 19 часов 30 минут надо будет…

Геринг (перебивая его): Об этом следует доложить не позже 19 часов 30 минут, а Кепплер сообщит вам несколько фамилий для включения в состав правительства. Партия действительно уже легализована?

Домбровски: Но это… само собой разумеется.

Геринг: Со всеми ее организациями?

Домбровски: Со всеми ее организациями в стране.

Геринг: С правом ношения формы?

Домбровски: С правом ношения формы.

Геринг: Хорошо… […] Надо, чтобы у Кальтенбруннера была в распоряжении служба безопасности. […]

17 часов 20 минут

Геринг (своему шурину Францу Ульриху Хуберу): Слушай, Франц, ты возьмешь Министерство юстиции, и фюрер хочет, чтобы ты временно взял также Министерство иностранных дел. Позже тебя заменят. Правительство надо сформировать не позже 19 часов 30 минут, иначе все окажется бесполезно. Без этого события станут развиваться сами собой, будут приняты совсем другие решения…

Зейс-Инкварт: Президент принял отставку [Шушнига], но считает, что только федеральный канцлер повинен в истории с Берхтесгаденом и в ее последствиях. Поэтому он хочет назначить канцлером кого-нибудь вроде Эндера.

Геринг: Да… Ладно, слушай! Это все меняет. Президенту или кому-то другому следует сообщить, что все это полностью противоречит тому, что нам сообщили. Вы поручили Домбровски передать нам, что канцлером назначены вы… Что партия легализована, что СА и СС взяли на себя функции полиции и так далее.

Зейс-Инкварт: Нет, это не так. Я попросил президента назначить канцлером меня. Обычно на все это уходит два или три часа…

Геринг: Нет, так не пойдет! Ни в коем случае! Все уже запущено, поэтому надо немедленно сказать президенту, чтобы он назначил тебя канцлером, и утвердить правительство в таком составе, в каком было предусмотрено…

Пауза. После получения сообщения о том, что президент Миклас отказался встречаться с эмиссарами нацистов, Геринг снова звонит.

Геринг: Соедините меня с Зейсом.

(Зейс-Инкварту): Итак, запомни следующее: немедленно отправляйся с генералом Муффом[228] к президенту и скажи ему, что, если известные тебе условия не будут немедленно приняты, войска, которые уже стоят на границе или неподалеку, получат приказ сегодня же ночью начать продвижение по всему фронту, и Австрия перестанет существовать… Немедленно сообщи нам о реакции Микласа. Скажи ему, что шутки кончились… Вторжение будет остановлено и войска останутся на границе только в том случае, если мы здесь получим информацию о том, что Миклас назначил тебя федеральным канцлером… Потом обратись с призывом к национал-социалистам страны. Они теперь должны быть на улицах. И помни: я должен получить доклад не позднее 19 часов 39 минут… Если Миклас не может это понять целых четыре часа, мы заставим его понять за четыре минуты.

Зейс-Инкварт: Договорились.

18 часов 45 минут

Геринг: Ну, как все прошло?

Зейс-Инкварт: Да, гм… Президент стоит на своем. […]

Геринг: Надо все делать быстро… В противном случае тебе придется захватить власть. […]

20 часов 03 минуты

Зейс-Инкварт: Доктор Шушниг только что сообщил по радио, что правительство рейха выдвинуло ультиматум.

Геринг: Я слышал его выступление.

Зейс-Инкварт: А правительство самораспустилось…

Оно ждет прибытия войск.

Геринг: Ты его сместил?

Зейс-Инкварт: Нет, его никто не смещал, правительство само решило уйти, чтобы события развивались сами собой.

Геринг: И тебя канцлером так и не назначили? Он отказался это делать?

Зейс-Инкварт: Отказался, как и раньше. Они ждут вторжения и полагают, что, если оно состоится, исполнительная власть будет передана другим…

Геринг: Ладно, сейчас отдам приказ о вторжении, а ты постарайся захватить власть. Сообщи руководителям, что любой, кто окажет сопротивление или организует сопротивление, незамедлительно предстанет перед судом военного трибунала – трибунала сил вторжения. Это ясно?

Зейс-Инкварт: Да. Геринг: Включая первых лиц государства. Никакой разницы не будет.

Зейс-Инкварт: Да, они уже отдали приказ не оказывать сопротивления.

Геринг: Но это ничего не меняет. Президент тебя не назначил, и это тоже можно рассматривать как сопротивление. […]

В этот момент канцлер Шушниг объявил по радио о своей отставке и попрощался с австрийским народом, сказав: «Мы уступили силе… Да хранит Господь Австрию!» Геринг снова снял трубку телефона.

Геринг (генералу Муффу): Передайте Зейс-Инкварту: мы понимаем так, что он не подал в отставку, хотя правительство подало. Поэтому он должен продолжать исполнение служебных обязанностей и принять необходимые меры от имени правительства. Теперь начинается вторжение, и мы заявим, что все те, кто окажет сопротивление, понесут за это ответственность… Надо постараться избежать хаоса.

Муфф: Зейс это сделает. Он уже выступает с речью.

Геринг: […] Хорошо бы и Миклас подал в отставку.

Муфф: Да, но он не хочет этого делать… Я пятнадцать минут внушал ему это. Он заявил, что ни в коем случае не поддастся нажиму.

Геринг: О, он не хочет уступать силе… Что это значит? Он хочет, чтобы его вышвырнули вон?

Муфф: Да, он не желает никуда уходить.

Геринг: Конечно, человека с четырнадцатью детьми трудно заставить перемещаться! Ладно, скажите Зейсу, чтобы он взял бразды правления в свои руки.

Зейс-Инкварт по радио призвал население соблюдать спокойствие и не оказывать сопротивления немецким войскам.

20 часов 48 минут

Кепплер: Правительство приказало армии не оказывать сопротивления.

Геринг: Мне на это начхать.

Кепплер: Позвольте спросить, не желает ли кто-нибудь из высокопоставленных лиц в Берлине добавить несколько слов в обращение к австрийскому народу?

Геринг: Гм… Не знаю. Слушайте, самое главное, чтобы Зейс взял в свои руки бразды правления, чтобы он заполнил собой эфир…

Кепплер: Теперь правительство – это мы…

Геринг: Да, точно, теперь вы правительство. Слушайте внимательно: Зейс-Инкварт должен послать телеграмму такого содержания: «Временное австрийское правительство, видя свой долг в установлении спокойствия и порядка в стране, настоятельно просит поддержки германского правительства, чтобы избежать кровопролития. Мы просим германское правительство как можно скорее прислать в Австрию немецкие войска».

Кепплер: На улицах маршируют бойцы СА и СС, но в городе все спокойно.

Геринг: […] Зейс-Инкварт должен взять власть… и назначить нескольких человек, тех, кого мы ему рекомендуем. То, что может сказать на этот счет президент, не имеет никакого значения… Наши войска сегодня перейдут границу.

Кепплер: Да. Геринг: Он может и не посылать нам телеграмму, вы просто покажите ему то, что вы записали, и пусть он скажет: «Я согласен!» Вы поняли?

Кепплер: Да. Геринг: Сделайте это побыстрее и позвоните мне или фюреру. Ну, все, действуйте! Хайль Гитлер!

С чувством выполненного долга Геринг около 21 часа отправился в рейсхканцелярию. Там царило крайнее напряжение, которое внезапно спало после получения в начале одиннадцатого вечера телеграммы из Рима, в которой говорилось, что Муссолини понимает и одобряет инициативу Германии. Гитлер явно обрадовался и несколько раз повторил: «Я всегда знал, что могу рассчитывать на Муссолини!» Потом он отправил итальянскому диктатору ответную телеграмму: «Дуче, я никогда не забуду о том, что вы для меня сделали!» Но для Геринга, охваченного огненной жаждой деятельности и постоянно занятого представительскими функциями, ночь еще не закончилась: он пригласил в «Дом авиаторов» тысячу гостей – включая дипломатический корпус в полном составе – на прием и последующий балет. Премьер-министра ждали там очень долго; когда появился чуть позже 22 часов 30 минут, он явно наслаждался «наэлектризованной атмосферой», царившей в зале. Гости ничего не знали о событиях в Вене. Но в полночь посыльный принес Герингу записку, которая закрепила его триумф: испытывая угрозы Берлина, перед лицом яростных выступлений австрийских нацистов и вследствие отставки канцлера Шушнига, президент Миклас сдался и назначил Зейс-Инкварта федеральным канцлером. На рассвете немецкие танки перешли границу: судьба Австрии была решена…

Днем 12 марта 1938 года, когда немецкие войска вошли в Вену, Гитлер задержался в Линце, где навестил могилу матери. На всех дорогах Нижней Австрии его приветствовали восторженные толпы местного населения. На следующий день после триумфального въезда в Вену фюрер объявил, что Австрия станет провинцией «великого немецкого рейха»[229]. Франция и Великобритания ограничились скромными заявлениями протеста, а большая часть населения Австрии превозносила фюрера до небес[230]. Мало кому было известно, какую роль сыграл Геринг в бескровном захвате соседней страны, но Гитлер знал, чем он обязан своему верному паладину. И той весной 1938 года шансы маршала занять пост рейхсканцлера необычайно выросли. К тому же Геринг как уполномоченный по выполнению четырехлетнего плана стал полноправным хозяином австрийской экономики. Это следовало из его заявления, которое он сделал во время поездки в Австрию в конце марта: «Здесь будут построены электростанции, новая автодорога, военные заводы, новые фабрики, порты и осуществлены социальные преобразования. Безработица будет полностью ликвидирована». Свобода тоже… Разумеется, все рудники, металлургические предприятия и заводы по производству вооружений очень скоро поглотил концерн «Рейхсверке Герман Геринг».

Маршал-победитель не мог покинуть Австрию, не заехав в Маутерндорф, где все его помнили, особенно баронесса Лили. Но проживавшая в одиночестве в своем замке вдова доктора Эпенштейна не испытывала удовольствия от прихода немецких войск: она опасалась нацистов и беспокоилась за своего протеже, Альберта Геринга. Дело было в том, что сводный брат Германа Геринга, руководивший киностудией в Вене, вполне мог заинтересовать гестапо, так как имел еврейские корни и нелестно высказывался о Гитлере. Герман Геринг пообещал защитить Альберта, но баронесса не успокоилась и спросила: «Войны ведь не будет, не так ли? Мне кажется, что я этого не вынесу». Геринг ее успокоил: разумеется, войны не будет…

Для Чехословакии присоединение Австрии к Германии оказалось настоящей катастрофой: теперь она на западе, на севере и на юге граничила с территорией Третьего рейха. Занимая ключевое положение в созданной Францией системе союзов, Чехословакия с точки зрения стратегической и экономической была чрезвычайно уязвима. К тому же на западной ее границе 2,7 миллиона судетских немцев яростно требовали автономии. Берлин поддерживал их в этом тем более активно, что мощно укрепленная Судетская область была единственным бастионом Чехословакии, способным противостоять нападению немцев. Хотя вечером 11 марта в «Доме авиаторов» Геринг заверил чешского посла Мастны в том, что аншлюс был «чисто семейным делом» и что Чехословакии опасаться абсолютно нечего. Но в конечном счете Герман Геринг всего лишь выражал идеи своего хозяина – а кто мог поверить Адольфу Гитлеру?

Действительно, уже 18 марта фюрер произнес в рейхстаге длинную речь, в ходе которой заявил: «Германия не может оставаться безучастной к судьбе 10 миллионов немцев, которые живут в двух соседних странах… Германское правительство будет добиваться объединения всего немецкого народа». Поскольку в Австрии проживали 6,5 миллиона немцев, всем стало понятно, что теперь под прицелом нацистов оказалась другая «соседняя страна» – Чехословакия. С того дня пропагандистский аппарат тоталитарного режима начал работать на полную мощь: лидер нацистов в Чехословакии Конрад Генлейн выступил с требованием предоставления полной автономии судетским немцам («Восемь карлсбадских требований»), а доктор Геббельс начал вещать об участившихся столкновениях между чешской полицией и судетскими немцами. Геринг принялся за дипломатов: Гендерсону он заявил, что «вхождение Судет в состав рейха так или иначе обязательно состоится». А у посла Франсуа-Понсэ он спросил, что могла бы предпринять Франция, «если Германия отрежет у Европы аппендикс». С королем Швеции, прибывшим с визитом в Каринхалл, он обсуждал вопросы «оттеснения чехов в сторону России, откуда они и пришли». Именно Геринг взялся провести переговоры с представителями Будапешта и Варшавы, чтобы побудить их предъявить территориальные претензии Чехословакии – потребовать возвращения зон, заселенных венграми и поляками, а затем начал уговаривать их принять участие в нападении на Чехословакию. То, что это произойдет, ни у кого не вызывало ни малейших сомнений: 28 мая в ходе совещания с участием Кейтеля, Браухича, Рёдера, Геринга, Риббентропа и начальников штабов основных видов вооруженных сил Гитлер прямо сказал: «Мое непоколебимое решение – стереть Чехословакию с карты». И добавил, что вся подготовка должна завершиться до 1 октября 1938 года…

За неделю до этого отделы ОКВ уже получили приказ достать из папок наброски операции «Грюн» – разработанного в 1937 году плана превентивного нападения на Чехословакию[231]. Появление новых баз в Австрии теперь позволяло напасть на Богемский четырехугольник с севера, юга и запада одновременно. Сухопутные войска были тайно мобилизованы и обучены действовать согласно этому плану. Поскольку гористая пограничная зона была хорошо укреплена, особая роль отводилась авиации: в операции планировалось задействовать 400 истребителей, 600 бомбардировщиков и 200 пикирующих бомбардировщиков «Штука». Авиация должна была действовать с баз в Центральной и Восточной Германии, в Баварии и в Австрии. Одновременно с этими ударами 250 транспортных самолетов «Юнкерс-52» должны были сбросить воздушный десант вблизи основных оборонительных рубежей, транспортных развязок и узлов связи. Гитлер явно делал основной упор на эффект внезапности и на испуг, надеясь заставить чехов быстро капитулировать. Одновременно с этим он приказал возвести западный вал – укрепленную полосу шириной около 35 км, состоящую из 17 тысяч долговременных оборонительных сооружений, расположенных в три-четыре ряда, – вдоль границы с Францией, чтобы предотвратить любую попытку нападения французских войск в ходе операции на востоке. Генералу Мильху было поручено усилить этот оборонительный рубеж «зоной противовоздушной обороны» из множества зенитных батарей. В целом нацистские стратеги предусмотрели все до мельчайших подробностей, в том числе и «провокацию», которая позволила бы напасть на Чехословакию с целью принятия ответных мер…

В рейхсканцелярии и в Министерстве авиации все полагали, что чехи будут быстро побеждены и Германия не подвергнется нападению. Ни французы, ни англичане, ни русские, ни американцы выступить против Германии не посмеют. Гитлер неоднократно говорил Герингу: «Мы разделаемся с Чехословакией, и тогда у нас будет в запасе четыре года». А раз фюрер так говорил, Геринг начал ему вторить: 8 июля он сказал собравшимся в Каринхалле руководителям немецкой авиационной промышленности: «Нет никаких сомнений в том, что ни Великобритания, ни Франция не станут ввязываться в войну из-за Чехословакии». А на другой день он заверил начальника Генштаба сухопутных войск Италии Альберто Париани: «Англия и Франция не станут помогать Чехословакии».

И все же можно, публично высказывая непоколебимую уверенность, в глубине души сомневаться… Именно сомнения и чувствовал Герман Геринг, и на то у него имелись некоторые основания. Во-первых, даже в ходе бескровного захвата Австрии немецкая военная машина давала сбои: имели место задержки, моменты плохой координации – а мощные фортификационные укрепления чехов не позволяли надеяться, что предстоящая операция станет легкой прогулкой. Во-вторых, Геринг прекрасно знал, что строительство на западе укрепленного «вала» для сдерживания французов должно закончиться лишь осенью и что он вряд ли сдержит массированное наступление. И в-третьих, люфтваффе было еще довольно слабо. Война в Испании показала, что бомбовые удары по наземным объектам с использованием самолетов «Хейнкель-111» малоэффективны из-за неточности; что касается «Юнкерс-88», на которые возлагались большие надежды, эти самолеты пришлось полностью переделать по просьбе генерала Удета, поэтому их серийное производство еще даже не началось.

Но самое главное было другое: вот уже несколько месяцев программа быстрого возрождения немецкой авиации сталкивалась с непреодолимыми материальными трудностями: не хватало стали и алюминия, бензина производилось недостаточно. Уполномоченный по реализации четырехлетнего плана ничего с этим не мог поделать: с одной стороны, Гитлер требовал, чтобы железные дороги строились без задержек, с другой – руководители НСДАП и гауляйтеры сооружали для себя шикарные дворцы, и на все это уходило баснословное количество стали. К тому же политика автаркии тоже начала себя исчерпывать. Получаемый из каменного угля синтетический бензин не годился для авиационных двигателей, работавших на высокооктановом топливе[232]. Покрышки колес шасси самолетов, изготовленные из синтетического каучука «Буна», оказались ненадежными: их приходилось менять после нескольких посадок. Даже такой самонадеянный человек, каким был Герман Геринг, считал, что начинать масштабную военную операцию, имея при этом уязвимые тылы, можно только при условии, что в конфликт не вмешается третья сторона. Но Геринг сомневался, что англичане и французы не станут ничего предпринимать. Он знал, что в Англии началось ускоренное перевооружение авиачастей, что Франция готовится последовать примеру британцев, что генштабы этих стран активизировали контакты[233]. В конце мая фельдмаршал не посмел высказать свои опасения, потому что, как сам признался, он не мог этого сделать в присутствии фюрера. Но перед конференцией 28 мая он тайком спросил у адъютанта Гитлера: «Видеман, скажите, фюрер действительно полагает, что французы ничего не станут предпринимать, если мы войдем в Чехословакию? Читает ли он отчеты “исследовательского центра”, которые я ему направляю?»

Несмотря ни на что, у Германа Геринга были свои взгляды на то, как избежать потенциальной опасности: он решил пригласить в Германию эскадрилью британских истребителей для восстановления доверия. Но обстановка была слишком напряженной, и этот план провалился. В середине июля 1938 года Геринг тайно навел справки о том, может ли он приехать в Лондон, чтобы встретиться там с новым министром иностранных дел Великобритании лордом Галифаксом. Тот не возражал, но Гитлер похоронил эту затею, сказав всего одно слово: «Исключено!»[234] Но у Геринга была еще одна карта, которую он намеревался разыграть: он вспомнил, что капитан Штелен, военно-воздушный атташе Франции в Берлине, уже не раз служил ему посредником для передачи некоторых сведений французским властям. В начале июня генерал Боденшац по указанию Геринга увиделся со Штеленом и сообщил тому о проекте строительства «западного вала». «Немецкое руководство хочет обеспечить себе свободу действий на востоке, – сказал он, – и для этого оно намерено сначала устранить опасность со стороны Чехословакии на своей южной границе. На востоке мы хотим одновременно отвести советскую угрозу от Европы и обеспечить себе жизненное пространство, необходимое для процветания Германии и для ее существования как великой державы. Не могу вам сказать, как далеко простираются планы фюрера в этом великом деле, которое должно дать нам возможность распоряжаться богатствами Украины, столь слабо разработанными и плохо используемыми. У нас и мысли нет об агрессии против Франции, и, разумеется, мы никоим образом не стремимся затронуть интересы Великобритании. […] Строительство укрепленного района на западе, повторяю вам, является материализацией нашего дружественного расположения к вашей стране».

Это был хитрый ход, к тому же весьма эффективный. Но ничто не могло сравниться со следующей инициативой: 17 августа в Берлин по приглашению маршала Геринга с визитом прибыл начальник Главного штаба военно-воздушных сил Франции генерал Вюйемен. В течение недели в перерывах между шикарными банкетами в «Доме авиаторов», в Министерстве авиации и в Каринхалле французский военачальник посещал цеха сборки самых современных истребителей «Мессершмитт-109» и «Мессершмитт-110», учебные центры, казармы, исследовательские центры и зенитные батареи. Вюйемен пролетал над аэродромами, где стояли сотни бомбардировщиков Хе-11 и истребителей Ме-109 – их перебрасывали незаметно для французов с одного аэродрома на другой[235], – он также провел целый день в центре тактических разработок в городе Барт на берегу Балтийского моря. Там он наблюдал бомбардировки в пике и действия перехватчиков на низких высотах. Впечатление, произведенное на него демонстрацией возможностей немецкой авиации, превзошло все самые смелые ожидания нацистов: в автомобиле, доставлявшем французов в Берлин, генерал Вюйемен сказал послу Франсуа-Понсэ: «Если, как вы предполагаете, в конце сентября начнется война, то через неделю не останется ни одного французского самолета!» В своем отчете Вюйемен подчеркнул «поистине впечатляющую мощь немецкой авиации», «мощное оснащение в сочетании с высоким моральным духом». То же самое он повторил через месяц премьер-министру Даладье, что привело к катастрофическим последствиям…[236]

Нет уверенности в том, что Герман Геринг сам понимал, какое угнетающее действие произвела на гостей демонстрация колоссальной военной мощи. В ходе прощального обеда в Каринхалле он задал Вюйемену вопрос, который вертелся у него на языке: «Что намерена делать Франция в случае войны между Германией и Чехословакией?» Генерал ответил совсем просто: «Французское правительство намерено соблюдать свои обязательства и полно решимости прийти на помощь этой стране в случае нападения на нее». Геринг, ожидавший услышать другой ответ, задумался. Конечно, можно было предположить, что французы блефуют, ведь они были слабы и с политической, и с военной точек зрения… Перехваты, осуществленные исследовательским центром Геринга, истолковать однозначно не представлялось возможным, и если французы собрались бы действовать, англичане поддержали бы их обязательно. Это подтвердил и гауляйтер Данцига Форстер, побывавший в июле в Лондоне и встретившийся там с основными политиками Англии, включая Уинстона Черчилля. Тот заявил, что «любое применение силы Германией неизбежно приведет к мировой войне». Двадцать третьего августа Геринг поручил генералу авиации Гельмуту Фельми подготовить доклад относительно возможности нанесения авиационного удара по Британским островам, в случае если Лондон вмешается в немецко-чешский конфликт. Но и без этого доклада он знал: люфтваффе еще слабо, чтобы воевать на двух фронтах одновременно. Да, тут было о чем задуматься…

Геринг принял в соображение несколько дополнительных сведений: в вермахте усиливалось недовольство и противостояние любой новой войне, и это наглядно продемонстрировала в конце августа отставка начальника Генштаба сухопутных войск Германии Людвига Бека[237]. К тому же фон Нейрат[238], предшественник нового министра иностранных дел, который поддерживал Гитлера и уверял его в том, что не стоит опасаться Великобритании, а также статс-секретарь этого ведомства фон Вайцзеккер интриговали против фон Риббентропа. При поддержке Германа Геринга, который был рад навредить своему честолюбивому сопернику. Кроме того, дипломаты с Вильгельмштрассе и работники «Центра исследований» очень скоро помогли Герингу понять, что французы и англичане готовы пойти на значительные уступки, чтобы избежать применения оружия: они оказывали большое давление на президента Чехословакии Бенеша, побуждая его пойти на переговоры с Гитлером…

И у Геринга сложилось твердое убеждение в том, что минимум сдержанности и воображения помогут рейху добиться своей цели без развязывания всеобщей войны. Потому что, в отличие от Гитлера, который произносил все более резкие речи и явно намеревался решить вопрос силой, он предпочел бы избежать военного столкновения. Думал ли Герман Геринг при этом, что можно достичь желаемого результата только экономическими средствами? Предпочитал ли он мирно наслаждаться своими несметными богатствами? Хотел ли спокойно растить дочку Эдду, которая родилась три месяца назад? Наконец, сделал ли он должные выводы из того, что люфтваффе еще не готово к масштабному конфликту? Или в периоды просветления сознавал, что капитан кайзеровской авиации, командовавший эскадрильей в 1918 году и получивший звание маршала спустя двадцать лет после этого, в 1938 году по-настоящему не способен руководить всей авиацией Третьего рейха в условиях полномасштабной войны? Как бы там ни было, когда утром 14 сентября британский посол в Берлине Гендерсон попросил его поддержать инициативу Невилла Чемберлена, который послал телеграмму Гитлеру с просьбой о встрече[239], маршал Геринг ответил: «Конечно!» – и незамедлительно связался с фюрером, находившимся в Берхтесгадене.

Утром 15 сентября Чемберлен впервые в жизни сел в самолет и вылетел в Мюнхен, откуда немедленно отправился поездом в Берхтесгаден. Геринг остался в Каринхалле, но он пытался через Гендерсона и статс-секретаря германского Министерства иностранных дел Вейцзеккера помешать участию фон Риббентропа во встрече. Действительно, лишь переводчик Пауль Шмидт стал свидетелем первой встречи рейхсканцлера и британского премьер-министра. Она прошла очень бурно, но закончилась заключением предварительного соглашения: Чемберлен в принципе согласился с тем, что судетские немцы должны, согласно их воле, быть присоединены к германскому рейху, и пообещал представить правительствам Великобритании и Франции план, который удовлетворил бы Германию. На следующий день он улетел, выразив готовность еще раз приехать. Сторонники мирного урегулирования чехословацкого вопроса выдохнули с облегчением.

И пока фюрер произносил все новые угрозы в адрес Бенеша и призывал венгров и поляков снова предъявить территориальные претензии чехам, Чемберлен ознакомил своих министров и французское правительство с планом, предусматривавшим постепенное предоставление суверенитета всей Судетской области. Французы с ним согласились, чехи тоже, хотя и скрепя сердце и под сильным нажимом со стороны Лондона и Парижа. После этого Чемберлен вновь вылетел в Германию с чувством удовлетворения от выполненного долга. Двадцать второго сентября он встретился с Гитлером в Бад-Годесберге. В начале беседы английский премьер сообщил, что требование, которое рейхсканцлер выдвинул в Берхтесгадене, будет выполнено. К его удивлению, Гитлер ледяным голосом сказал: «Я сожалею, мистер Чемберлен, но сейчас речь об этом уже не идет». И прибавил, что правительства Польши и Венгрии озабочены судьбой своих меньшинств в Чехословакии, так что придется удовлетворять и их требования, не могло быть и речи о постепенном предоставлении суверенитета. Затем разложил на столе карту и заявил: он требует начать отвод чехословацких войск из намеченных на карте районов Судет 26 сентября. С 28 сентября они должны официально перейти к Германии!

Это больше походило на диктат, и резкий тон фюрера лишь усугублял это впечатление. Геринг, несомненно, смог бы сгладить острые углы, и позднее он сам это подтвердил, сказав: «Я хотел присутствовать, чтобы иметь возможность умаслить Чемберлена. Мои спокойные манеры и мое умение организовывать достойный прием весьма облегчили бы проведение переговоров. Фюрер всегда был скованным в присутствии иностранцев. Но Риббентроп помешал мне присутствовать на переговорах из зависти и собственного тщеславия». Действительно, новый министр иностранных дел германского рейха после вступления в должность постоянно противодействовал всем инициативам Геринга в области внешней политики. Как бы там ни было, но в тот вечер Гитлер и Чемберлен расстались предельно возбужденными. Однако премьер-министр Великобритании был человеком необычайно упрямым, и переговоры возобновились вечером следующего дня[240]. Во встрече принял участие Риббентроп, но он не помог разрядить обстановку. Тем не менее после непродолжительной перепалки, обострившейся после известия о мобилизации в Чехословакии, Гитлер «уступил»: он согласился продлить срок эвакуации чешского населения до 1 октября. Потом поблагодарил Чемберлена за его усилия на пользу мира и заверил его, что после урегулирования чехословацкой проблемы он больше не будет выдвигать в Европе никаких территориальных претензий. Гитлер и Чемберлен расстались на рассвете 24 сентября после нескольких заявлений о добрых намерениях, и утром Чемберлен улетел в Лондон с «меморандумом», где были учтены все последние требования Гитлера.

Но на сей раз президент Чехословакии Бенеш разом отверг все новые требования немцев, а британское и французское правительства значительно ослабили нажим на Прагу. Подбадриваемый Риббентропом, Гитлер гневно обозвал Бенеша террористом, а чехов – виновниками войны. И ответил на частичную мобилизацию во Франции и на развертывание зенитных батарей в Англии выступлением в берлинском «Спортпаласе» вечером 26 сентября. Он кричал: «Перед нами стоит последняя проблема, которая должна быть решена и будет решена! Это последнее территориальное требование, которое я выдвигаю в Европе. Но это требования, от которых я не отступлю и которые я по воле Бога выполню…» В форме ультиматума он потребовал, чтобы до 14 часов 28 сентября Чехословакия заявила о согласии передать Германии Судеты не позже 1 октября. В противном случае вермахт начнет вторжение. Поскольку Чемберлен накануне предупредил его, что, «если Франция, верная своим обязательствам, активно вмешается в боевые действия против Германии, Соединенное Королевство будет вынуждено ее поддержать», начало войны казалось неизбежным…

Однако в Лондоне прекрасно понимали, что разница между немецкой и британской позициями в чехословацком деле весьма незначительна. Ведь Чемберлен соглашался с передачей Судетской области Германии, но с соблюдением условностей, а именно: проведение плебисцита, создание международной комиссии, – чтобы придать этому процессу видимость законности. А Гитлер хотел добиться того же результата, но более жестокими мерами, которые могли бы укрепить его престиж и унизить чехов. В Лондоне понимали абсурдность развязывания войны из-за столь незначительного вопроса и никак не могли решиться спустить все на тормозах. Поэтому вечером 27 сентября британский посол в Берлине Гендерсон получил указание представить на Вильгельмштрассе новый план урегулирования судетской проблемы, предусматривавший точные сроки эвакуации чехов из Судетской области и дававший гарантии Его Величества. Премьер-министр Франции Даладье незамедлительно последовал примеру Лондона. «В ночь с 28 на 29 сентября, – вспоминал французский посол Франсуа-Понсэ, – я получил указание как можно скорее встретиться с Гитлером, указать ему на опрометчивость его позиции, на абсурдность его поведения и попытаться отговорить его от намерения захватить Чехословакию до 1 октября, что, несомненно, могло привести к всеобщей войне. В 8 утра 28 сентября я попросил аудиенции у Гитлера. Я красным карандашом обвел на карте районы, которые в принципе могли быть отделены от Чехословакии. Я решил воспользоваться этой картой, чтобы показать Гитлеру, что он мог получить без конфронтации. Но до 10 часов ответа на мою просьбу об аудиенции я так и не получил». Придя в отчаяние, Франсуа-Понсэ связался со своим британским коллегой…

«В 10 часов, – писал сэр Невилл Гендерсон, – мне позвонил посол Франции. Он сказал, что опасался самого худшего, поскольку не получил ответа на свою просьбу об аудиенции и уже, вероятно, не получит. Я сказал г-ну Франсуа-Понсэ, что приеду к нему в 10 часов 30 минут, после того как переговорю по телефону с Герингом. […] Маршалу я сказал, что посол Франции не получил ответа на свой запрос, что у него имеются новые предложения, что от этого зависит, начнется ли война или сохранится мир. Я начал перечислять предложения, но Геринг оборвал меня: “Больше ничего не говорите. Я немедленно еду к фюреру”».

Маршал действительно отправился в рейхсканцелярию в 10 часов 15 минут в сопровождении фон Нейрата, который остался в правительстве в ранге министра без портфеля, и министра финансов Шверина фон Крозига. Все трое ратовали за переговоры[241], и они убедили Гитлера принять посла Франции. Кроме того, Геринг обвинил Риббентропа в стремлении к войне и якобы добавил: «Я знаю, что такое война, и не хочу новой войны. Но если фюрер прикажет выступать, я лично поведу головной самолет, при условии, что Риббентроп будет сидеть рядом». Нет никаких доказательств, что Геринг сказал это Гитлеру, но он точно назвал Риббентропа «опасным безумцем», что не могло не понравиться фюреру, который всегда радовался, когда ссорились между собой его приспешники… Как бы там ни было, эта встреча закончилась в 11 часов 15 минут, именно в то время, когда Гитлер намеревался принять посла Франции.

Франсуа-Понсэ вошел в кабинет Гитлера одновременно с переводчиком Паулем Шмидтом, который ограничился ролью слушателя, поскольку французский посол прекрасно владел немецким языком. «Фюрер, рядом с которым стоял Риббентроп, выглядел возбужденным, – рассказывал позже Франсуа-Понсэ. – Он был взволнован. Я сразу же перешел к делу. Развернул перед ним мою карту. […] И сказал, что он ошибается, если полагает, что сегодня можно локализовать конфликт. Если он нападет на Чехословакию, запылает вся Европа. Хочет ли он идти на такой риск, когда его требования на три четверти уже выполнены? Гитлер казался озадаченным. Тут вмешался Риббентроп, желая сгладить остроту моих слов. Я в буквальном смысле осадил его, сказав, что обращался не к нему, а к Гитлеру. И продолжил приводить веские доводы. В этот момент в кабинете появился эсэсовец: он сообщил, что прибыл итальянский посол Аттолико, который хочет вручить рейхсканцлеру срочное послание. Гитлер вышел из кабинета…»

Пауль Шмидт последовал за ним, поскольку итальянский посол не говорил по-немецки. «Аттолико, слегка сутулясь, тяжело дышал, лицо его пылало от волнения, – вспоминал переводчик. – Еще не успев подойти к Гитлеру, он без всяких церемоний воскликнул: “Фюрер, у меня для вас срочное послание от дуче!” После этого я перевел это сообщение, в нем говорилось: “Британское правительство только что дало мне знать через посла в Риме, что оно согласно с посредничеством дуче в судетском вопросе. Оно считает, что разногласия между сторонами весьма незначительны. […] Дуче полагает, что было бы разумно принять британское предложение, и просит вас воздержаться от мобилизации”. Гитлера, которому пришлось призадуматься после встречи с Франсуа-Понсэ, явно впечатлило послание Муссолини. Аттолико напряженно смотрел на фюрера. […] Именно в этот момент было принято решение в пользу мира. Это произошло как раз незадолго до полудня 28 сентября, за два часа до истечения гитлеровского ультиматума. Гитлер ответил: “Скажите дуче, что я принимаю его предложение”».

Через четверть часа Гитлер вернулся в кабинет и объявил ожидавшему его французскому послу Франсуа-Понсэ: «Муссолини тоже просит меня повременить!» «Я подвел итог моим предыдущим высказываниям, – вспоминал посол. – Гитлер слушал меня с меньшим вниманием. Мысли его были уже далеко. На лице его отражалась нерешительность. […] Наконец он встал и сказал, что мне сообщат его решение в начале второй половины дня. В дверях я встретил Геринга и Нейрата, которые адресовали мне жесты ободрения».

На самом деле ни Нейрат, ни Геринг не имели никакого отношения к тому, что только что произошло: Пауль Шмидт, по-прежнему прекрасно обо всем осведомленный, отмечал, что посол Аттолико «входил в группу, к которой в то время принадлежали Геринг, Нейрат и Вайцзеккер, делавшие все возможное, чтобы отвратить Гитлера от его военных планов». Геринг и его союзники в Министерстве иностранных дел явно уговорили посла Италии попросить дуче поддержать британскую инициативу. После полудня 28 сентября Гитлер лично позвонил Муссолини, и в ходе разговора диктаторы приняли сенсационное решение: пригласить Чемберлена и Даладье на встречу в Мюнхене 29 сентября… «В 14 часов 30 минут, – вспоминал Франсуа-Понсэ, – мне позвонил Геринг и от имени рейхсканцлера предложил организовать конференцию на следующий день в Мюнхене. Он попросил меня пригласить для участия в ней премьер-министра Франции. Я передал это сообщение в Париж без каких бы то ни было комментариев. Спустя час пришел положительный ответ. Я немедленно сообщил об этом Герингу. Тот воскликнул: “Слава богу! Браво!”».

Нам известны все подробности этой печально известной конференции, изменившей ход истории. Но роль, которую сыграл в ней Герман Геринг, остается довольно неясной, в основном потому, что участие в этой встрече министра иностранных дел фон Риббентропа вынудило Геринга остаться в тени. В полдень 29 сентября, когда Гитлер отправился встречать Муссолини в Куфштайн, Геринг, «в сверкающем мундире и с улыбкой на лице», сопровождал Даладье и Франсуа-Понсэ: они втроем в открытой машине направились в Мюнхен, где в здании «Фюрербау» должна была проходить конференция. Когда около 13 часов начался первый тур переговоров между Гитлером, Муссолини, Чемберленом и Даладье, в зал были допущены лишь Риббентроп, Чиано, Вильсон и Алексис Леже[242], а Герингу пришлось удалиться. Но после двух часов споров стало ясно, что маршал играл за кулисами главную роль, что и подтвердил переводчик Пауль Шмидт: «Муссолини представил на рассмотрение участникам письменное предложение по решению судетского вопроса, после чего в работе конференции был сделан перерыв на обед примерно до трех часов. Предложение Муссолини было напечатано на итальянском языке, но перевести его не составило труда, поскольку я уже имел возможность перевести его с немецкого на французский в Берлине. В то знаменательное утро 28 сентября, за день до конференции, государственный секретарь Вайцзеккер передал его мне, попросив как можно быстрее перевести на французский, чтобы текст можно было отдать итальянскому послу для передачи Муссолини, чтобы у Риббентропа не было возможности внести изменения. Я с радостью снова ознакомился с ним здесь, в Мюнхене. Хотя это предложение было представлено на конференции как инициатива Муссолини, на самом деле оно было составлено Герингом, Нейратом и Вайцзеккером».

Это уже интересно… Действительно, «итальянское» предложение, разработанное этим небольшим комитетом, объединило в себе положения «меморандума», который Гитлер вручил Чемберлену в Годесберге, и последние франко-британские предложения. Оно предусматривало постепенную эвакуацию чехов из районов, населенных преимущественно немцами, а также создание международной комиссии для контроля хода выполнения договоренностей. Этот документ стал основой для обсуждения, когда конференция возобновила свою работу около 17 часов. Но теперь состав участников значительно расширился: к четырем главам государств в зале заседаний присоединились Франсуа-Понсэ, Геринг, фон Вайцзеккер, Аттолико и Гендерсон, а также многочисленные секретари, адъютанты и юридические советники. Капитан Штелен описал возобновление переговоров так: «Оба диктатора и их министры сидели в центре спиной к камину. Англичане и французы разместились по обе стороны от них. Даладье повернул свое кресло так, чтобы сидеть лицом к Гитлеру. Там не было большого стола и зеленого ковра, просто хозяева разговаривали со своими гостями. Тот, кому было плохо слышно, мог по мимике лица Муссолини определить, как идут переговоры. Однако дело продвигалось медленно, переговоры часто стопорились». Это подтвердил и посол Франсуа-Понсэ: «Президиума никакого не было. Не было и четкой программы. Никем не управляемые прения превратились в трудные, запутанные и продолжительные споры. Двойной перевод также затягивал процесс. Темы обсуждения постоянно менялись. Переговоры приостанавливались всякий раз, когда возникало какое-нибудь противоречие. Атмосфера сгущалась и становилась все более тяжелой».

Действительно, Алексис Леже повел речь о дополнительных гарантиях, что вызвало вспышку гнева у Гитлера. Чемберлен заговорил о компенсациях, которые должны были бы получить чехи за утрату имущества в освобождаемой ими зоне, и Гитлер снова начал проявлять признаки нетерпения, а затем воскликнул: «У нас нет времени на такие пустяки!» Наконец ближе к вечеру англичане достали из папки листок бумаги с напечатанным текстом. «Перевод на французский и немецкий языки занял некоторое время, поэтому заседание было прервано, – отметил капитан Штелен. – Даладье и Чемберлен стали прогуливаться в вестибюле, несколько раз заходили к нам, чтобы посмотреть, как мы пишем и диктуем, разговаривали о вещах, не имевших никакого отношения к теме конференции, в частности о рыбалке».

Однако это была первая возможность для них провести консультации после прибытия в Мюнхен. А вот у диктаторов имелось достаточно времени для того, чтобы выработать общую стратегию! И это многое объясняет… Но вот переводчики закончили работу, и обсуждение возобновилось. «Реальные трудности возникли лишь из-за двух пунктов шестой статьи документа, – написал Франсуа-Понсэ. – Французы хотели, чтобы заключительное определение границ выполнила международная комиссия, составленная из представителей Германии, Великобритании, Франции, Италии и Чехословакии, и чтобы она также имела право рекомендовать Германии, Великобритании, Франции и Италии, “в некоторых исключительных случаях, незначительные изменения в строго этнографических определениях зон, которые должны быть переданы без плебисцита”. Тут стороны долгое время не могли договориться: Гитлер возражал против этого, но после долгих препирательств все-таки согласился. В Приложении к Соглашению было сказано, что правительства Великобритании и Франции “поддерживают предложение, содержащееся в Параграфе 6 англо-французских предложений от 19 сентября, касающееся международной гарантии новых границ Чехословацкого государства против неспровоцированной агрессии”. Италия и Германия пообещали дать гарантии Чехословакии, когда она уладит вопрос польских и венгерских меньшинств».

Хотя французы и британцы продолжали отстаивать второстепенные моменты, они уже уступили в главном. Герман Геринг, молчаливый свидетель, понял это раньше других. «По сути, – написал он позже, – все уже было решено: и Чемберлен, и Даладье не имели ни малейшего намерения жертвовать чем-либо ради спасения Чехословакии. Это было ясно как день. В основном судьба Чехословакии решилась в течение трех часов. После чего еще четыре часа ушли на обсуждение понятия “гарантия”. Чемберлен постоянно что-то говорил. Даладье явно не испытывал интереса к спорам. Он просто сидел, […] кивая время от времени в знак согласия и не высказывая никаких замечаний. Я был удивлен, увидев, с какой легкостью Гитлер добился всего, чего хотел. Ведь они знали, что в Судетской области находятся военные заводы “Шкода”, после захвата которых Чехословакия окажется в нашей власти. Когда он предложил сдать нам часть вооружений, находившихся за пределами Судет, я думал, что последует взрыв возмущения, но никто даже не пикнул! Мы получили все, чего желали, и без всяких споров. Никто не настаивал даже на формальной консультации с чехами! Абсолютно ни на чем. В конце конференции французский делегат сказал: “Что ж, теперь я должен объявить приговор осужденному”. Вот и все».

Действительно, это было все, и судьба Чехословакии окончательно решилась около 2 часов ночи 19 сентября 1938 года, когда были парафированы «мюнхенские соглашения»… Они предусматривали освобождение в четыре этапа территорий «с преобладанием немецкого населения». Эвакуация чехов должна была начаться 1 октября и закончиться 10 октября. Весь процесс должен был контролироваться международной комиссией, которая была вправе определять, в каких районах следует провести плебисцит. Как и все свидетели решающей встречи, Герман Геринг почувствовал огромное облегчение: только что был спасен мир. Но он также был удивлен тем, с какой легкостью французы и британцы пожертвовали одним из самых преданных своих союзников. И как все его соотечественники, он пришел к выводу об исключительности фюрера: разве не стала проявлением гениальности столь важная победа, одержанная без единого выстрела?

Х

На краю пропасти

После окончания Мюнхенской конференции фюрер выглядел триумфатором по всем статьям: то, на что он притязал, вот-вот должно было отойти к рейху. Международная комиссия, вскоре ставшая временной ширмой, не провела ни одного плебисцита. Два с половиной миллиона судетских немцев влились в состав Германии, чехи не имели сил сопротивляться, французы и британцы были унижены. А Чемберлен вернулся в Лондон, потрясая «англо-германской декларацией», в которой заявлялось, что народы двух стран намерены никогда более не воевать друг с другом и консультироваться по вопросам, имеющим жизненное значение для Великобритании и Германии. Ко всему этому следует добавить, что исход конференции необычайно повысил авторитет фюрера у вооруженных сил и немецкого народа…[243]

Каким бы странным это ни казалось, но владыка Германии вовсе не испытывал удовлетворения. Потому что этот извращенный ум видел реальность совсем в другом ракурсе. В этом деле ему не нравилось все – и явная апатия немецкого населения во время большого парада войск 27 сентября, и отсутствие энтузиазма у военного руководства перед лицом потенциального вооруженного конфликта, и посредничество Италии, и обязательство изменить предъявленный чехам ультиматум, и теплый прием, оказанный Даладье и Чемберлену толпами мюнхенцев, и необходимость вести переговоры и идти на уступки, и приостановка мобилизации, и отказ от вооруженного вторжения, и задержки с занятием Судетской области, и слишком заметное хорошее настроение Муссолини, явно отнявшего у него главную роль[244], и, наконец, чрезмерная радость населения Мюнхена после сообщения о подписании двустороннего договора утром 30 сентября… Все очевидцы обратили внимание на хмурое выражение лица фюрера при этом, в том числе Пауль Шмидт. Переводчик отмечал, что Гитлер был «бледен и угрюм», когда слушал замечания Чемберлена насчет англо-германских отношений. «Я не разделял впечатление Чемберлена, […] что Гитлер с удовольствием согласился подписать декларацию, – вспоминал он. – Напротив, мне показалось, что он с некоторой неохотой согласился с вышеизложенным».

На самом деле это не было выражением его презрения к пацифизму и доверчивости Невилла Чемберлена. Гитлер прежде всего считал, что этот «британский пастор» украл у него победу и что Германия получила бы намного больше с помощью оружия. Тем более что весь земной шар немедленно провозгласил спасителями мира именно Чемберлена и Даладье, а не Гитлера и Муссолини. А несколько недель спустя оппозиция во Франции и в Великобритании, оценив масштаб сделанных в Мюнхене уступок, публично назвала Гитлера коварным диктатором, сумевшим навязать свою волю Даладье и Чемберлену. Гитлер весьма чувствительно реагировал на критику в иностранной прессе, материалы которой для него переводились ежедневно: он внимательно ее изучал. «В то время, – вспоминал Пауль Шмидт, – я много слышал в рейхсканцелярии о возмущении Гитлера суровой критикой, которой подвергся Мюнхенский договор в Англии и во Франции».

Все это только укрепляло диктатора в его первоначальных намерениях: Мюнхен оказался ошибкой, надо было следовать своему инстинкту и поступать по-своему… И тогда его злость обрушилась на тех, кто вынудил его вести переговоры, – фон Нейрата, фон Вайцзеккера, Шверина фон Крозига, большинство генералов и, естественно, Германа Геринга. Всех их Гитлер имел в виду, когда во время выступления в Саарбрюкене 9 октября сказал: «Среди нас есть также и трусы, которые, несомненно, не понимали того, что следовало принять радикальное решение». Три месяца спустя неисправимый рейхсканцлер все еще выражал свое недовольство на этот счет, что следует из присланной в посольство Великобритании анонимной записки, в которой говорилось: «В ходе разговора о сентябрьском кризисе фюрер гневно заявил, что все его генералы оказались трусами. Маршал Геринг спросил, входил ли он в их число. “Да, разумеется”, – ответил господин Гитлер». Было ясно, что Геринг впал в опалу, и это ему совсем не понравилось…

Но в конце 1938 года внимание всех заняло другое событие: 7 ноября семнадцатилетний еврей Гершель Гринспан убил Эрнста фон Рата, третьего секретаря немецкого посольства в Париже. Этот вызывающий глубокое сожаление поступок[245] стал поводом к началу еврейских погромов в Германии: в ночь с 9 на 10 ноября 1938 года более 100 евреев были убиты, около 20 000 арестованы и отправлены в концентрационные лагеря. В эту же ночь были разрушены 7500 магазинов, 12 000 разграблены. Была сожжена 101 синагога, 76 разрушены и 267 повреждены.

Утром после этой ночи, получившей название «Хрустальной», Геринг, который ехал в своем лимузине по улицам, усеянным битым стеклом, залился гомерическим смехом. Во второй половине того же дня в присутствии министров и гауляйтеров он осудил ночное «безобразие» и «гнусное насилие», обвинив во всем доктора Геббельса (тот действительно был организатором этого погрома). Гейдриху он заявил, что надо бы сжечь что-то и из его имущества, например парадный мундир СС… Однако замечание Германа Геринга, высказанное в разговоре с женой вечером того же дня, указывает на то, что его негодование шло не от сердца, а было реакцией рейхскомиссара, ответственного за выполнение четырехлетнего плана. «Бестолочи чертовы! – возмутился премьер-министр. – Они требуют от меня выполнения четырехлетнего плана, приходится собирать железо по кусочкам, обрывки старых газет, а какая-то шайка бесноватых за одну ночь наносит миллионный ущерб!»

Это наглядно проявилось 12 ноября в ходе четырехчасового совещания под председательством Геринга в Министерстве авиации. В совещании приняли участие Геббельс, Гейдрих, министр экономики Функ и министр финансов Шверин фон Крозиг. Бездушный управленец, Геринг так озвучил истинные причины озабоченности: «Глупо грабить или поджигать склад какого-нибудь еврея, ведь затем немецкой страховой компании придется возмещать ему убытки». Дело в том, что он был ярым сторонником борьбы с «неарийцами», подразумевавшей конфискацию имущества у евреев в пользу государства. Поэтому, по его понятиям, было настоящим преступлением уничтожать ценности, которые мог «законно» экспроприировать на нужды экономики его комиссариат, ответственный за выполнение четырехлетнего плана.

Приглашенный Герингом эксперт по страховым вопросам по фамилии Хильгардт доложил собравшимся, что большинство торговых предприятий и домов, где были разбиты витрины, принадлежат арийцам, которые сдавали их внаем евреям. И что за импортное стекло следовало платить иностранной валютой, а сумма страховых выплат составляет около 3 миллионов марок. «С ума можно сойти!» – воскликнул возмущенный Геринг. После чего Хильгард сообщил, что один только ювелирный магазин Марграфа в Берлине лишился товаров на сумму 1 700 000 марок. Геринг, ценитель всего прекрасного, немедленно повернулся к Гейдриху со словами: «Вы должны найти эти драгоценности!» Дальше разговор пошел о том, как можно избежать выплат столь крупных компенсаций за ущерб, понесенный во время погромов.

Хильгардт: Если мы откажемся от своих обязательств по выплатам, указанных в законно оформленных контрактах, это запятнает всю немецкую страховую систему.

Геринг: Этого не произойдет, если я добьюсь издания какого-нибудь декрета, государственного закона.

Хильгардт: Я думал об этом… Гейдрих: Страховщики могут согласиться выплачивать компенсации, но, когда настанет момент выплаты, все будет конфисковано. Так мы сможем спасти их лицо.

Хильгардт: Я полностью согласен с тем, что сказал генерал Гейдрих. Для начала мы заставим страховые компании проверить ущерб, оценить его и даже выплатить…

Геринг: Постойте! Вам в любом случае придется заплатить, потому что ущерб понесли немцы. Но при этом законом будет запрещено осуществлять прямые выплаты евреям. Вместо этого деньги будут переведены в Министерство финансов.

Хильгардт: Вот как… Геринг: А что министерство сделает с этими деньгами, касается лишь его одного…

Гейдрих: Семь тысяч магазинов по всему рейху… Геринг: Лучше бы вы убили двести евреев, вместо того чтобы уничтожить столько материальных ценностей!

Как это часто бывало в случае с Германом Герингом, разговор переходил от гнусного к преступному и возвращался все к тому же гнусному.

Геринг: Я подготовлю такой декрет: «В наказание за их ужасные преступления, и т. д. и т. п., немецкие евреи обязаны выплатить штраф в размере миллиарда марок». Вот как надо! Эти мерзавцы долго после этого не посмеют пойти на новое преступление. Кстати, хочу добавить, что мне лично не хотелось бы быть евреем в Германии!

Как все это соотнести с высказыванием хорошо знавшего Геринга и судившего о нем без всякого снисхождения Фрица Тиссена, который сказал: «Геринг по сути своей не был антисемитом»? Действительно, крестник фон Эпенштейна и сводный брат Альберта Геринга добился назначения «полуеврея» Эрхарда Мильха на должность статс-секретаря Министерства авиации, сделав того арийцем обманным путем. Так же верно и то, что он вступался за подруг жены, большей частью актрис театра, подвергшихся преследованиям за их еврейское происхождение. Он освободил из концентрационного лагеря датского бизнесмена с еврейскими корнями Гуго Ротенберга, а в конце ноября 1938 года добился освобождения бывших участников мировой войны из числа 20 000 евреев, арестованных во время «Хрустальной ночи». Эти поступки отличаются от разнузданного антисемитизма, характерного для Геббельса, Гиммлера и самого Гитлера. Кроме того, человек, который заявил: «Я сам решаю, кто еврей, а кто нет!», явно не был законченным антисемитом. Однако именно Геринг как председатель рейхстага содействовал принятию Нюрнбергских расовых законов, сделал множество антисемитских высказываний и начал методично вытеснять евреев с занимаемых постов на всех уровнях немецкой экономики. Впрочем, не ограничиваясь евреями, Геринг поддержал преследование других религий. Этот человек, считавший себя протестантом, публично оправдал арест пастора Нимёллера[246], за которого отчаянно вступалась Ольга Ригль, родная сестра Геринга. Понятно, что подобное поведение выходило за грань разумного…

Но для всего этого есть очень простое объяснение. Спустя всего несколько дней после «Хрустальной ночи» министру финансов Пруссии Попитцу, заявившему, что люди, ответственные за организацию еврейских погромов, должны быть наказаны, Геринг сказал: «Дорогой мой Попитц, вы что же, хотите наказать фюрера?» Увы! Это грустная истина: Гитлер решил проявить свою власть, и с того момента Герман Геринг больше себе не принадлежал. Это подтвердила его жена Эмма. «Я знала его лучше других, – рассказывала она. – Я также научилась видеть его недостатки. Один из самых больших его недостатков проявился незадолго до войны, по истечении большого периода времени после нашей свадьбы. […] Он был таким очевидным, что даже моя восемнадцатилетняя племянница заметила это после нескольких встреч с Германом. Она тогда училась в Берлинской консерватории, и я за ней приглядывала. Племянница со мной практически не разлучалась, поэтому встречалась в тесном кругу не только с Германом, но и с Адольфом Гитлером. Она очень любила своего дядю Германа и не могла выносить, когда он отвечал «Амен» на каждое мнение Адольфа Гитлера, который ей совсем не нравился. “Он соглашается с ним, – заметила она, – хотя полностью с ним не согласен. Дядя Герман – сильная личность. Почему он воспринимает как слово Евангелия все, что говорит Адольф Гитлер?” Она, вне всякого сомнения, была права. Даже я не могла принять эту вечную покорность. Они вместе пришли к власти, почему они не слушали друг друга? Почему он не мог поспорить с Адольфом Гитлером? Ответов я так и не нашла. Когда я заговорила с ним об этом, Герман пояснил: “Профану это, разумеется, трудно понять, но Гитлер – наш фюрер. Партия – его творение. Новая Германия тоже станет его творением. Только в нем воплощена идея. Мы должны просто следовать за ним, помогая в выполнении его задачи”».

Что из этого следует – то, что Герман Геринг полностью посвятил себя судьбе высшего владыки Адольфа Гитлера? Кажется, он сам это прекрасно понимал, а однажды даже признался президенту Рейхсбанка Ялмару Шахту: «Знаете, господин Шахт, я дал себе слово всегда говорить Гитлеру то, что думаю. Но каждый раз, когда я вхожу в его кабинет, сердце мое опускается в сапоги». Для тех, кто знал об отношении Геринга к Гитлеру в течение пятнадцати лет, в этом не было ничего удивительного. Но это подтверждение прошлого объясняет также суть будущего…

В конце ноября 1938 года новый французский посол в Берлине Робер Кулондр после предъявления верительных грамот начал знакомиться с главными руководителями нацистской Германии. Вот как он об этом вспоминал: «Каждому свое. Я начал с фельдмаршала Геринга, главного сановника империи, официального преемника фюрера, главнокомандующего люфтваффе, председателя рейхстага, главного лесничего рейха. Нельзя сказать, что Герман Геринг выглядел привлекательно. Плоское лицо и косоватые глаза придавали ему жуликоватый вид, но его осанка, его жизнелюбие, даже его полнота и румяность заставляли забыть первое впечатление. Его мундир меня очаровал: он сверкал тысячью мелких огоньков. Бриллианты были на его галстуке, на манжетах, на наградах, украшавших его мундир, как целое созвездие. […] Геринг искренне поздравил меня с приездом в Берлин в момент, когда намечалось некоторое сближение наших стран, которому он был рад и которому хотел помочь. Услышав, как он повторил слово в слово несколько высказываний Гитлера, я понял, что он следует инструкциям. Но Геринг повел себя проще, чем его шеф: он прямо сказал: “Французы должны понять, что Германия хочет найти поле для экономической экспансии на юго-востоке Европы”. Я сказал, что готов поддержать это стремление, и выразил надежду на то, что инициатива маршала поможет убедить французов в том, что Третий рейх не стремится к чему-то большему. И увидел, как лицо Геринга дернулось. Вероятно, он догадался, о чем я подумал, потому что вдруг резко произнес: “Вы можете рассчитывать на мою всемерную поддержку, и если у вас возникнут затруднения на Вильгельмштрассе, обращайтесь ко мне”. […] Геринг одновременно был смешон и опасен. Забавно было видеть, как он огорчался из-за того, что в его коллекции нет маршальского жезла Наполеона. Но он заставлял дрожать, когда говорил о своих самолетах и орудиях, производство которых не прекращалось ни на минуту. По всей вероятности, Гитлер, умевший использовать людей, выбрал его для того, чтобы усыпить бдительность иностранных дипломатов. Геринг распространял его высокопарные высказывания, проще говоря, был рупором Гитлера. Он совершил клятвопреступление вначале по отношению к Австрии, затем к Чехословакии. Он приглашал представителей иностранных держав приехать к нему в Каринхалл поохотиться на косуль и в этом шикарном имении, где хорошо принимали гостей, разыгрывал сцены обольщения. И у него получалось производить нужное впечатление, так как он был отчасти искренен. Геринг действительно хотел, чтобы Гитлер ограничился бескровными завоеваниями. […] Он очень хотел после многих трудов мирно наслаждаться привилегиями и почестями своего положения». И Кулондр сообщил на Кэ д’Орсэ, что Геринг входит в число «умеренных» руководителей режима.

Так действительно могло показаться, и именно поэтому Герман Геринг в начале 1939 года продолжал оставаться в немилости: Риббентроп активно интриговал, чтобы пресекать на корню любые его инициативы в области внешней политики, а Мюнхен все еще был слишком свеж в памяти Гитлера, который заявил, что в следующий раз он будет действовать настолько быстро, что у его старух не найдется времени на возражения. Эмма Геринг также была призвана к порядку рейхсканцелярией, потребовавшей от нее прекратить вмешиваться в судьбы ее арестованных подруг-евреек. Одно лишь неудовольствие Гитлера могло довести рабски угодливого Геринга до недомогания, хотя на его состояние влияли и многие другие факторы: разумеется, избыточный вес; возможно, расстройство обмена веществ; несомненно, повышенное кровяное давление, а также постоянно нывшая старая рана, долгие бессонные ночи. Да и просто усталость от работы: он разрывался между Министерством авиации, комиссариатом по выполнению четырехлетнего плана, Министерством водных и лесных ресурсов, новым Центральным имперским управлением по вопросам еврейской эмиграции[247], имперским Советом по обороне рейха[248], образованным по указанию Гитлера. Он был занят созданием зоны противовоздушной обороны в Рейнской области для прикрытия «западного вала», предпринимал суетливые шаги в дипломатической области[249], отчаянно боролся за влияние с командованием военно-морскими и сухопутными силами, плел достойные Макиавелли интриги для укрепления своего положения в нацистской иерархии. Он выезжал на охоту в страны Центральной Европы и повсюду приобретал произведения искусства. Словом, Герман Геринг уже не знал, за что хвататься. «В течение нескольких недель кряду у него не было времени заниматься авиацией», – написал один генерал люфтваффе.

В Министерстве экономики и в комиссариате по выполнению четырехлетнего плана он тоже появлялся эпизодически, и чиновники, приносившие бумаги на подпись к нему домой, часто заставали его лежащим в кровати. Наконец врачи порекомендовали ему взять длительный отпуск, и Геринг согласился: 3 марта 1938 года он вместе с Эммой и со свитой друзей, адъютантов и секретарей сел в специальный поезд, отправлявшийся в Сан-Ремо. «Только представьте, – сказал он за два дня до отъезда новому французскому послу Кулондру, – месяц отдыха, целый месяц полной свободы от необходимости работать. Я впервые в жизни смогу жить только для себя и для моих близких под прекрасным солнцем Италии».

Морской воздух и отдых на берегу Итальянской Ривьеры действительно весьма благотворно повлияли на здоровье Германа Геринга. Риббентроп ревниво следил за тем, чтобы он не контактировал с немецким дипломатическим представительством, но его лечение отдыхом все-таки было прервано спустя неделю: к нему прибыл полковник Йозеф (Беппо) Шмидт, доставивший запечатанный пакет из рейхсканцелярии. Гитлер сообщил Герингу, что отдал распоряжение армии и авиации приготовиться к захвату Чехословакии в связи с тем, что «Чехословакия как государство начинает распадаться». Следует признать, что середина марта всегда была удачным временем для масштабных начинаний Гитлера… Но Геринг удивился: его, второе лицо рейха, информировали о столь важном решении всего лишь за несколько дней до его принятия? Больше того, его даже попросили оставаться в Италии, «чтобы не вызывать подозрений»? Все это имело прямое отношение к его престижу, и Геринг не смог удержаться: в ответном послании фюреру он высказал свои сокровенные мысли. «Я написал ему, – рассказывал он, – во-первых, что захват Чехословакии в ближайшее время нанесет очень серьезный удар по престижу британского премьера Чемберлена, и он от этого не сможет оправиться. В этом случае его, вероятно, сменит г-н Черчилль, а фюреру было известно отношение Черчилля к Германии. Во-вторых, этого никто не поймет, поскольку совсем недавно были заложены основы для всеобщего примирения. В-третьих, я надеялся успокоить его, отметив, что угрозу, которую он надеялся ликвидировать путем оккупации Чехословакии[250], можно упразднить менее радикальными способами, не вызывая волнений в Чехословакии и в других странах. Я не сомневался в том, что после потери Судетской области и присоединения Австрии к Германии экономическое подчинение Чехословакии – лишь вопрос времени. […] В этом случае суверенная Чехословакия стала бы так тесно привязанной к Германии и настолько зависимой от немецких интересов, что перестала бы представлять собой какую бы то ни было угрозу». В принципе, это были убедительные аргументы, но Гитлер к ним не прислушался: он укрепился в собственном мнении, и оно было непоколебимо. «Когда наступало время принятия решений, – позже сказал Геринг британскому послу Гендерсону, – ни один из нас не ценился дороже щебня, на котором мы стояли. Один фюрер, и только он, принимает решения».

В рейхсканцелярии Гитлер долго обдумывал недавние события и сделал из всего произошедшего окончательные выводы. Французский посол в Берлине Франсуа-Понсэ[251], лучше других понимавший мотивы помутненного сознания верховного правителя «тысячелетнего Третьего рейха», прозорливо отмечал: «Гитлер никоим образом не считал, что в Мюнхене он добился успеха. Напротив, он считал, что поддался и капитулировал там. Как и после вторжения в Австрию, он сожалел о том, что смалодушничал. Он считал – или хотел считать, – что […] у него украли предмет вожделения, то есть Прагу. И тогда им завладела одна мысль: захватить Прагу, этот древний город, где Германия оставила так много следов, название которого не давало ему покоя. Он страстно желал вступить в Прагу, как он вступил в Вену!» Точнее не скажешь… И напрасно Адольф Гитлер маниакально стремился сохранить это в тайне: уже с начала января 1939 года в рейхсканцелярии ходили слухи о том, что он решил «ликвидировать чешское государство».

По правде говоря, эту страну, ставшую беззащитной с военной точки зрения, по сути уже экономически и политически контролировала Германия. Спустя несколько дней после Мюнхенского сговора президент Бенеш подал в отставку, на его место пришел Эмиль Гаха – человек слабый, больной и морально надломленный. Геринг дал понять чехословацкому послу в Берлине Мастны, что для исполнения четырехлетнего плана он хотел бы заключить таможенный договор между двумя странами, а также «усилить влияние Германии на экономику и бюджет Чехословакии, что крайне важно для перевооружения Германии». Действительно, уже в конце 1938 года Германия разместила в Чехословакии огромный заказ на боевую технику и продукты питания, что сделало эту несчастную страну зависимой от могущественного соседа. Если ко всему этому добавить, что Германия почти открыто поддерживала действия словацких сторонников независимости, то становится очевидно, что оккупация Чехословакии Третьим рейхом в самом ближайшем будущем была предрешена…

Но Гитлеру этого казалось мало: ему нужны были крупные и немедленные успехи, которые могли быть использованы его пропагандой и утолили бы его жажду военной славы и политического реванша. В январе – феврале 1939 года генерал Кейтель, руководитель Верховного главнокомандования вермахта, еще не был посвящен в тайну, но он услышал достаточно, чтобы сделать соответствующие выводы. Вот что он рассказывал позже: «В прессе все чаще и чаще начали появляться сообщения об инцидентах на границе и о преступлениях, совершенных в отношении немецких меньшинств в Богемии и Моравии. В Прагу направлялись ноты протеста, наш посол был отозван в Берлин, как и военный атташе, полковник Туссент. Фюрер несколько раз заявил, что его терпение заканчивается и что он недолго будет бездействовать. Из всего этого я сделал вывод, что операция по захвату всей Чехословакии неминуема. Когда я спросил об этом фюрера, тот не стал делиться со мной своими намерениями, и он не назвал никакой даты, но я все же принял необходимые меры для того, чтобы военный министр имел возможность начать быстрое и внезапное вторжение в случае необходимости».

Дело было в том, что фюрер неуклонно придерживался такого принципа: «Говорить людям только то, что они должны знать, и в тот момент, когда это им нужно знать». Но этот момент явно приблизился в конце февраля, когда он вызвал к себе командующего сухопутными войсками генерала фон Браухича. Кейтель вспоминал: «Он заговорил с ним в моем присутствии о все более нетерпимом положении немецких меньшинств в Чехословакии и заявил, что намерен начать военную операцию, которую назвал “операцией умиротворения”. Она явно не требовала мобилизации большего количества людей, чем то, что было указано в осенней инструкции 1938 года. Поскольку мы не узнали о дипломатических ходах Праги и Берлина ничего нового помимо того, что нам уже рассказал наш военный атташе, нам пришлось следить за политической конъюнктурой, и мы были склонны полагать, что речь шла о дипломатической игре, которую мы уже наблюдали в прошлом». Речь, конечно, шла о сильном нажиме на австрийские и чешские власти, который осуществлялся в прошлом году. Но теперь фюрер больше не намерен был ограничиваться дипломатией мускулов: он желал, чтобы непременно заговорили пушки…

Следует признать, что события явно благоприятствовали его плану. Возрастало возбуждение среди немецкого меньшинства в Богемии и Моравии. Подбадриваемая Берлином, Словакия заявила о своей «самостоятельности». Прага оказалась перед лицом угрозы со стороны соседних стран – Венгрии и Польши. Лондон и Париж явно не интересовались событиями в Центральной Европе. Чешские войска демонстрировали явную слабость. И наконец, президент Гаха 13 марта допустил фатальную ошибку: он пожелал встретиться с Гитлером, чтобы потребовать от него ослабить давление на его страну. Точно так же, как канцлер Австрии Шушниг за год до этого, Гаха сам полез в волчью пасть![252] Вначале Гитлер намеревался предъявить чехам ультиматум за несколько часов до начала вторжения, но неожиданный визит президента Гаха позволил ему действовать более тонко.

Начальник Верховного главнокомандования вермахта прекрасно запомнил тот роковой день 14 марта. Позже он рассказывал: «Во второй половине дня я прибыл в рейхсканцелярию за последними инструкциями в связи с объявленной боеготовностью вермахта. Гитлер кратко сообщил мне, что вчера президент Гаха попросил его о встрече в связи с обострением межгосударственных отношений. Он ожидает прибытия президента вечером этого дня. Я спросил, не следует ли сообщить об этом Главнокомандованию сухопутными войсками и дать приказ об отводе войск в связи с изменившейся ситуацией. Гитлер решительно отклонил мое предложение и заявил, что, независимо от итогов переговоров с чешским президентом, намерен действовать в соответствии с планами операции вторжения. Мне следует неотлучно находиться в рейхсканцелярии начиная с 21.00 сего дня: ближе к полуночи он отдаст окончательный приказ Главнокомандованию сухопутными войсками и Верховному главнокомандованию вермахта».

Геринг вернулся в Берлин 14 марта во второй половине дня, всего за шесть часов до прибытия в столицу Германии президента Гаха с министром иностранных дел Хвалковским. Вместе с Кейтелем, Риббентропом и переводчиком Паулем Шмидтом маршал стал одновременно зрителем и актером драмы, которая развернулась той ночью в новой рейхсканцелярии на Вильгельмплац. И как всегда, независимо от его собственных убеждений, Герман Геринг намеревался в точности сыграть ту роль, какую отвел ему фюрер…

Руководимый склонностью к мелодраматизму и желанием добиться капитуляции чешских гостей, Гитлер решил принять их не ранее часа ночи 15 марта, всего за пять часов до начала вторжения[253]. Пауль Шмидт позднее так описал появление президента Гаха в кабинете фюрера и то, что за этим последовало: «Вскоре после часа ночи в этой комнате появился невысокий пожилой человек с темными глазами, поблескивавшими на лице, покрасневшем от возбуждения. […] В мрачном кабинете Гитлера не было места доверительной беседе одного человека с другим. […] На самом деле едва ли это можно было назвать разговором; он состоял скорее из одного длинного обвинения, выдвинутого против чехов Гитлером, который и на этот раз повторил тот же перечень преступлений, которые уже в запальчивости перечислял англичанам и французам. Никакого нового пункта не было добавлено. Ничего не изменилось, утверждал Гитлер, по сравнению с режимом Бенеша. […] Он не имеет в виду, сказал он, что не доверяет Гахе: все в Германии убеждены в его лояльности. Но Германия должна установить протекторат над оставшейся территорией Чехословакии ради безопасности рейха».

Несчастный президент попытался что-то сказать, но его грубо оборвали, и он в итоге отказался от возражений. Кейтелю и Герингу Гитлер разрешил удалиться, и в его кабинете остались Риббентроп, немецкий посол Гевель[254] и переводчик Пауль Шмидт. Он рассказывал: «Гаха и Хвалковский сидели, точно окаменев, пока говорил Гитлер. Лишь по глазам было видно, что они живы. […] Поразительно, как пожилой человек сохранил самообладание перед Гитлером после такого напряжения». Последовала новая и весьма продолжительная тирада фюрера, затем в кабинет вошли Геринг и Кейтель. Последний так описал увиденную им сцену: «Эти господа стояли у стола, и Гитлер объяснял Гахе: тот должен знать – и я мог это подтвердить, – что немецкие войска уже на марше и что в 6 часов утра они должны перейти границу. И он, Гаха, и только он, может решить, прольется ли кровь или его страна будет занята мирно. Гаха попросил дать ему время на размышление, чтобы он мог позвонить своему правительству в Прагу. Не могли бы ему предоставить телефонную линию? Не мог ли Гитлер немедленно остановить продвижение войск? Гитлер ответил отказом, заявив: сделать это невозможно, наши войска уже вблизи границы, и я, Кейтель, могу это подтвердить. Прежде чем я успел открыть рот, в разговор вступил Геринг: он сообщил, что его авиация на рассвете будет над Прагой и что он ничего уже не может изменить. Гаха должен был решить, упадут на город бомбы или нет. Поддавшись этому сильному нажиму, Гаха пояснил, что он всеми силами хочет избежать кровопролития. А затем повернулся ко мне и спросил, может ли он связаться с гарнизонами и погранпостами его страны, чтобы предупредить их о вторжении и отдать приказ не открывать огонь. Я предложил ему отправить телеграмму, […] а когда закончил, Геринг взял Гаху под руку и подвел к телефону, чтобы президент позвонил в Прагу». Гаха действительно попытался дозвониться до своих министров, но Прага не отвечала. Риббентроп побагровел от злости и приказал Шмидту немедленно “вытащить Главного почтмейстера из постели”, чтобы тот навел порядок. Когда связь с Прагой была наконец восстановлена, Гаха начал говорить, но вскоре связь опять оборвалась». Пока ее восстанавливали, Гаха вышел с Герингом в смежную комнату. Неспокойный маршал воспользовался паузой, чтобы нарисовать перед президентом ужасную картину того, что ожидает Прагу в случае ее бомбардировки люфтваффе. «Я полагал, что этот аргумент мог ускорить процесс принятия решения», – сказал Геринг позднее. Результат не заставил себя ждать, и Паулю Шмидту, занимавшемуся проверкой телефонной связи, пришлось внезапно прервать свои занятия. «Только я снова начал набирать телефонный номер, – вспоминал он, – как услышал, что Геринг зовет профессора Мореля, личного врача Гитлера. “Гаха потерял сознание! – сказал Геринг в большом волнении. – Надеюсь, что с ним ничего не случится”».

Можно понять его растерянность: для холодного и расчетливого убийцы нет ничего хуже убийства, совершенного по неосторожности! К тому же Гитлера и Геринга, несомненно, весь мир осудил бы за убийство в рейхсканцелярии старого президента. А тот был намного полезнее живым, нежели мертвым… После инъекции камфары, сделанной доктором Морелем[255], несчастный Эмиль Гаха быстро пришел в себя. Паулю Шмидту сообщили, что Прага наконец-то на линии, и он вернулся в комнату, где все еще находились Гаха и Геринг. «Они тихо разговаривали между собой, – рассказал позже переводчик. – Внешне Гаха оправился от обморока. […] Гаха и Хвалковский стали говорить с Прагой, а мы с Герингом вышли из комнаты, пока они продолжали разговор по-чешски. Связь, вероятно, была неважной, потому что Хвалковскому, говорившему первым, пришлось повысить голос и произносить слова очень медленно. Теперь я должен был подготовить хорошую копию краткого, всего в несколько строчек, коммюнике: “На встрече (Гитлера и Гахи) открыто рассматривалась серьезная ситуация, сложившаяся в связи с событиями последних недель на бывшей чехословацкой территории. Обе стороны выразили убеждение, что все меры должны быть направлены на обеспечение спокойствия, порядка и мира в этой части Центральной Европы. Президент Чехословакии заявил, что […] он со всем доверием вверяет судьбу своего народа и страны в руки фюрера, руководителя Германского рейха. Фюрер принял это заявление и объявил свое решение взять народ Чехословакии под защиту Германского рейха и обеспечить автономное развитие его национальной жизни в соответствии с ее специфическими чертами”. Этот текст, заранее подготовленный Гитлером, был подписан им самим и Гахой, а также Риббентропом и Хвалковским 15 марта в 3 часа 55 минут утра». Два часа спустя немецкие войска двинулись вперед на всем протяжении границы.

Марш на Прагу в тот день явно не стал примером эффективности вооруженных сил: колонны машин и танков часто останавливались на слишком узких дорогах на холоде и под ледяным дождем. Самолеты грозного люфтваффе, появление которых над Прагой должно было посеять панику среди населения, остались на земле из-за дождя и тумана. Но чешская армия не оказала никакого сопротивления, и к вечеру 15 марта Гитлер въехал во дворец Градчина и личным указом на следующий день объявил Богемию и Моравию протекторатом рейха. Судьба Чехословакии была решена. Судьба Германии тоже…

И в этот раз план Гитлера полностью удался: не было сделано ни единого выстрела, французы и англичане не стали вмешиваться, русские даже не выразили протеста. Чехословакия со всеми ее ресурсами и современными военными заводами перешла под контроль рейха. Получившая независимость Словакия оказалась под патронатом Третьего рейха. Литва менее чем через неделю «добровольно» уступила Гитлеру Мемельскую область. А вера немцев в исключительность фюрера еще более окрепла. И какое кому было тогда дело до того, что пришлось запугивать и шантажировать старого человека? Любопытно, но Геринг испытывал от этого некоторые угрызения совести, если верить его приемному сыну. «Герман никак не мог избавиться от ощущения, что он повел себя по-хамски, – вспоминал Томас фон Канцов. – “Согласен, – сказал он как-то Эмме, – это было недостойно джентльмена. Я ведь человек не жестокий. И мне не доставляет никакого удовольствия грубить пожилым людям. Но почему чехи избрали такого немощного человека? Подумай при этом, от каких ужасов я спас чешский народ, вынудив этого старого дурака подписать предложенный ему документ. Прага, его драгоценная столица, могла быть попросту стерта с лица земли”. На что Эмма ответила: “Но ведь ты сказал, что бомбардировщики не могли взлететь! В любом случае я полагаю, что ты блефовал, что у тебя не было намерений нападать на Прагу…” Герман улыбнулся: “Да, но ведь старик об этом знать не мог!” Потом он покачал головой: “Несмотря ни на что, следует признать, что это было не по-джентльменски”».

Значит, и крупным преступникам иногда бывает совестно… Нет никакого сомнения в том, что Герман Геринг всегда считал себя рыцарем без страха и упрека. Но его поведение в отношении президента Гахи никак не вяжется с образом, который он себе создавал. Может, для того, чтобы немного его подправить, он вскоре вступился за еврейских подруг жены, а Боденшаца отправил в Мюнхен к сестрам Баллин? Двум этим женщинам, которые укрывали и лечили Геринга после неудавшегося путча 1923 года, Боденшац настоятельно порекомендовал быть готовыми незамедлительно выехать за пределы рейха. Он посоветовал им запросить визы в консульстве Аргентины, а маршал взялся проследить за тем, чтобы визы сестрам Баллин выдали. И они получили разрешение выехать, причем с деньгами и имуществом. Что ж, пусть даже Герман Геринг был мужланом, но в отсутствии благодарности его нельзя обвинить…[256]

А тем временем престиж его в рейхсканцелярии ничуть не вырос. Хотя он хорошо сыграл свою роль в ночь с 14 на 15 марта, фюрер прекрасно помнил, что именно Геринг отговаривал его проводить операцию «Грюн» до подписания Мюнхенского соглашения, а капитуляции Чехословакии способствовал Риббентроп. Не он ли заверил в том, что англичане и французы и пальцем не пошевелят для защиты Праги? После этого Гитлер не уставал расхваливать своего «нового Бисмарка», а огорченный Геринг вернулся в Сан-Ремо 21 марта, чтобы продолжить свой внезапно прерванный отпуск. Средиземноморский воздух оказался явно более полезным, чем атмосфера в Германии, к тому же за границей Герингу удалось удовлетворить свое тщеславие: после окончания лечения он отправился в Триполи, где генерал-губернатор Ливии Итало Бальбо устроил для него шикарный прием и где его приняли как главу государства Муссолини, Чиано и король Италии[257]. Не утратив пристрастия к неофициальной дипломатии, немецкий маршал, воспользовавшись случаем, с воодушевлением ознакомил фашистских руководителей Италии со своими политическими взглядами.

А взгляды эти обрели новые краски после недавних встреч с Гитлером, который четко изложил ему свои планы на ближайшее будущее. В середине апреля в разговоре с Чиано, как вспоминал позже граф, Геринг «с восторгом отозвался о великолепном, по его мнению, положении стран Оси и в очень резких выражениях высказался о Польше. […] Меня больше поразили не сами его слова, а тот презрительный тон, каким он говорил о Варшаве». Это, безусловно, было подражательством: как всегда, Геринг говорил голосом своего властелина. Но Чиано также отметил, что его собеседник «не отвергал возможность сохранения мира, по крайней мере в ближайшие годы». Об этом же откровенно сказал дуче его импозантный гость незадолго до отъезда из Рима: «В последнее время Германия поглотила многие территории, и теперь ей нужен покой, чтобы их переварить». Действительно, Герман Геринг не предвидел широкомасштабной войны до периода 1943–1945 годов. В конце концов, разве фюрер не говорил об этом полтора года назад?[258]

Так что сообщение Гитлера о решении, которое он принял за две недели до 18 апреля, когда Геринг вернулся после отдыха в Берлин и отправился в рейхсканцелярию, стало для маршала-дипломата откровением. «Фюрер, – вспоминал позднее Геринг, – вдруг объявил мне, когда мы прогуливались перед его кабинетом, что намерен решить вопрос с “польским коридором” до конца 1939 года».

Геринг прекрасно понимал, что означала фраза «решение вопроса», ведь он знал, что 3 апреля Верховное главнокомандование вермахта издало директиву об операции «Вайс» – о готовности вермахта к нападению на Польшу к 1 сентября 1939 года. Кроме того, первые выступления в прессе против «польских провокаций» и репрессий, которым якобы подвергались 2 миллиона живших в Польше немцев, наглядно демонстрировали, что фюрер готовится в точности повторить процесс, предшествовавший захвату Чехословакии. Во всяком случае, 18 апреля фельдмаршал не смог удержаться: он высказал некоторые возражения, в ответ на которые Гитлер велел ему «не быть бабой» – крайне унизительное оскорбление для весьма тщеславного Германа Геринга[259], которого за четыре месяца до этого фюрер уже причислил к трусам. Конечно же верный паладин немедленно заверил Гитлера, что люфтваффе исполнит свой долг, но при этом едва скрыл чрезвычайное волнение. И для беспокойства у Геринга имелись веские причины…

Как шеф «исследовательской службы», Геринг прекрасно знал, что, в отличие от Австрии и Чехословакии, Польша не станет капитулировать и окажет отчаянное сопротивление. А как ответственный за выполнение четырехлетнего плана, он знал, что в 1939 году Германия была еще не в состоянии вести широкомасштабную войну. Основу этого большого плана промышленной перестройки составляла программа налаживания сталелитейной промышленности, которая должна была принести свои плоды только в 1944 году, и программа полной самодостаточности нефтяной промышленности, завершение реализации которой было намечено к 1946 году. Даже локальная война потребовала бы ежедневного расхода 30 000 тонн горючего, а в то время Германия производила лишь 10 000 тонн в день, включая синтетический бензин, непригодный для авиационных двигателей. «Западный вал» все еще возводился, и Гитлер лично выразил свое неудовольствие по этому поводу. А зона противовоздушной обороны, предназначенная для прикрытия этой укрепленной полосы, только начала создаваться, что очень возмущало Геринга. Строительство автострад, жилья и возведение шикарных домов для партийных бонз продолжало поглощать огромные количества бетона и стали. Железнодорожная сеть все еще приспосабливалась к требованиям военной стратегии, а экономики завоеванных стран еще не интегрировались полностью в экономику рейха. Разрыв отношений с Китаем после заключения германо-японского союза привел к прекращению поставок вольфрама, молибдена, титана, циркония и других металлов, необходимых для приготовления сплавов. Обозначилась явная нехватка меди, магния и каучука. Все эти трудности мешали выполнению задачи «утроения общего производства всех видов вооружения для нужд рейха». Они, кроме того, усугублялись недостатком квалифицированных рабочих кадров, иностранной валюты и низкой производительностью труда. К тому же министр финансов недавно заявил, что стоимость войны в 1939 году превзошла бы цифру валового национального продукта Германии! Наконец, будучи министром авиации и командующим люфтваффе, Геринг не мог не знать, что немецкая авиация еще не готова участвовать в большой войне…

Что интересно, эти соображения Геринг ни разу не озвучил во время своих публичных выступлений: сразу после Мюнхена он призвал производителей авиационной техники «впятеро увеличить авиационные силы первого удара», желая создать «самое мощное в мире оружие победы». К несчастью для него, недостаточное производство стали, нехватка алюминия и нефтепродуктов сами по себе ограничивали амбиции страдающего гигантоманией диктатора немецкой промышленности, так что он вынужден был отдавать себе отчет в нереальности исполнения подобной задачи в текущий момент. Кроме того, каким бы мощным ни было люфтваффе весной 1939 года, оно страдало недостатками, о которых Геринг прекрасно знал, хоть и отказывался искать их причины. Потому что в некоторых проблемах он был повинен лично: из-за того, что не нашел общего языка со статс-секретарем Мильхом, некстати вмешивался в планирование, длительные периоды бездействовал, назначал на ключевые посты своих старых друзей[260] или фанатичных нацистов, совсем не желал устанавливать координацию между люфтваффе и военно-морским флотом[261], совершенно не разбирался в вопросах технологии, – не говоря уже об его авторитаризме и о полном неумении управлять. Так некоему авиаконструктору глава люфтваффе Герман Геринг пригрозил военным трибуналом за то, что тот не пожелал работать над проектом, который рекомендовал ему уполномоченный по выполнению четырехлетнего плана Герман Геринг! Назначение новым начальником Генерального штаба люфтваффе Ганса Ешоннека, которому только исполнилось тридцать девять лет, явилось результатом все того же упрямого своеволия. Поскольку отношения с бывшими начальниками Генштаба Кессельрингом и Штумпфом не сложились, Геринг решил, что в лице молодого генерала он обретет способного и активного помощника, которого сможет без труда контролировать. «Ешоннек будет делать все, что я захочу: он будет моим молодым приказчиком», – заявил он. Отсутствие опыта Геринг вовсе не считал недостатком: он принимал в расчет только личную преданность. И это объясняет причины проблем в дальнейшем…

Следует, однако, признать, что за развитие авиации ответственность нес не только Геринг и что приходилось преодолевать весьма существенные трудности технического порядка. Поразительные показатели истребителя Ме-109 во время гражданской войны в Испании не смогли нивелировать проблемы обеспечения и ужасную нехватку запасных частей, что ограничивало эффективность этого самолета. На смену легкому бомбардировщику Ю-52 пришел самолет Ю-86 с дизельным двигателем, но он летал медленнее, ниже и поднимал в воздух меньше бомб[262]. В конце концов «Юнкерсы-86» были переданы в летные училища. Что касается среднего бомбардировщика «Юнкерс-88», в ходе летных испытаний 1936 года он не произвел впечатления. Но генерал Удет решил модифицировать Ю-88 в пикирующий бомбардировщик[263]. Выпуск этих моделей начался лишь в сентябре 1938 года, а спустя семь месяцев было произведено всего двенадцать машин, и все они находились в испытательном центре в Рехлине. К тому же у них обнаружились серьезные конструктивные дефекты. Однако Геринг и Удет решили сделать Ю-88 основным бомбардировщиком люфтваффе и наладить выпуск 250 машин в месяц. Хотя опытный образец следовало серьезно доработать, чтобы сделать самолет по-настоящему надежным…

Самой главной проблемой оставалось производство тяжелого бомбардировщика с большим радиусом действия. Два уже готовых прототипа были забракованы в 1937 году, но стратегическая необходимость и требования фюрера заставили техников в середине 1938 года пересмотреть свое прежнее решение. И это привело к появлению «Хейнкеля-177», самолета с двумя спаренными двигателями, способного осуществлять бомбардировку в пике. Однако проблемы технического порядка, вызванные «спаркой», не были разрешены и в апреле 1939 года, так что никто и не думал поднимать в воздух прототип этого самолета раньше следующего года, а целую эскадрилью планировалось сформировать года через три. Самые оптимистично настроенные руководители, в частности новый начальник Генштаба люфтваффе Ганс Ешоннек, надеялись ввести в строй пятьсот Хе-177 к осени 1942 года. Конечно же локальную войну против Польши можно было вести с уже стоявшими на вооружении люфтваффе «Юнкерсами-87» («Штука»), «Хейнкелями-111» и «Дорнье-17», хотя запаса бомб могло хватить лишь на три недели боевых действий. Но никто в Министерстве авиации не мог даже представить, что Германия решится втянуться в широкомасштабный конфликт, не имея тяжелых бомбардировщиков. К тому же для подготовки пилота такого бомбардировщика понадобились бы еще четыре-пять лет! Вот почему руководители люфтваффе – как и военно-морского флота и сухопутных войск – даже не рассматривали возможность войны против Англии ранее 1943 года…[264]

Именно этим вопросом и занялся Герман Геринг с 17 сентября 1938 года, поручив главе особого штаба «Англия»[265] генералу Фельми как можно скорее составить доклад о возможности победить Англию за счет массированных налетов бомбардировочной авиации. Результат исследований Геринг получил 22 сентября, за пять дней до начала Мюнхенской конференции. В докладе говорилось: «С имеющимися у нас средствами мы сможем рассчитывать только на достижение частичного дезорганизационного эффекта. Невозможно предсказать, сможет ли это повлечь за собой подрыв морального духа англичан. […] С имеющимися средствами нельзя ставить вопрос о ведении войны на уничтожение против Великобритании». Это было понято… но требовало все-таки подтверждения. И в начале мая 1939 года, спустя месяц после того, как премьер-министр Чемберлен заявил, что Лондон предоставляет Польше свои гарантии, генерал Фельми, командующий 2-м воздушным флотом люфтваффе, получил указание провести совместные маневры с военно-морским флотом для отработки приемов воздушной войны против Англии. После трех дней учений он сделал вывод: «Оснащение, уровень подготовки личного состава и огневая мощь 2-го воздушного флота таковы, что ему не удастся достичь решительных результатов в случае войны против Великобритании в 1939 году».

В числе самых очевидных недостатков в докладе назывались недостаточный радиус действия бомбардировщика Хе-111, отсутствие у летчиков навыков атак против кораблей и недостаточная подготовка пилотов для полетов по приборам. Геринг и его подчиненные, ознакомившись с докладом, сделали очень простой вывод: на данном этапе люфтваффе может служить лишь мощной поддержкой дипломатии, угрожая потенциальному противнику бомбардировками. Именно это они и делали в течение последних четырнадцати месяцев. Но для того чтобы авиация стала по-настоящему грозной силой устрашения, требовалось время… Утвердившись в этом мнении, маршал Геринг снова уехал в Италию: ведь его отпуск уже дважды прерывался! Кроме того, ему все сильнее хотелось покинуть Берлин, воздух которого был ему вреден во всех отношениях… Однако и на этот раз Герман Геринг попытался вмешаться в дипломатию, поручив своему агенту организовать ему встречу с генералом Франко, ставшим полным властителем Испании. Ведь, по большому счету, каудильо был его должником с тех времен, когда подразделение люфтваффе легион «Кондор» поддерживало его националистов. Но эта затея закончилась полным провалом: когда Геринг уже направлялся в Валенсию, Франко, послушавшись Риббентропа, отказался встречаться с ним, а фюрер даже приказал ему вернуться… И разочарованному маршалу пришлось возвратиться в Берлин, чтобы принять участие в церемонии подписания «Стального пакта», германо-итальянского договора о союзе и дружбе. Документ готовился к подписанию без его участия, и Геринг с трудом сдержался, когда Риббентроп попросил его встать позади него, когда фотокорреспонденты приготовили свои камеры. «Вы только представьте! – негодовал он даже спустя семь лет после этого события, уже будучи подсудимым военного трибунала в Нюрнберге. – Он захотел, чтобы я, второй человек рейха, стоял позади него после подписания пакта. Вы представляете такую наглость? Я сказал ему, что смогу позировать рядом с ним только в том случае, если буду сидеть, а он встанет позади меня. Хотя на самом деле мне совсем не хотелось фотографироваться, потому что я не знал содержание этого документа и поэтому мог бы выступить против него позднее».

На следующий день, 22 мая, во время приема в итальянском посольстве, его ждало еще большее унижение. Министр иностранных дел Италии Галеаццо Чиано в своем дневнике отметил: «У Геринга, который по-прежнему занимал высокое положение, хотя его престиж уже пошатнулся, на глаза навернулись слезы, когда он увидел на шее Риббентропа золотую цепь с орденом “Аннунциата”. Фон Маккензен рассказал мне, как Геринг истерически кричал, что эта награда должна принадлежать ему, так как только он – настоящий автор этого союза». Естественно, Германа Геринга, считавшего Италию своей вотчиной, до глубины души задело то, что столь престижная награда уплыла у него из рук… и досталась его сопернику фон Риббентропу! Нет сомнения, что на следующий день он все еще не оправился от такого потрясения, что и объясняло его отсутствие на важном совещании генералитета, которое состоялось в рейхсканцелярии во второй половине дня 23 мая 1939 года…

Среди четырнадцати военных руководителей на совещании присутствовали адмирал Рёдер, генералы Браухич, Кейтель и Гальдер. А также Эрхард Мильх, которого срочно вызвали, чтобы тот заменил своего занемогшего начальника[266]. Как и всегда, участники совещания, прибывшие для того, чтобы доложить ход подготовки к войне, вынуждены были выслушать очень длинный монолог фюрера, который, в частности, сказал: «Восьмидесятимиллионный народ разрешил свои идеологические проблемы. Необходимо теперь решить экономические проблемы. […] Это невозможно сделать без вторжения в иностранные государства или без овладения чужой собственностью. […] Польша вовсе не представляет собой дополнительного врага. Польша всегда будет на стороне наших противников. Несмотря на пакт о дружбе, в Польше всегда существовало намерение использовать против нас любой случай. Дело вовсе не в Данциге. Для нас речь идет о расширении жизненного пространства на Востоке, об обеспечении продовольствием, а также о решении балтийской проблемы. […] На повторение чешского варианта нельзя рассчитывать. На этот раз будет борьба. […] Задача состоит в том, чтобы изолировать Польшу. Успех изоляции является решающим. Поэтому отдачу окончательного приказа о нанесении удара фюрер оставляет за собой. Одновременного столкновения с Западом (Францией и Англией) ни в коем случае допустить нельзя. Нападение на Польшу будет успешным только в том случае, если Запад останется вне игры. […] Наша задача – изолировать Польшу. Это вопрос дипломатической ловкости».

Но для фюрера польский вопрос был неотделим от сведения счетов с Западом. «Англия – наш враг, – заявил он, – и столкновение с Англией будет борьбой не на жизнь, а на смерть». Затем последовали стратегические выкладки о том, как будет выглядеть это столкновение, и разбор слабых мест Англии. Гитлер, разумеется, ознакомился с докладом Фельми от 10 мая о морских и авиационных учениях, именно поэтому он добавил: «Налетами люфтваффе Англию к капитуляции не вынудить. Если же уничтожить ее флот, капитуляция последует немедленно. […] Время работает против Англии». Действительно, Гитлер снова подчеркнул разницу между долгосрочным и краткосрочным планированием: пока следовало «воздерживаться от войны с Англией», поскольку на очереди стояла война с Польшей. Сведение счетов с Западом могло подождать по меньшей мере года четыре, так как, сказал фюрер в заключение, «программа строительства военных кораблей остается без изменений» и «программы производства вооружения должны быть рассчитаны до 1943 и 1944 годов».

Ознакомившись с содержанием этой речи, Геринг, разумеется, поспешил объявить ее гениальной. Однако как человек умный и умеющий пользоваться своим умом, особенно когда не был парализован царственным присутствием рядом своего господина, он сразу же обнаружил слабость в аргументации фюрера. Она заключалась в том, что тот был уверен, что можно напасть на Польшу, не вступив тем самым в конфронтацию с Англией. Гитлер ясно сказал присутствующим, что изоляция Польши – дело ловкой политики, но, поскольку часто выдавал желаемое за действительное и говорил общие слова, он не сказал, каким образом следовало проводить такую политику. А все дело было в том, что Чемберлен, опростоволосившись в чешском деле и попав под град критики оппозиции, еще 31 марта 1939 года во время выступления в парламенте гарантировал польскому правительству всемерную поддержку в случае угрозы независимости Польше, и ничто не говорило о том, что и на сей раз правительство Великобритании было готово отказаться от своих обязательств…