Герман Геринг: Второй человек Третьего рейха Керсоди Франсуа

Однако «обвиняемый № 1» даже не подозревал о глухих противоречиях, которые разделили людей, призванных судить его и охранять[725]. Но из новостей о том, что сопровождало работу трибунала, по крайней мере одна, С ноября 1945 года внутренние разногласия в суде относительно свидетелей вынудили уехать генерала Донована, помощника которая до него дошла, заставила Геринга сильно задуматься: тридцать два аккредитованных в Нюрнберге американских журналиста периодически делали прогнозы относительно приговора, который будет вынесен каждому из подсудимых, и 12 мая Вернер Бросс сообщил Герингу последние результаты: тридцать два человека из тридцати двух предсказали, что Геринг будет признан виновным и что его приговорят к смертной казни… «Я сообщил об этом Герингу по его просьбе, – вспоминал Бросс, – после чего он принялся настойчиво расспрашивать меня о результатах прогнозов относительно других обвиняемых, но я не смог ответить ему точно. В конце концов он сказал мне хмуро, что лучше бы он пустил себе пулю в лоб в августе 1945 года. Потому что все, что он тут делает, не имеет никакого смысла».

Однако продолжение процесса показало, что Геринг не сделал для себя абсолютно никаких выводов из событий, которые произошли в течение семи последних лет: война против Польши была для него «превентивной»; поражение под Москвой в конце 1941 года он объяснял тем, что немецкие генералы не осуществили «гениальный план фюрера»; Гитлер, по его мнению, ничего не знал о «мероприятиях» по ликвидации евреев; а наступление в Арденнах, «последняя по-настоящему гениальная идея Гитлера», едва не изменило ход войны!.. Таким образом, Геринг полагал, что «легенда о фюрере» могла продолжать жить и что Гитлеру и его верному паладину уготовано почетное место в истории. В общем, надежда на бессмертие помогала Герингу жить…

Но после допроса Шахта наступила очередь Дёница и Рёдера, и Герингу пришлось спуститься на землю. Оба адмирала придерживались общей позиции: Германию окружали враги, требовалось защищаться, высшие офицеры обязаны были подчиняться приказам верховного командования. Однако Рёдер несколько отклонился от этой линии, сказав, что фюрер «ввел его в заблуждение относительно своих мирных намерений» и что он «вел себя как невменяемый» после 1941 года. Геринг оставил без внимания эти замечания, он шутил с соседями, дремал и упорно зевал. Но резко проснулся 20 мая, когда британский обвинитель сэр Дэвид Максуэлл-Файф принялся цитировать протоколы предварительных допросов. А протокол допроса Рёдера содержал его меморандум – соображения о причинах поражения Германии, – который адмирал написал в Москве 28 августа 1945 года[726]. Когда сэр Дэвид начал зачитывать наиболее важные места из этого документа, прошлое Геринга вновь ударило по нему.

«Максуэлл-Файф (читает): “В самом начале 1938 года у меня были переживания личного характера, которые, несмотря на то что они не касались военно-морского флота, непосредственно вызвали у меня потерю доверия не только к Герингу, но и к искренности фюрера. Положение, в котором оказался в результате своего несчастного брака фельдмаршал фон Бломберг, сделало невозможным его дальнейшее пребывание на посту главнокомандующего вооруженными силами. Слишком поздно я пришел к заключению, что Геринг всеми силами стремился добиться поста главнокомандующего вооруженными силами вместо Бломберга. Он поощрял этот брак, поскольку он делал Бломберга неподходящим человеком для занятия этой должности. […] Геринг еще ранее установил за ним слежку, о чем я узнал из более поздних высказываний”. Разве вы этого не говорили?

Рёдер: […] Этот документ я писал в таких условиях – со мной обходились истинно по-рыцарски, – что я без всяких колебаний сообщил об этом высшему генералу комиссариата внутренних дел, когда меня об этом попросили.

Максуэлл-Файф: Я лишь хочу знать, правильно ли, что вы это заявили?

Рёдер: Да. Я сделал эту запись. И совершенно верно, что впоследствии мне пришла в голову мысль, что Геринг способствовал этой женитьбе. […] и, несомненно, Геринг очень хотел стать главнокомандующим вооруженными силами, но фюрер сам расстроил его планы.

[…] Максуэлл-Файф: Сделали ли вы следующее заявление в связи с инцидентом, который произошел с фон Фриком:

“Я был убежден, что Геринг приложил руку к этому хорошо подстроенному делу, поскольку для того, чтобы добиться своей цели, ему необходимо было устранить любого возможного преемника фон Бломберга”? Вы помните, что вы говорили это?

Рёдер: Я не припоминаю этого, но, очевидно, это так». Было понятно, что Рёдер, сам подсудимый, не стал обвинять другого подсудимого. Но слова утихают, а письменные показания остаются, и во второй половине дня заместитель Главного обвинителя от СССР Покровский вновь вернулся к меморандуму Рёдера и зачитал вслух другой отрывок, еще более компрометирующий бывшего рейхсмаршала.

«Покровский (читает): “Геринг действительно оказал очень вредное влияние на судьбу германского рейха. В основном из-за невиданного тщеславия и безграничного честолюбия, склонности к демагогии и самовосхвалению, лживости, отсутствия чувства реальности и эгоизма, которые не сдерживались никакими соображениями интересов государства и народа. Он отличался жадностью, мотовством и женственным, невоенным поведением. Я уверен в том, что Гитлер очень скоро разглядел эти черты его характера, но использовал их только тогда, когда это было ему выгодно, и постоянно поручал Герингу новые и новые задачи, чтобы тот не стал опасным”».

Этот документ, дополнивший свидетельские показания Гизевиуса и Шахта и содержавший сходные формулировки, стал торпедой, которая окончательно разрушила репутацию Геринга. Поняв это сам лучше всех, он не явился на следующее заседание суда. Леон Голденсон, который в то утро посетил Геринга в его камере, обнаружил, что бывший рейхсмаршал слегка прихрамывает и жалуется на радикулит. Он не показался в зале суда и в следующие дни, несомненно, чтобы не только не слушать показания Рёдера и фон Шираха[727], но также избегать взглядов соседей по скамье подсудимых. Именно так посчитал американский психолог Гилберт, который 26 мая в своем дневнике записал: «Геринг продолжает ворчать в камере, жалуясь одновременно на воспаление седалищного нерва и на измену. […] У нас с майором Голденсоном сложилось мнение, что Геринг, несмотря на то что его лишили наркотиков, все еще не излечился от наркотической зависимости и остается человеком слабым и, защищая свое эго, цепляется за старое перед лицом поражения. Капеллан Гереке практически отказался от попыток внушить страх перед Господом этому высокомерному язычнику». Однако этот язычник в письме Эдде в день ее восьмилетия написал: «В глубине души я молю Всемогущего Бога присмотреть за тобой и помочь тебе». К письму дочери он приложил открытку для жены с таким сообщением: «Нам совершенно безразлично, что о нас пишут в газетах. Не расстраивайся из-за этих пустяков. Я три дня пролежал в постели из-за невралгической боли в правой ноге, и теперь понимаю, что ты должна была чувствовать[728]. Страстно тебя обнимаю. Твой Герман».

Геринг вновь появился в зале суда 3 июня; в этот день начался допрос бывшего начальника штаба ОКВ Альфреда Йодля. Когда Йодль предстал перед трибуналом, Геринг шепнул сидевшему рядом Рудольфу Гессу: «Это – мой последний шанс». То есть он еще не потерял надежды на благоприятный для него итог. Йодль придерживался линии Дёница: он говорил о защите Германии, об обязанности солдата подчиняться приказам и о позоре, который связан с любой попыткой предательства или убийства, при этом ссылался на «неподкупную честность настоящего офицера вермахта», осуждал «мораль некоторых людей», «грязную политику» и «нарушение слова чести». Последние слова заставили Геринга нахмуриться. По прошествии нескольких дней слушаний, вечером 6 июня, он в разговоре с капитаном Гилбертом сказал: «Слово чести? Когда речь идет об интересах нации? Пф! Когда одно государство имеет возможность улучшить свое положение за счет слабости соседей, никого не остановят глупые соображения насчет данного слова!» Гилберт возразил: «Именно глупые мелочные споры о национальных интересах и приводят к войнам. Именно поэтому все уважаемые государственные деятели надеются, что ООН…» – «Ах, да мочиться мы хотели на вашу ООН! – прервал психолога Геринг. – Вы полагаете, что кто-нибудь из нас хотя бы на секунду принимает ее всерьез? Русские уважают только вашу атомную бомбу».

И в этом вопросе Геринг остался самим собой: немного прозорливости, много глупости и полная аморальность. Как только дело коснулось его имиджа, депрессия и ишиас моментально исчезли, он, казалось, обрел прежний апломб. Именно это и констатировал Франц фон Папен перед тем, как предстать перед трибуналом. Вечером 8 июня бывший вице-канцлер в кабинете Гитлера с негодованием рассказал об этом капитану Гилберту, который записал в дневнике: «Фон Папен сказал мне, что Геринг отвел его в сторону после субботнего заседания трибунала. Я спросил его о причинах. “В одном из моих документов было указано, что я поддерживал отношения с участниками заговора 20 июля. Мне было поручено провести переговоры. Короче, Геринг спросил у меня, осмелюсь ли я дать показания против фюрера и оправдать заговор с целью его устранения. Ну, я ему и ответил: «Геринг, я доверял вам как бывшему офицеру и выходцу из приличной семьи и считал, что если Гитлер зайдет слишком далеко, вы возьмете его за шиворот и выбросите вон. Я полагал, что у вас было достаточно энергии и твердых принципов, и тысячи людей считали так же». Вот что я ему сказал. И знаете, что он мне на это ответил? «Я мог бы что-нибудь сделать, но мне понадобились бы три психиатра, чтобы засвидетельствовать, что он сошел с ума». На что я сказал: «Дорогой мой Геринг, значит, вам нужны были три врача, чтобы понять, что Гитлер вел народ к гибели?» Какой абсурд! Знаете, мы действительно многого от него ждали. Но когда он начал вешать на себя украшения, брать крупные взятки, пренебрегать своими обязанностями в то время, когда Германия истекала кровью…” Фон Папен махнул руками в жесте презрительного отчаяния».

Утром 13 июня снова можно было сказать: «Какой абсурд!» – когда адвокат фон Папена задал Гвидо Шмидту вопрос о подготовке аншлюса, и бывший министр иностранных дел Австрии ответил: «Я помню, что Шушниг перед тем, как отправиться на встречу [с Гитлером в Оберзальцберг], сказал мне, что было бы предпочтительнее отправить вместо него профессора Вагнер-Йорега, лучшего психиатра Вены». Такое покушение на «легенду о фюрере» очень не понравилось Герингу, и он в обеденный перерыв напустился на фон Папена в присутствии капитана Гилберта. Американский психолог вспоминал:

«– Как вы посмели так отозваться о Гитлере?! – гневно произнес Геринг. – Не забывайте, что он был главой нашего государства!

– Главой нацистского государства, – ответил фон Папен в гневе. – Главой государства, уничтожившего 6 миллионов невинных людей!

– Но вы не можете утверждать, что именно Гитлер отдал этот приказ, – сказал Геринг, насупившись.

– Вот как? Кто же тогда отдал приказ о массовом уничтожении? – с вызывающим видом спросил покрасневший от негодования фон Папен. – Не вы ли?

Геринг растерянно пробормотал: “Нет, нет, это Гиммлер”. Он казался смущенным оттого, что другие подсудимые вышли из зала заседаний, даже не удостоив его взглядом. Во время обеда фон Папен возмущался поведением “толстяка”, имевшего наглость диктовать ему, что он должен сказать, чтобы скрыть виновность нацистов. Шпеер, Фриче и фон Ширах смеялись тому, что лицемерие Геринга и его попытки диктовать свою волю вызвали негодование даже у застенчивого дипломата фон Папена. […] В другой комнате для приема пищи Кейтель и Франк говорили о том, как Гитлер изменил славным традициям вермахта». Решительно, «единый фронт» защиты памяти фюрера трещал буквально на глазах…

Вскоре этому «фронту» суждено было рассыпаться. Заканчивая давать показания 18 июня, фон Папен рассказал о демаршах, которые предпринимал в целях прекращения войны, а также о своих связях с участниками заговора 20 июля, которые планировали сделать его министром иностранных дел после устранения Гитлера. О самом Гитлере он сказал следующее: «Развязывание войны было самым большим преступлением и самым большим безумием Гитлера». И еще: «Гитлер – самый крупный преступник, которого я когда-либо встречал!» Для Геринга это было как удар ножом в сердце, и он вертелся на скамье, бормоча: «Лжец!», «Предатель!», «Подлец!», «Это совершенно не так!» Фон Папен не обращал на него внимания, а огорченный Геринг стал всем своим видом демонстрировать, что происходящее больше его не интересует[729]. Но это продолжалось недолго, потому что вскоре Альберт Шпеер нанес ему чувствительный укол…

Утром 19 июня бывший министр вооружений и главный архитектор рейха начал свои показания с поразительного заявления, что он был одним из самых близких друзей Гитлера. В дальнейшем же его ответы на вопросы превратились в обвинительную речь, которая в течение трех дней держала в напряжении скамью подсудимых. Шпеер, в частности, сказал: «В марте 1945 года я понял, что Гитлер просто-напросто хотел уничтожить все жизненные запасы населения… Он считал, что поражение было следствием того, что войну проиграл немецкий народ, но при этом он никогда не ставил под сомнение свое руководство им…»

После чего включил себя в когорту тех, кто планировал ликвидировать фюрера: «В феврале 1945 года я попросил, чтобы мне доставили новый отравляющий газ для уничтожения Гитлера, Бормана и Геббельса».

Потом Шпеер сказал, что принимал все меры для того, чтобы не выполнять приказы Гитлера, срывая подрыв заводов и уничтожение мостов на пути продвижения американцев с запада. К этому он добавил, особенно поразив Геринга: «Немецкий народ остался преданным Гитлеру до самого конца, но Гитлер сознательно предал его, стремясь навсегда бросить его в бездну».

А когда его адвокат упомянул о присяге на верность Гитлеру, Шпеер ответил: «Есть верность, которая касается всех, – это верность собственному народу. Этот долг превыше всех остальных». Включая Геринга, который был предан только одному человеку. Но худшее ожидало бывшего рейхсмаршала впереди, потому что обвинитель Джексон спросил затем у Шпеера, находился ли тот в бункере во второй половине дня 23 апреля, когда фюрер получил роковую телеграмму. И Шпеер ответил: «Получив от Бормана копию телеграммы Геринга Риббентропу, Гитлер сказал, что уже давно знал, что Геринг все провалил, что он продажный человек и наркоман. Меня это потрясло, ведь если глава государства давно об этом знал, с его стороны было верхом безответственности оставлять подобного человека в должности, поскольку от него зависела жизнь множества людей. Но […] Гитлер продолжил: “Несмотря на все это, ему нужно всего лишь провести переговоры о капитуляции”. […] А потом произнес обреченно: “В любом случае, не имеет значения, кто это сделает”, – выразив тем самым полное презрение к немецкому народу».

Словно всего этого было недостаточно, Шпеер рассказал о случившейся в 1943 году ссоре между Герингом и Галландом, когда последний сообщил рейхсмаршалу о том, что истребители сопровождения бомбардировщиков союзников замечены над Аахеном, но получил приказ сделать вид, что ничего подобного не было… В ходе последнего заседания 21 июня Шпеер ответил на вопросы обвинителя, сказав кратко очень многое.

«Джексон: Правильно ли я понял, что в то время, как вы старались получить рабочую силу для производства вооружений, Геринг использовал рабочих для погрузки и перевозки произведений искусства, предназначавшихся для пополнения его личной коллекции?

Шпеер: Для этого ему не нужны были многочисленные рабочие.

Джексон: В то время каждые рабочие руки ценились на вес золота, не так ли?

Шпеер: На вес золота были произведения искусства, а не рабочие руки.

Джексон: Для Геринга?

Шпеер: Да». На этот раз Геринг выслушал ответы Шпеера молча, а по окончании допроса, который велся 21 июня, вышел из зала суда, не произнеся ни единого слова. Потому что Шпеер задал ему неразрешимую загадку: этот технарь преуспел в промышленной области, где руководитель четырехлетнего плана позорно провалился. Близкий друг Гитлера, остававшийся у него в фаворе до самого конца, Шпеер его предал. А его, Геринга, Гитлер приговорил к смерти, однако он оставался преданным фюреру до конца. Шпеер открыл всему миру, что на самом деле свято почитаемый Герингом фюрер думал о своем преданном заместителе и верном паладине. Этот человек, который был доверенным лицом Гитлера, заявил, что долг перед немецким народом превыше долга верности своему фюреру. Наконец, этот высокопоставленный функционер рейха до мельчайших подробностей знал о путях обогащения рейхсмаршала и о его коррумпированности, но ничего об этом не сказал. Все это не могло не озадачить и более уравновешенного человека, чем Герман Геринг…

Во всяком случае, все остальные подсудимые посчитали, что он проиграл. За обедом фон Папен с удовлетворением сказал: «С толстяком покончено! Вы отдаете себе отчет? Заставить офицера скрыть правду!» В то же самое время в другой столовой фон Ширах, Фриче и Шпеер радовались краху «легенды о Геринге – Гитлере»… Действительно, вечером 21 июня бывший второй человек Третьего рейха сказал тюремному врачу, что этот день стал самым мрачным в его жизни[730]. Психолог Гилберт, навестив Геринга в камере в выходные дни, увидел перед собой подавленного человека, который все еще старался сохранить хорошую мину при плохой игре. Гилберт вспоминал:

«– [Шпееру] не стоило называть Гитлера убийцей, – сказал Геринг. – Знаю, вы скажете сейчас, что это правда. Но вообще-то… он мог выразиться иначе. Если я присягнул на верность, то не могу нарушить клятву. Поверьте мне, это очень нелегко! Попробуйте в течение двенадцати лет, будучи наследным принцем, сохранять преданность королю, осуждая при этом многие его поступки и не имея возможности ничего поделать. И зная, что в любое время вы можете стать королем и взять на себя обязанность исправить ситуацию. Но я никогда не смог бы плести заговоры за спиной короля с тем, чтобы отравить его ядовитым газом […] или еще что-то в этом роде. Единственное, что я мог бы сделать с достоинством, это открыто порвать с ним – заявить ему честно, что отказываюсь от данного ему обета верности и отойти в сторону…

– Вы хотите сказать, ударить его перчаткой по лицу и вызвать на дуэль? – прервал я его.

– Бросить перчатку к его ногам! – сразу же поправил меня Геринг, дав понять тем самым, что я правильно понял его рыцарские аллегории, но ошибся веком».

Подумал ли в тот момент развенчанный герой о том, что, возможно, он слишком долго играл в детстве в средневековых замках? Нет, Герман Геринг не любил вспоминать свое прошлое, а думал он только о том, что показания Шпеера вынудят его полностью изменить линию защиты при последнем его выступлении, которого он ждал с нетерпением…

Первым 4 июля выступил его адвокат доктор Штамер. Его долгая и красочная речь длилась два дня. Он рассказал всю историю жизни своего клиента, вновь упомянул о его миротворческих усилиях, отверг одно за другим все предъявленные Герингу обвинения или минимизировал их тяжесть. Его подзащитный не мог «ни отменять, ни изменять, ни дополнять указания и приказы Гитлера», говорил Штамер, в 1933 году он издал законы относительно тайной государственной полиции и создал концентрационные лагеря «по соображениям государственной целесообразности», однако в 1936 году руководство полицией и концлагерями перешло к рейхсфюреру Гиммлеру, так что «нельзя приписать подсудимому вину за то, что стало впоследствии концентрационными лагерями», за то, что они превратились «в отвратительнейшее место страданий и уничтожения людей». Что касается расстрела 50 английских офицеров военно-воздушного флота, бежавших из стационарного лагеря военнопленных «Люфт III», Геринг не может быть признан ответственным за приказ о расстреле, потому что воспрепятствовать ему «было выше его сил». Потом Штамер перешел к вопросу о преследовании евреев и сделал вывод, что Геринг, хотя он и являлся вторым человеком в государстве, не обладал властью помешать осуществлению биологического истребления евреев, если «ужасающие мероприятия» проводил Гиммлер и если последний одобрял их. Ну а прежде чем перейти к заключению, Штамер остановился на Катынском деле[731]. И закончил умело построенную речь словами о том, что Геринг оставался верным однажды избранному им фюреру, но «верность привела его к гибели, его мир разрушился. Он, естественно, признал ошибки прошлого, но не проявил раскаяния, как ждали многие. И в этом остался верен себе».

В следующие дни, пока выступали адвокаты подсудимых, достигшие камеры номер «5» новости из-за пределов тюрьмы вызвали у Геринга и радость и уныние. Обрадовали его ширившиеся призывы к экономическому объединению оккупированных зон Германии, а также выход в свет книги яростной антисоветской направленности, написанной американским дипломатом Уильямом Буллитом[732]. Среди плохих выделялась новость о публикации в американском военном журнале «Звезды и полосы» статьи под заголовком «Геринг пытался спрятать 50 миллионов», в которой говорилось, что рейхсмаршал накануне разгрома Германии попытался пристроить в США 50 миллионов долларов…

Но у Геринга не было времени на размышления о своих грешках, поскольку с 26 июля главные обвинители начали произносить заключительные речи, в которых бывшему рейхсмаршалу было отведено значительное место. Выступая первым, Главный обвинитель от США Р. Х. Джексон без обиняков сказал: «Огромная и разносторонняя деятельность Геринга носила полумилитаристский и полугангстерский характер. Он тянулся своими грязными руками за каждым куском пирога. Он использовал своих молодчиков из СА для того, чтобы привести банду к власти. Для того чтобы укрепить эту власть, он задумал сжечь рейхстаг, основал гестапо и создал концентрационные лагеря. Он в равной степени умело действовал как при истреблении оппозиции, так и при инсценировке скандальных инцидентов для того, чтобы избавиться от упрямых генералов. Он создал военно-воздушные силы и бросил их на своих беззащитных соседей. Он был одним из самых активных участников изгнания евреев из страны. Путем мобилизации всех экономических ресурсов Германии он сделал возможным ведение войны, в планировании которой принимал активное участие. Он являлся вторым после Гитлера лицом, координировавшим деятельность всех подсудимых для достижения общей цели».

Выступавший на следующий день обвинитель от Великобритании сэр Хартли Шоукросс продолжил суровое осуждение. Он, в частности, сказал: «Не подлежит сомнению, что подсудимые принимали участие и несут моральную ответственность за преступления настолько ужасающие, что саму мысль о них воображение отказывается постичь. […] Ответственность Геринга за все эти преступления вряд ли возможно отрицать. Скрываясь за маской показного добродушия, он не меньше, чем все остальные, был творцом этой дьявольской системы. Кто же еще, помимо Гитлера, был более осведомлен о том, что происходило, или имел большую силу повлиять на ход этих событий? Руководство правительством в нацистском государстве, последовательное проведение подготовки к войне, заранее рассчитанная агрессия, зверства – все это не происходит самопроизвольно или без тесного сотрудничества людей, возглавляющих различные высшие учреждения государства. Люди сами по себе не вступают на чужую территорию, не спускают курок винтовки, не сбрасывают бомб, не строят газовых камер, не сгоняют вместе свои жертвы, если только их не организуют для этого и им не приказывают делать это. В преступлениях, совершавшихся систематически и в национальном масштабе, должен был быть замешан каждый, кто являлся необходимым звеном этой цепи, ибо без участия такого человека выполнение агрессивных планов в одном месте и проведение массовых убийств в другом было бы невозможным. […] Приходит время, когда надо сделать выбор между своей совестью и своим фюрером. Ни один из тех, кто, как эти люди, предпочел отречься от своей совести ради этого чудовища, которое они сами создали, не может теперь жаловаться на то, что их привлекают к ответственности за их соучастие в действиях этого чудовища».

Продолжая свою обвинительную речь, сэр Хартли зачитал письменные показания инженера Германа Гребе, который был свидетелем массовых убийств на Украине. Массовую казнь гражданского населения в городе Дубно 5 октября 1942 года, совершенную одним из карательных отрядов Гиммлера, Гребе описал так: «Люди, которые сходили с грузовиков, мужчины, женщины и дети всех возрастов, должны были раздеваться согласно приказаниям одного эсэсовца, который имел в руках хлыст. […] Без крика и плача эти люди раздевались, собирались в маленькие группы по семьям, целовались и прощались друг с другом, а затем ожидали приказания от другого эсэсовца, который стоял около ямы также с хлыстом в руке. В этот момент эсэсовец, стоявший у ямы, крикнул что-то своему товарищу. Последний отсчитал около двадцати человек и приказал им идти на насыпь. […] Я перешел на другую сторону насыпи и оказался перед огромной могилой; тесно прижавшись друг к другу, люди лежали один на другом так, что были видны только их головы. Яма была уже наполнена на две трети; по моим подсчетам, там находилось около тысячи человек. […] Теперь подошла следующая группа людей, они спустились в яму, легли на предыдущие жертвы и были расстреляны».

Заканчивая свою речь, британский обвинитель повернулся к судьям со словами: «Когда будете выносить приговор, помните об этой истории, но не для того, чтобы отомстить, а для того, чтобы помешать повторению подобного».

Смятение на скамье подсудимых было почти осязаемым. Одни подсудимые вытирали пот со лба, другие кусали губы, хмурили брови или делали вид, что заняты изучением документов. После Шоукросса выступили главные обвинители от Франции и СССР, подтвердившие обвинения своих коллег. Но Герман Геринг уже не слушал. Он перечитывал все обвинения, выдвинутые против остальных подсудимых американским и британским обвинителями, получая извращенное удовольствие от того, что в одной только обвинительной речи прокурора Джексона его имя упомянуто сорок два раза – намного чаще, чем имя ненавистного Ялмара Шахта!

Нюрнбергский процесс продлился еще целый месяц, поскольку трибуналу предстояло осудить семь преступных нацистских организаций[733]. Поэтому Геринг оставался в одиночной камере в течение пяти следующих недель. Он шутил с охранниками, с адвокатом и с врачом, готовил свою последнюю речь и писал нежные письма жене. Эмма приехала в Нюрнберг, но ей не разрешили повидаться с мужем, и она вернулась в Закдиллинг в расстроенных чувствах. Наконец 31 августа Геринг вошел в зал заседаний, чтобы произнести свое последнее слово. Как и раньше, его вызвали первым. «В своих заключительных речах обвинители объявили защиту и ее доказательства совершенно несостоятельными, – сказал Геринг. – Показания, данные подсудимыми под присягой, признавались ими абсолютно истинными лишь тогда, когда они служили для поддержки аргументов обвинения, и объявлялись ложными и нарушающими присягу, когда эти показания опровергали доводы обвинения. […] В качестве доказательства того, что я должен был знать и знал обо всем, что происходило, обвинители приводят тот факт, что я был вторым человеком в государстве. […] Мы слышали здесь, что как раз самые тяжкие преступления были совершены самым тайным образом. О том, что я самым строгим образом осуждал эти ужасные массовые убийства и что я не могу постичь, при каких обстоятельствах они были совершены, я должен здесь еще раз категорически заявить. Я хочу еще раз перед Высоким Судом ясно заявить: я никогда ни в одном из периодов своей жизни не отдавал в отношении кого-либо приказа об убийстве, а также не отдавал приказов о жестокостях и не попустительствовал им там, где я имел власть и мог воспрепятствовать этому. […] Я не хотел войны и не способствовал ее развязыванию. Я делал все для того, чтобы предотвратить ее путем переговоров. Однако, когда она началась, я делал все, чтобы обеспечить победу. […] Единственное, чем я руководствовался, это любовь к своему народу, мечты о его счастье, свободе и его жизни! В качестве свидетелей я призываю мой немецкий народ и всемогущего Бога».

О том же, что их ожидает, подсудимые узнали только через месяц после того, как 2 сентября 1946 года четверо членов трибунала – Лоренс, Никитченко, Биддл и Доннедье де Вабр – в глубочайшей тайне начали обсуждать приговоры. Этот процесс обернулся долгим и жарким спором, мнения юристов сильно разнились, их точки зрения в ходе обсуждений постоянно менялись, притом что обвинительное заключение, согласно Уставу, могло быть принято только при наличии квалифицированного большинства голосов, то есть три против одного. Если же голоса делились поровну – два против двух, – подсудимый оправдывался. Но по делу Геринга никаких разногласий не возникло: практически без обсуждения члены трибунала признали бывшего рейхсмаршала виновным по всем четырем разделам обвинения и 10 сентября единогласно вынесли ему смертный приговор. А вот двадцать остальных дел вызвали бурные дискуссии[734].

А пока судьи обсуждали приговоры, строгие правила содержания подсудимых в тюрьме были смягчены настолько, что Геринг мог бы свободно общаться с другими заключенными, но он отнесся к этому равнодушно. Семьям подсудимых разрешили видеться с ними, но только по полчаса в день через решетку и стекло. Поэтому Эмма вернулась в Нюрнберг 12 сентября с дочерью и сестрой. Она увиделась с мужем впервые за семнадцать месяцев. «Я бы все отдала за возможность обнять его! – написала она впоследствии. – Как ужасны были эти решетка и стекло! Муж, прекрасно владея собой, сказал мне: “Записывай все, что ты хочешь мне сказать или спросить у меня. Я буду поступать так же. В противном случае, поскольку времени слишком мало, можно забыть о важном…” Во второй раз мы смогли поговорить более свободно. Естественно, стоявший рядом с мужем американский солдат очень мне мешал. Рядом со мной тоже должен был быть солдат, но меня сопровождал пастор Гереке, что было для меня большой поддержкой»[735].

Двадцать девятого сентября, при последнем свидании, Эмме разрешили провести с мужем целый час. Она решила привести с собой свою сестру, медсестру Кристу, служанку Силли и Паулу, любимую сестру Геринга. Последние двадцать минут свидания она оставила для себя и для дочери Эдды. «Перед тем, как проститься, – вспоминала Эмма Геринг, – я несмело сказала мужу, питая при этом в сердце слабую надежду: “Тебе не кажется, Герман, что мы втроем когда-нибудь снова будем жить свободно?” Он нахмурился: “Ты, кажется, не понимаешь, что нас тут судят по английскому праву и что специально для нас разработали особые законы”. […] Он на мгновение замолчал, потом добавил: “Эмма, умоляю тебя: отбрось всякую надежду”. Прощание было тяжелым. Нам пришлось подписать обязательство немедленно покинуть Нюрнберг».

Потому что 30 сентября Международный военный трибунал должен был огласить приговор. В то утро Дворец правосудия окружили танки и полицейские машины, членов трибунала привезли в бронированных автомобилях, проверка документов при входе была усилена, портфели всех, кто входил в здание, подвергались досмотру, даже совсем небольшие[736]. Подсудимых ввели в зал заседаний небольшими группами, Геринг вошел последним. На нем была поношенная светло-серая форма. Весь день трибунал посвятил оглашению мотивировочной части своего решения, начиная с пространного изложения исторических причин войны и зарождения нацизма. И только утром 1 октября трибунал привел основания, по которым он вынес приговор о виновности и невиновности подсудимых… Каждому свое: первым был Геринг. Председатель суда Лоренс ровным тоном прочитал: «С момента, когда он вступил в партию в 1922 году и стал во главе организации, созданной для “борьбы за улицу” – СА, Геринг являлся советником и активным агентом Гитлера, а также одним из главных руководителей нацистского движения. В качестве помощника Гитлера по политическим вопросам он в большой степени способствовал захвату национал-социалистами власти в 1933 году и прилагал все усилия к тому, чтобы укреплять эту власть и расширять военную мощь Германии. Он организовал гестапо и создал первые концентрационные лагеря, которые передал Гиммлеру в 1934 году; в том же году провел так называемую чистку Рёма и инсценировал судебные процессы, в результате которых фон Бломберг и фон Фрик были удалены из армии. […] Во время аншлюса Австрии он фактически был центральной фигурой и верховодил событиями. […] В ночь перед вторжением в Чехословакию и захватом Богемии и Моравии на совещании с Гитлером и президентом Гаха он угрожал бомбить Прагу, если Гаха не уступит. […] Он командовал воздушными силами при нападении на Польшу и во время агрессивных войн, которые последовали за этим. […] Протоколы судебных заседаний полны признаний Геринга о его причастности к использованию рабского труда. […] Он разработал планы разграбления советской территории задолго до начала войны с Советским Союзом. […] Геринг преследовал евреев, особенно после ноябрьских погромов в 1938 году, и не только в Германии, где он наложил на евреев штраф в один миллиард марок, […] но также и на захваченных территориях. Согласно его собственным словам и показаниям, он был заинтересован в этом прежде всего с чисто экономической точки зрения, чтобы завладеть их собственностью и устранить их из экономической жизни Европы. […] Хотя уничтожение евреев находилось в ведении Гиммлера, Геринг был не безучастен и не бездеятелен, хотя он и отрицал это при допросе его на суде. […] Смягчающих вину обстоятельств нет, потому что Геринг был часто – почти всегда – движущей силой событий, уступая первое место в этом только фюреру. Он был главным подстрекателем агрессивных войн в качестве как политического, так и военного руководителя. Он руководил проведением программы рабского труда и был создателем программы угнетения евреев и других рас как внутри страны, так и за границей. Совершение всех этих преступлений он открыто признал. В некоторых конкретных случаях, быть может, показания и противоречивы, но если брать их в целом, то собственных признаний Геринга более чем достаточно для того, чтобы сделать определенный вывод о его виновности. Его вина не имеет себе равных по своей чудовищности. По делу не установлено никаких обстоятельств, которые могли бы оправдать этого человека».

И судья заключил: «Трибунал признает подсудимого Геринга виновным по всем четырем разделам Обвинения».

Геринг даже не шелохнулся. Затем были оглашены формулы индивидуальной ответственности в отношении Гесса, Риббентропа, Кейтеля, Кальтенбруннера, Розенберга, Франка и Функа. Но когда судья Биддл дошел до Шахта и объявил, что трибунал признает его невиновным в преступлениях, перечисленных в Обвинительном заключении, Геринг сорвал с головы наушники жестом отчаяния и бросил их на стол. Но ему пришлось досидеть до конца заседания и услышать, что трибунал признал фон Папена и Фрика невиновными в предъявленных им обвинениях. Выходя из зала заседаний после объявления перерыва, бывший председатель рейхстага Герман Геринг обернулся к бывшему канцлеру фон Папену и сказал:

«Поздравляю! Вы свободны, я в этом никогда не сомневался…»

В 14 часов 50 минут того же дня суд приступил к последнему, четыреста седьмому заседанию, и уже в 15 часов трибунал начал объявлять свой приговор каждому подсудимому в отдельности. Первым в освещенный зал вступил Геринг. По бокам от него – два солдата в белых касках. Третий протянул ему наушники. Геринг надел их, и председатель суда заговорил: «Герман Вильгельм Геринг, Международный военный трибунал признает вас виновным по всем четырем разделам Обвинительного заключения…» Но ему пришлось остановиться, потому что Геринг жестами дал понять, что не слышит перевода. Пока техники исправляли неполадку, Геринг и судья Лоренс молча смотрели друг на друга. Потом председательствующий объявил: «Герман Вильгельм Геринг, Международный военный трибунал признает вас виновным по всем четырем разделам Обвинительного заключения и приговаривает к смертной казни через повешение». Через мгновение эта фраза прозвучала в наушниках на немецком языке. Геринг окинул взглядом судей и судебный зал, снял наушники, повернулся, и конвойные отвели его в камеру[737].

Через некоторое время туда вошел капитан Гилберт. «Лицо Геринга было бледно, – написал он впоследствии. – Глаза лихорадочно блестели. “Смерть”, – сказал он, опустившись на койку, и протянул руку за книгой. Рука дрожала, несмотря на все его старания казаться безразличным. […] Он часто и тяжело дышал. Наконец он глухим голосом попросил оставить его одного на некоторое время. […] Когда пришел в себя и смог говорить, он сказал, что, естественно, ждал смертного приговора и что рад тому, что его не приговорили к пожизненному заключению, ведь это не позволило бы ему умереть мучеником. Но в голосе его не было и следа бравады. Казалось, он наконец осознал, что в смерти нет ничего смешного, когда это касается тебя лично».

XVIII

Прощание со сценой

После того как трибунал огласил приговоры, Дворец правосудия опустел, а тюрьма преобразилась. Семерых подсудимых, приговоренных к тюремному заключению, перевели этажом выше, а троих оправданных освободили[738]. И на первом этаже остались только одиннадцать заключенных, которых через две недели после вынесения приговора ждала виселица. Полковник Эндрюс, чтобы не позволить нацистским преступникам в последний момент избежать заслуженной кары, потребовал от подчиненных повысить бдительность, запретил заключенным прогулки на воздухе и мытье в душе, приказал охранникам пристегивать их к себе наручниками при сопровождении в комнату для свиданий, а также распорядился сменить постельное белье, ужесточить цензуру, чаще устраивать проверки и обыски…

Герман Геринг остался в камере номер «5», последней в ряду камер смертников. Он мог в течение четырех дней подать ходатайство о помиловании в Контрольный совет по Германии, что и сделал его адвокат. А 4 августа, на случай отклонения этого ходатайства, доктор Штамер подал от имени своего клиента прошение о замене смертной казни через повешение расстрелом. При подаче прошения усердный адвокат сослался на службу Геринга во время Первой мировой войны, на его миротворческие усилия, на то, что суду не было предъявлено ни одного документа, который подтверждал бы, что его клиент был осведомлен об истребления евреев, и, наконец, на то, что все, что инкриминировалось Герингу, относилось по большей части к политике, а не к уголовным преступлениям. А тем временем Геринг, вновь напустивший на себя вызывающий вид, сказал тюремному парикмахеру: «Что ж, пусть меня повесят! В любом случае, стрелки из них никудышные. Возможно, именно поэтому они и не хотят ставить меня к стенке!» Но больше всего горделивого «железного Геринга» раздосадовало то, что после спада ажиотажа в средствах массовой информации его соотечественники занялись другими делами и быстро о нем забыли.

Пятого октября Геринг отдал обручальное кольцо доктору Штамеру, чтобы тот передал его Эмме. Но она, вопреки всем ожиданиям, получила разрешение увидеть в последний раз мужа 7 октября. Объятий не было, поскольку Эмму отделяли от мужа решетка и стекло, а сам он был прикован наручниками к своему охраннику и находился под охраной трех вооруженных автоматами солдат. Он сразу же спросил: «Как Эдда отреагировала на приговор? Она знает, что меня ждет?» Эмма ответила, что решила ничего не скрывать от дочери и что та ей сказала: «Мамочка, не горюй. Возможно, и нам остается мало прожить, и тогда мы скоро встретимся с папой. Но там между нами больше не будет решетки и стекла!» При этих словах лицо отца просветлело: «Моя маленькая Эдда! Надеюсь, что ее жизнь не будет слишком тяжелой. Господи, с каким облегчением я умер бы, если бы знал, что вы защищены и хранимы». В конце свидания Эмма спросила: «Ты еще веришь в то, что тебя расстреляют?», на что Геринг ответил: «По крайней мере, ты можешь быть уверена в одном: им не удастся меня повесить!»

Ответ из Контрольного совета задерживался, а Геринг продолжал томиться в камере. Он много читал и писал, его навестили тюремный врач, добродушный доктор Пфлюкер, священник Гереке, лейтенант Виллис и конечно же капитан Гилберт. «Геринг больше не расположен был смеяться, – записал американский психолог. – Он лежал на полевой кровати, изможденный и деморализованный. В ходе наших разговоров он постоянно цеплялся за свою героическую легенду, как ребенок, продолжавший держать в руках остатки лопнувшего воздушного шарика. Спустя несколько дней после вынесения приговора он снова спросил меня, что показали психологические тесты о его личности. Особенно тест с чернильным пятном, поскольку это давно его интересовало. На сей раз я ему сказал: “Если честно, эти тесты показали, что у вас живой и деятельный ум, но у вас не хватает смелости по-настоящему выполнять свои обязанности. Во время теста с чернильным пятном вы выдали себя небольшим движением”. Геринг тревожно нахмурил брови. “Вы помните карту с красным пятном? Так вот, угрюмые невротики часто застывают перед этой картой, а затем говорят, что на ней кровь. Вы тоже заколебались, но не сказали про кровь. Вы попытались вытереть пятно пальцем, словно тем самым старались стереть с карты кровь. Именно так вы и делали в ходе суда – снимали наушники всякий раз, когда доказательства вашей вины становились для вас невыносимыми. Именно так вы поступали и во время войны, изгоняя ее ужасы из своего сознания с помощью наркотиков. Вот в чем заключается ваша вина. Я согласен со Шпеером: вы боитесь осуждения со стороны других”[739]. Геринг с обидой посмотрел на меня и умолк на некоторое время. Потом сказал, что все эти психологические тесты не имели никакого значения и что ему было совершенно наплевать на то, что сказал подлец Шпеер».

Девятого октября в Берлине собрался Контрольный совет, чтобы принять решение по ходатайствам. И все их отклонил[740]. Геринг узнал об этом 11 октября. После этого он снова принялся писать, не обращая внимания на вопли, доносившиеся из камеры Заукеля, на сенсационные статьи в прессе, объявлявшие о скором приведении приговоров в исполнение[741], на рев моторов американских грузовиков, доставлявших виселицы, и на стук молотков рабочих в спортивном зале.

Новости в тюрьме передавались быстро, и приговоренный к повешению Герман Геринг узнал, что казнь должна состояться 16 октября в час ночи. Вечером 15 октября он попросил пастора Гереке причастить его и дать ему благословение лютеранской церкви, но священник отказал под предлогом того, что Геринг не проявил ни малейшего раскаяния и не обнаружил признаков веры в Господа… Около 20 часов лейтенант Джон В. Вест пришел в камеру Геринга для ежедневного досмотра и произвел его особенно тщательно. «Все его личные вещи обысканы, простыни сдернуты с кровати и вытряхнуты, матрас перевернут и осмотрен. Ничего не обнаружено», – доложил лейтенант и добавил, что Геринг «казался очень счастливым и много говорил».

После ухода Веста бывший рейхсмаршал лег в одежде на полевую кровать и углубился в чтение взятой из библиотеки книги под названием «С перелетными птицами в Африку». Незадолго до 21 часа он поднялся, навел порядок в камере, переоделся в пижаму, лег, накрылся одеялом по грудь. Казалось, он задремал. В 21 час 30 минут в камеру вошел доктор Пфлюкер, чтобы, как обычно, дать узнику снотворное. Он поговорил с Герингом минуты три[742], пожал ему руку и ушел. После смены караула в 22 часа 30 минут рядовой Гарольд Ф. Джонсон увидел, что Геринг лежит на спине, положив руки поверх одеяла. В 22 часа 40 минут он увидел, как тот повернулся к стене, а через пару минут вновь лег на спину. Но в 22 часа 47 минут Джонсон заметил, что Геринг «как будто оцепенел и с его губ сорвался сдавленный вздох». Джонсон сразу же вызвал дежурного сержанта, тот вошел в камеру вместе с пастором Гереке, доктором Пфлюкером и дежурным лейтенантом. И все поняли: Герман Геринг при смерти. Доктор Пфлюкер пощупал у него пульс: он был очень слабым, а вскоре исчез. Откинув одеяло и нагнувшись, чтобы выслушать сердце, доктор обратил внимание, что в левой руке умирающий узник сжимает конверт и латунную патронную гильзу, явно послужившую тайником для ампулы с цианидом. Прибывший около 23 часов американский военный врач Чарльз Дж. Роска обнаружил во рту скончавшегося Геринга осколки стекла после того, как ощутил в камере запах миндаля.

Герман Геринг, столь многословный человек при жизни, решил таковым остаться и после смерти: в конверт он вложил четыре письма[743]. Первое письмо предназначалось полковнику Эндрюсу, которого он прозвал «капитан пожарных» за то, что тот постоянно носил сверкающую каску. Это письмо явно было составлено для того, чтобы утереть полковнику нос. В нем говорилось, что при аресте у Геринга было три ампулы с цианистым калием: первую у него отобрали в Мондорфе, вторую он постоянно носил с собой и при обысках ее не находили. Последняя ампула все еще находилась в камере, в банке с кремом для рук среди его туалетных принадлежностей. Заканчивалось это письмо такими словами: «Никто из тех, кому было поручено проводить обыски, в этом не виноват, потому что найти ампулы было почти невозможно. Это могло произойти только случайно»[744].

Второе письмо, с заголовком «Рейхсмаршал Великого немецкого рейха», Геринг адресовал Контрольному совету Международного военного трибунала. В письме говорилось:

«Я бы позволил вам расстрелять меня без всяких затруднений! Но немецкого рейхсмаршала нельзя вешать! Я не могу этого допустить ради чести Германии. Кроме того, у меня нет ни малейшего морального обязательства перед судом моих врагов. Поэтому я выбрал смерть великого Ганнибала. Я с самого начала знал, что буду приговорен к смерти, и считаю приговор чисто политическим деянием, навязанным победителями. Но во имя моего народа я хотел, чтобы меня судили, и ожидал, что мне по крайней мере дадут возможность умереть так, как умирают солдаты. Перед Господом, моим народом и моей совестью я считаю себя невиновным в тех обвинениях, которые навесил на меня иностранный трибунал».

Третье письмо предназначалось священнику. «Дорогой пастор Гереке! Простите меня, но я вынужден был так поступить по политическим соображениям. Я долго молился Богу и чувствую, что поступаю правильно. (Я позволил бы себя расстрелять.) Прошу вас утешить мою жену, сказать ей, что это не было простым самоубийством, что она должна быть уверена в том, что, несмотря на все, Господь не оставит меня без своей милости.

Да хранит Господь всех, кто мне особенно дорог! Пусть Господь и дальше благословляет вас, дорогой пастор!

Ваш Герман Геринг». Последнее письмо конечно же Геринг адресовал своей жене.

«Единственная любовь моя, зрело поразмыслив и усердно помолившись Богу, я решил принять смерть, чтобы не дать врагам возможности казнить меня. Я всегда был готов принять смерть от пули, но рейхсмаршал Германии не может позволить себе быть повешенным. Кроме того, эта казнь должна была превратиться в зрелище в присутствии прессы и камер. (Полагаю, для выпуска новостей.) Сенсация – прежде всего. Но я решил умереть тихо и без рекламы. Жизнь моя закончилась в момент нашей последней встречи. С того времени я был наполнен прекрасным покоем и считаю смерть высшей свободой. Считаю знаком Господа, что он в течение всех этих месяцев заключения дал мне возможность сохранить средство для освобождения от мирской суеты и что это средство не было обнаружено. В своей милости Господь дал мне тем самым возможность избежать горькой кончины»[745].

Как легко заметить, этот заносчивый язычник на пороге смерти заговорил о Божьей милости…

Во всех четырех письмах, сразу же конфискованных американской армией, стояла одна дата: 11 октября, и это добавляет еще одну загадку ко многим прочим. Ведь если предположить, что Геринг написал письма заранее, то возникает вопрос, почему охрана не обнаружила их в ходе многочисленных обысков последних дней. И главное, как к Герингу попала ампула с цианидом? Доводы, согласно которым он якобы всегда имел при себе в камере эту ампулу, безосновательны: ее непременно обнаружили бы за те четырнадцать месяцев, что Геринг находился в тюрьме. Роковая ампула, вне всякого сомнения, не попала в тюрьму извне[746], поскольку патронная гильза, в которой она хранилась, ничем не отличалась от гильзы, в которой хранилась третья ампула и которую действительно обнаружили после смерти Геринга в банке с кремом среди его туалетных принадлежностей. А сумка с этими принадлежностями хранилась в кладовке в одном из синих чемоданов. Самым правдоподобным предположением можно считать следующее: один из офицеров, имевших доступ к вещам в кладовке – очень возможно, лейтенант Виллис, – достал ампулу, спрятанную в одном из чемоданов, и передал ее Герингу в самый последний момент[747]. Но, без сомнения, истина так и не будет установлена.

В час ночи 16 октября 1946 года десятерых приговоренных к смерти нацистов повесили в спортивном зале тюрьмы. Иоахим фон Риббентроп получил пальму первенства в самый последний момент от своего старого соперника Германа Геринга. В 2 часа 40 минут все было кончено. Десять трупов сложили в соседней комнате, представители четырех держав-победительниц осмотрели их и подписали свидетельства о смерти. После этого трупы были сфотографированы для архивов американской армии, завернуты в матрасную ткань и уложены в гробы вместе с веревками, на которых преступники были повешены[748].

И только после этого принесли носилки с останками Германа Геринга, накрытого армейским одеялом. После осмотра его тело было сфотографировано – на снимке один его глаз приоткрыт – и положено в гроб, как и тела остальных казненных. Крышки всех гробов опечатали, и около 4 часов утра одиннадцать ящиков были погружены на несколько грузовиков с брезентовым верхом, которые под усиленной охраной направились в крематорий города Мюнхена[749]. Колонну замыкали джипы с установленными на них пулеметами, так военные давали понять журналистам, что их присутствие нежелательно…

По прибытии к месту назначения представители четырех стран снова осмотрели тела и подтвердили, что в пути не произошло никакой подмены. Кремация продлилась весь день, причем служащие крематория даже не знали, кто оказались их «клиентами». В 18 часов 16 октября 1946 года большая урна с прахом была погружена в грузовик, который направился в сторону района Зольн на юге Мюнхена. Там, в сотне метров от дома номер 25 по улице Гейльманштрассе, перемешанный пепел одиннадцати руководителей Третьего рейха был развеян над водами Конвенцбаха, небольшого притока реки Изар.

(Вот и все.)