Герман Геринг: Второй человек Третьего рейха Керсоди Франсуа
К несчастью для Геринга, среди них оказался и фюрер. А поскольку Гитлер не обладал развитым чувством юмора, это можно принять за косвенный, но едкий упрек в адрес его верного паладина. Это предположение подтверждается записью, которую сделал майор Энгель в своем дневнике 4 ноября: «Неприятное совещание в ставке фюрера с участием Геринга, Гальдера и Кейтеля. Впервые, основываясь на сообщениях английской и другой прессы, фюрер выразил сомнение в успехах и в победных реляциях люфтваффе». На самом деле подобные сомнения зародились у Гитлера уже давно, но во время этого совещания он действительно первый раз высказал их в присутствии своих главнокомандующих. И Геринг прекрасно понял намек, что, возможно, объясняет его выходку: он впервые потерял самообладание и яростно накинулся на Браухича, обвинив главнокомандующего сухопутными войсками в том, что тот «промедлил во время операции под Дюнкерком». Герингу явно не стоило вспоминать Дюнкерк, но ему требовалось отыграться на ком-то… В любом случае, он был достаточно реалистическим человеком, чтобы понимать: из-за неудач трех последних месяцев его авторитет в рейхсканцелярии резко снизился, а его советы быть осторожнее – или, по крайней мере, терпеливее – в отношениях с СССР игнорируются. Однако он всеми силами стремился быть услышанным, и это засвидетельствовал Боденшац. «Геринг яростно выступал против войны с Россией до того, как она началась, – вспоминал генерал. – Он едва не подал в отставку. Но такие люди не могли все бросить, поскольку стали зависимыми. У него был Каринхалл, и в этом была его беда. А вот у Гесса ничего не было – никакого замка – просто квартира. И он мог все бросить».
Так и есть: часто люди подчинены своему имуществу, и рейхсмаршалу как наследному принцу и первому проходимцу германского рейха оставалось лишь покорно ждать своего часа, наслаждаясь многочисленными приобретениями. Но когда возникла угроза потери престижа и влияния, он отреагировал весьма характерным способом – усилил заградительный пропагандистский огонь и переложил на Мильха всю ответственность за осуществление воздушных налетов на Великобританию. А сам… взял два месяца отпуска! Короче говоря, 14 ноября 1940 года Геринг вызвал в Каринхалл генерала-фельдмаршала Мильха и торжественно поручил ему командование люфтваффе, после чего уехал на свою охотничью дачу в Роминтене…
На самом деле Эрхард Мильх уже давно готовился принять на себя командование, и для начала он перебросил на французское побережье Ла-Манша «Боевую группу 100» – эскадру бомбардировщиков, оснащенных приборами новой системы радионаведения на цель «Х-аппарат». Эта система «слепого» бомбометания впервые была применена при налете на Ковентри: в ночь с 14 на 15 ноября 450 немецких бомбардировщиков, составлявшие две группы, взлетели с побережья оккупированной Франции и благодаря лучам наведения «Х-аппарат» достигли своей цели – центра города, на который сбросили 600 тонн фугасных бомб и 4000 тонн зажигательных бомб, фактически стерев его с лица земли и похоронив под руинами почти тысячу человек. С 19 по 22 ноября подобным бомбежкам подверглись Бирмингем, Бристоль, Ливерпуль и Саутгемптон, а 30 ноября 361 немецкий бомбардировщик осуществил налет на Лондон. Новая тактика нападения оказалась более эффективной, потери люфтваффе значительно снизились, но это не повлияло на моральный дух немецких летчиков: они по-прежнему не понимали смысла задач и не видели результатов их выполнения. К тому же вскоре британцы смогли приспособиться к новой тактике противника. Их авиационное производство почти не пострадало, а помощь со стороны американской промышленности значительно повысила их обороноспособность, как на море, так и в воздухе.
Но рейхсмаршал был очень далек от всего этого. В своем уютном охотничьем домике посреди Роминтенской пущи[378] он мирно проводил время вместе с женой Эммой, дочкой Эддой, сестрами Ольгой и Паулой, а также со старыми приятелями – Кёрнером, Удетом, Лёрцером и Рихтхофеном. Программа отдыха включала игры с Эддой, охоту на медведя с Ольгой, прогулки на лыжах с Паулой, осмотр чистокровных лошадей, шикарные банкеты, партии в бридж, просмотр фильмов. Иногда Геринг принимал иностранных послов и обсуждал с Ешоннеком и Боденшацем перспективы воздушной войны, и эти эпизодические всплески интереса рейхсмаршала к продолжавшимся операциям против Великобритании всегда вызывали опасения в Генеральном штабе люфтваффе в Ла-Буасьер: иной раз рейхсмаршал в самый последний момент распоряжался сменить цель нападения[379], а приказы отдавал через свою медсестру Кристу Горманс.[380]
Действительно, складывается впечатление, что во время этого отпуска Геринга медицинский персонал играл весьма большую роль. При рейхсмаршале находились девять врачей различных специальностей, так как у него случались сердечные приступы из-за переедания, переутомления, сеансов похудения, чрезмерного увлечения горячими ваннами. Двадцать первого ноября он написал графу Эрику фон Розену: «Я взял несколько недель на лечение, поскольку в самом деле очень устал. Здесь, в Роминтене, я отдыхаю вместе с Эммой и Эддой в своем охотничьем домике вдали от всего происходящего, восстанавливая силы для будущего года». Сказано точно: тем временем Мильх руководил воздушной войной, Удет худо-бедно организовывал производство самолетов, Пили Кёрнер курировал реализацию бесчисленных задач четырехлетнего плана, а Боденшац старался наилучшим образом представлять интересы люфтваффе в рейхсканцелярии Гитлеру, который все больше абстрагировался…
Именно это страшно беспокоило честолюбивого Геринга: Гитлер, казалось, был доволен тем, что рейхсмаршал находится в Восточной Пруссии, и не обращался к нему за консультациями. Но этому было простое объяснение: полностью поглощенный своими планами нападения на СССР, фюрер на этой стадии предпочитал, чтобы ему не противоречили… Пятого декабря он сказал Гальдеру и Браухичу: «Как только будет прорван фронт русской армии, финальная катастрофа ее станет неминуемой». Целью предстоящей кампании, прибавил он, «должно стать уничтожение войск противника». Гитлер намеревался нанести удары по северному и южному флангам, Москва «не так важна», уточнил он. Кампания же должна была начаться «в конце мая 1941 года». Спустя восемь дней Гитлер добавил, что потребуется задействовать «от 130 до 140 дивизий». А 17 декабря объяснил генералу Йодлю: «Мы должны решить все проблемы в континентальной Европе в 1941 году, потому что уже с 1942 года Соединенные Штаты будут в состоянии вступить в войну». Ни Гальдер, ни Браухич, ни Йодль не высказали никаких возражений: после захвата Польши и Франции они перестали ставить под сомнение вдохновение фюрера… Наконец, 18 декабря Гитлер подписал директиву за номером 21, которая начиналась так: «Германские вооруженные силы должны быть готовы победить Советскую Россию в результате быстрой кампании, даже до окончания войны против Англии». В первую очередь он планировал уничтожить смелыми танковыми операциями «массу русской армии, собранную в Западной России», и предотвратить «отступление боеспособных войск на широкие просторы русской территории». Первые представленные ему ОКХ планы («Отто» и «Фриц»), которые предусматривали нанесение главного удара в направлении Москвы, Гитлер изменил, решив, что наступление на Москву будет продолжено только после захвата Ленинграда и Кронштадта[381]. Он также рассчитывал на взаимодействие с финнами севернее Ленинграда и с румынами западнее Одессы. План получил кодовое название «Барбаросса». Жребий был брошен…
Двадцать второго января 1941 года Геринг вернулся в Каринхалл, потом уехал в Оберзальцберг, куда Гитлер удалился, чтобы обдумать будущую стратегию. После целого дня разговоров Железный человек решил, что убедил своего владыку отказаться от всех планов войны на Востоке. «Слава богу, мы не будем воевать с Россией!» – сказал он командиру парашютной дивизии генералу Курту Штуденту. Но рейхсмаршал рано радовался: два дня спустя Гитлер по телефону сообщил ему: «Геринг, я передумал: мы выступим на Восток…»
Как всегда, рейхсмаршал подчинился и вернулся в Берлин, чтобы как можно лучше выполнить свою задачу в соответствии с планом, с которым он был не согласен. Но и теперь Герман Геринг оказался зажат в тиски из-за противоречивых планов фюрера, слабости экономики рейха, некомпетентности многих его подчиненных и собственной беспорядочной активности. Судите сами: Гитлер был маниакально увлечен будущей кампанией против России, но при всем этом приказал перебросить целый авиационный корпус в Южную Италию, чтобы помочь Муссолини выпутаться из незавидной ситуации, в которой тот оказался, напав на Грецию[382]. Кроме того, он потребовал, чтобы Генеральный штаб подготовил подробные планы захвата Греции, который планировал осуществить весной 1941 года (операция «Марита»), – естественно, при массированной поддержке люфтваффе. Он также решил направить в Ливию для усиления итальянцев танковую дивизию генерала Роммеля – тоже, конечно, с сильной авиационной поддержкой. Требовалось также разместить многочисленные зенитные батареи в Румынии, поскольку румынские нефтяные скважины оказались в зоне досягаемости авиации британцев, занявших Крит после нападения итальянцев на Грецию[383]. К тому же, поняв уже в конце октября, что невозможно захватить Гибралтар без разрешения Франко на свободный проезд немецких войск через всю Испанию, Гитлер весь январь 1941 года продолжал изучать план нападения на британскую крепость, получивший кодовое название «Феликс»[384]. И потом, надо было продолжать воздушную войну против Великобритании, несмотря на то что это по-прежнему стоило значительных потерь техники и немалых людских потерь. А результаты продолжали оставаться весьма удручающими. И наконец, требовалось обеспечивать противовоздушную оборону индустриальных центров рейха, которые все чаще и чаще подвергались атакам Королевских ВВС…
Мы помним, что Геринг также нес ответственность за выполнение четырехлетнего плана. А план этот страдал глупыми противоречиями, разрешить которые рейхсмаршал был не в состоянии. Так, продолжались дорогостоящий выпуск синтетического бензина, использование руды с низким содержанием железа, хотя ввоз румынской нефти и русских высококачественных минералов не прекращался. Немцы уже планировали захват нефтяных месторождений Кавказа и рудников Украины, однако упорно продолжали производить искусственный каучук, который не годился для производства автомобильных шин[385], хотя натуральный каучук в больших количествах поступал из Юго-Восточной Азии. Продолжало действовать распоряжение фюрера о прекращении разработок тех новых видов вооружения, которые не могли быть завершены до конца 1941 года, хотя пора уже было подумать о том, что поступит на вооружение в 1942 году и в последующие годы… Наконец, из-за халатности генерала Удета темпы производства авиатехники практически не росли, бомбардировщик Ю-88 представлял боальшую опасность для немецких летчиков, чем для их противников. Истребитель Ме-109Ф с более мощным двигателем еще не покинул цеха заводов, а улучшенная версия Ме-110 вдруг была заменена совершенно новой моделью Ме-210, которую профессор Мессершмитт запустил в производство до окончания летных испытаний и которая могла поступить на вооружение люфтваффе только в 1942 году! И словно всего этого было недостаточно, Геринг начал вести отчаянную борьбу с адмиралом Рёдером за сохранение контроля над морской авиацией и с ОКХ, чтобы отстоять квоту на сырье![386] И разумеется, страна не могла жить исключительно ради самолетов, кораблей и танков. Четырехлетний план предусматривал также строительство жилья, производство товаров народного потребления, улучшение дорожной и железнодорожной сети, развитие сельского хозяйства, короче говоря, обеспечение нормальной жизни гражданского населения. Но у Геринга не было времени заниматься этим, Кёрнер не имел достаточных полномочий, а у подчиненных того и другого не было для этого средств…
И в условиях подобной неразберихи рейхсмаршал готовился к предстоящей войне против Советского Союза. В качестве главнокомандующего люфтваффе ему не оставалось ничего другого, как согласовать подготовленный ОКХ план нападения, определявший главной задачей уничтожение на земле русской авиации с последующей авиационной поддержкой прорыва танков вглубь СССР. Но как руководителю четырехлетнего плана ему также требовалось подготовиться к использованию экономического потенциала территорий, которые будут захвачены. Конечно, это означало раздел шкуры неубитого еще медведя, но ведь нет большего фанатика, чем новообращенный адепт, так что Геринг решительно опровергал сомнения тех, кто заявлял о слабости немецкой военной машины или подчеркивал неразумность постоянного поиска новых врагов. Именно так рейхсмаршал ответил 8 февраля генерал-майору Георгу Томасу[387], доложившему ему о явной нехватке ресурсов для проведения новой кампании: «На политические решения фюрера никогда не влияли экономические соображения». Примерно то же самое он высказал и Паулю Кёрнеру, вручившему ему меморандум различных служб комиссариата по выполнению четырехлетнего плана с перечнем экономических последствий войны против СССР[388]. Наконец, 26 марта 1941 года генерал-фельдмаршал Мильх сказал своему начальнику, что Соединенные Штаты рано или поздно вступят в войну, вынудив тем самым Германию воевать на три фронта. Но Геринг повторил ему доводы Гитлера: американцы втянутся в войну не раньше 1942 года, что дает рейху целый год для уничтожения большевистской угрозы. Когда же Мильх выразил сомнения в возможности разгрома СССР за один год, Геринг возразил: «Если мы нанесем достаточно сильный удар, Россия рассыплется, словно карточный домик, потому что ее народ ненавидит коммунистический режим». И добавил, что фюрер – единственный и посланный судьбой лидер, «а нам, простым смертным, остается лишь следовать за ним, полностью веря в его способности. Так мы сможем не сбиться с пути».
Несмотря на то что был горячим сторонником Гитлера, Мильх оставался холодным практиком, умевшим трезво оценивать риски. Поэтому он попросил Геринга вмешаться. «Господин рейхсмаршал, – сказал Мильх, – вам предстоит исполнить историческую роль. Вы должны помешать началу войны против России. Только вы способны убедить фюрера согласиться с вашей точкой зрения. Если вам удастся предотвратить войну на Востоке, вы окажете Германии самую большую в жизни услугу». Но Геринг сразу же заявил: «Фюрер принял решение, и никто на свете не заставит его передумать». Но Мильх все же попросил его попытаться сделать это, Геринг в сердцах сказал: «Я не допущу, чтобы высокопоставленного руководителя люфтваффе обвинили в пораженчестве». Мильху все стало ясно…
Но у рейхсмаршала были и другие задачи. Так, чтобы отвлечь всеобщее внимание и создать видимость неизбежности нападения на Британские острова, Гитлер направил его в середине марта в инспекционную поездку по побережью Ла-Манша. Верный своему долгу, этот прилежный слуга отправился в Париж и в Амстердам, что дало ему возможность погрузить в свой специальный поезд новые ящики с картинами выдающихся мастеров. Вернувшись в Германию, Геринг также проявил активность на дипломатическом поприще. С 27 марта в Берлине с визитом находился министр иностранных дел Японии Мацуока, и Геринг пригласил его в Каринхалл, чтобы в непринужденной обстановке внушить ему то, о чем тяжелым официальным языком сказали Гитлер и Риббентроп: в контексте беспощадной борьбы стран Оси против Великобритании Япония могла бы захватить Сингапур. Это позволило бы, помимо всего прочего, заставить Соединенные Штаты воздержаться от вступления в войну. Мацуоке пришелся по душе Каринхалл, тамошняя дорогая мебель, и картины, и гобелены, и скульптуры, а также электропоезда и великолепные окрестности. Но Геринг и его геополитические планы понравились японскому министру намного меньше. Во время банкета в большом зале для приемов Мацуока шепнул переводчику Паулю Шмидту, указывая на хозяина имения: «Известно ли вам, что за границей ходят слухи что он безумен? Да, это точно, есть документы с его именем из клиники для душевнобольных». Это было правдой, и возможно, именно поэтому Мацуоку аргументы Геринга убедили не больше, чем доводы Гитлера и Риббентропа…[389]
Двадцать седьмого марта, в день прибытия в Берлин японского министра иностранных дел, фюреру доложили о событии, которое могло перечеркнуть все его планы: в Белграде генерал Симович отстранил от власти регентский совет во главе с принцем Павлом и правительство Цветковича, которое недавно подписало протокол о присоединение Югославии к Тройственному пакту. Гитлер, посчитав этот государственный переворот личным оскорблением, даже не удосужился поинтересоваться, какую политику намерено проводить новое югославское правительство во главе с Симовичем, который объявил юного короля Петра II совершеннолетним. Фюрер немедленно распорядился отложить начало операции «Марита» и начать вторжение в Югославию через Австрию и Болгарию. Он был полон решимости «раздробить это государство» и «разгромить югославскую армию». Люфтваффе должно было сыграть в этой операции главную роль – нанести бомбовые удары по Белграду и затем оказать тактическую поддержку танковым дивизиям. План проведения операции был разработан ОКХ в рекордно короткий срок – всего за неделю. Бомбардировщики 2-й и 51-й бомбардировочной эскадр, истребители 54-й эскадры и пикирующие бомбардировщики «Штука» 77-й эскадры по тревоге покинули свои базы в Нормандии, чтобы усилить 4-й воздушный флот, базировавшийся в Австрии. Нападение на Югославию и Грецию началось на рассвете 6 апреля 1941 года.
В очередной раз не имевшие реального опыта ведения войны армии дрогнули под яростным натиском немецких танков и ударами самолетов «Штука», а в это время бомбардировки Белграда самолетами Хе-110 и Ю-88 унесли более 10 000 жизней. И, как и в Польше, Норвегии, Бельгии и во Франции, решающую роль в успехе наступления сыграло люфтваффе под весьма символическим командованием Германа Геринга. Штаб рейхсмаршала разместился в прекрасном туристическом отеле на перевале Земмеринг, южнее города Винер-Нойштадт, а непосредственное руководство воздушными операциями осуществлял австрийский генерал Александер Лёр, командующий 4-м воздушным флотом. Семнадцатого и 21 апреля, спустя всего две недели после начала кампании, югославская и греческая армии капитулировали, а британский экспедиционный корпус спешно покинул Грецию. Уже к концу апреля германский рейх захватил Балканы полностью. Одновременно на другом берегу Средиземного моря африканскому корпусу под командованием генерала Роммеля удалось отбросить британские войска, пройти через всю Киренаику и захватить городок Бардия, находившийся всего в нескольких километрах от границы Египта. Именно этот момент выбрал иракский премьер-министр Рашид Али аль-Гайлани, чтобы в союзе с прогерманской националистической группировкой осуществить военный переворот, сформировать правительство «национальной обороны» и взять под контроль всю территорию страны, за исключением военных баз Великобритании; желая изгнать британцев, в начале мая Рашид Али обратился за помощью к Германии. Таким образом, казалось, что ничто не может остановить победоносное продвижение вермахта на обоих берегах Средиземного моря.
Однако за фасадом этих блестящих успехов накапливались неприятности: 11 марта 1941 года американский Конгресс принял закон о ленд-лизе, согласно которому США могли поставлять технику, боеприпасы, продовольствие и стратегическое сырье странам, оборона которых была жизненно важной для самих американцев. И первой страной, на которую было распространено действие закона, стала Великобритания. Поэтому Гитлер 24 марта сказал: «Если бы пожелали, Соединенные Штаты уже давно объявили бы нам войну. […] В любом случае, война против США неизбежна. […] Остается только сожалеть о том, что нет таких самолетов, которые могли бы бомбить американские города. Во всяком случае, этот закон о ленд-лизе создает мне новые проблемы».
Это – бесспорно. Но возникали и другие проблемы, например бомбардировка Берлина в ночь с 9 на 10 апреля, в результате которой сильно пострадали здания университета, Государственной библиотеки, дворец кронпринца… и Государственная опера, столь дорогая сердцу Геринга. Были и другие сопутствующие неприятности, и об этом позже написал фон Белов. Он вспоминал: «Гитлер был вне себя от злости. Между ним и Герингом случилась первая стычка. Я слышал, как он распекал рейхсмаршала за негодные Ю-88, которые вызывали всеобщее недовольство в боевых соединениях авиации. Геринг не отрицал недостатков Ю-88, но стал объяснять фюреру, что исполнительный директор фирмы “Юнкерс” Коппенберг сообщил ему: вновь изготовленные бомбардировщики этой серии указанных недостатков уже не имеют, а машины 1942 года выпуска будут оснащены более мощным мотором. Герингу всегда удавалось успокоить Гитлера».
Так и было, и одним из средств достижения этого явилось обещание Геринга осуществить массированные бомбардировки британских городов. Он выполнил свое обещание в последовавшие за разговором с фюрером недели. Результатом «показательных» немецких бомбардировок стали значительные разрушения в лондонском Сити и частичное разрушение Вестминстерского дворца. Но летно-технические характеристики ночных истребителей Королевских ВВС к этому времени значительно улучшились, британские системы постановки помех, «обманок» и дешифровки были усовершенствованы, а стоимость налетов на объекты, не имевшие стратегического значения, стала для люфтваффе чрезмерной. Первым об этом пожалел не кто иной, как генерал-фельдмаршал Мильх, уже знавший о том, что основные самолеты ждет переброска в Польшу для участия в операции «Барбаросса». Мильх считал нападение на СССР самоубийством, но перестал убеждать в этом Геринга. А тот к тому же взял новый отпуск с 6 мая 1941 года, вновь взвалив на Мильха полное руководство люфтваффе…
Во второй половине дня 11 мая рейхсмаршала внезапно оторвали от беззаботного времяпровождения в его замке Фельденштейн по причине новой катастрофы: вечером 10 мая Рудольф Гесс, заместитель фюрера по партии, нацист «номер три», тайно перелетел в Шотландию на самолете Ме-110. Он оставил Гитлеру письмо, в котором объяснял свой поступок желанием предложить британскому правительству заключить мир и совместно участвовать в войне против СССР. Поскольку Гесс использовал для перелета один из самолетов люфтваффе, ярость Гитлера обрушилась прежде всего на командующего авиацией. Вечером 11 мая Геринг попытался успокоить фюрера, заверив его в том, что беглец не смог долететь до берегов Соединенного Королевства: самолет Ме-110 был труден в управлении, да и горючего ему не должно было хватить. Но Гитлера это явно не убедило: Гесс был классным летчиком, а Ме-110 обладал достаточной для достижения Британских островов автономией полета…[390] Действительно, уже 13 мая Лондон объявил об аресте Рудольфа Гесса. Гитлер смертельно побледнел: это был серьезный удар по престижу его правительства[391]. Никто не знал, что партайгеноссе Гесс мог рассказать британским властям об операции «Барбаросса», до начала которой оставалось всего шесть недель. Но для рейхсмаршала его бегство обернулось еще большей катастрофой: после Рудольфа Гесса «доверенным лицом фюрера» стал Мартин Борман, в котором Герман Геринг сразу увидел своего врага…
Между тем второй человек режима полагал, что наступил его звездный час, так как 7-я парашютная дивизия под командованием генерала Штудента готовилась совместно с горнострелковыми частями отобрать у британцев остров Крит. «Гитлер, – вспоминал Курт Штудент, – хотел завершить кампанию на Балканах после захвата юга Греции. Узнав об этом, я сел в самолет и прилетел к Герингу, чтобы предложить ему захватить Крит силами воздушно-десантных войск. Уговорить Геринга оказалось нетрудно, он сразу же оценил план и отправил меня к Гитлеру. […] Когда я изложил свой план фюреру, тот сказал: “План привлекателен, но сомневаюсь, что его можно осуществить”. В конце концов мне удалось его убедить. В операции участвовали наша единственная парашютная дивизия, наш единственный полк планеров и 5-я горнострелковая дивизия, которую перебросили на самолетах. […] Авиационную поддержку обеспечивали пикирующие бомбардировщики и истребители 8-го авиационного корпуса Рихтхофена».
Операция «Меркурий» началась 20 мая 1941 года. Но Геринг в своем восторге забыл уточнить, какие силы противника базируются на Крите, и поэтому в три раза преуменьшил их реальную численность. С другой стороны, британцы расшифровали телеграммы люфтваффе и сумели организовать комитет по встрече гостей. Наконец, поскольку Штудент настоял на том, чтобы его парашютисты в первую очередь захватили аэродромы, десантники понесли там тяжелые потери, пока их не усилили десантом, доставленным на планерах, которые приземлились близ Малеме, Суда и Ираклиона. В течение десяти дней 22 000 защитников острова под командованием новозеландского генерала Фрейберга упорно оборонялись, а Королевские ВМС препятствовали переброске морем немецких подкреплений и тяжелой техники. Наконец 21 мая 15 000 оставшихся в живых британцев и новозеландцев вынуждены были отступить, и немцы остались хозяевами положения. Но при этом они потеряли 4500 человек – более трети личного состава дивизии. А также 220 самолетов (147 были сбиты, 73 пострадали в результате аварий), в основном Ю-52, то есть половину транспортной авиации рейха. Для Геринга это стало горькой победой. «Фюрер, – вспоминал Штудент, – обеспокоенный тяжелыми потерями среди парашютистов, сделал вывод, что нам не удалось достигнуть эффекта внезапности. Позже он часто говорил мне: “Эра парашютистов прошла”». Действительно, немцы никогда больше не использовали парашютистов для осуществления вторжения в локальные хорошо укрепленные оборонительные районы…
Как известно, беда редко приходит одна, и в ту пору Герингу пришлось испытать новое разочарование. На сей раз из-за Ирака. Хотя там все начиналось хорошо: мы помним, что Рашид Али возглавил военный переворот и выступил против британцев, которые оказались окруженными на авиабазе в городе Хаббания западнее Багдада. Немцы, к которым Рашид Али обратился за помощью, договорились с правительством Виши об использовании аэродромов Сирии, подмандатной Франции, и люфтваффе приступило к доставке в Ирак военного снаряжения. Но после этого все пошло не так, как хотелось нацистам: 2200 осажденных в Хаббании британских солдат не только не сдались, но и организовали контратаку и обратили иракцев в бегство, преследуя их до самого Багдада. Первые приземлившиеся 13 мая в Моссуле немецкие и итальянские самолеты сразу же попали под обстрел самолетов Королевских ВВС, прилетевших из Басры, где высадились крупные соединения британских войск. Сын генерала фон Бломберга, которому было поручено координировать взаимодействие эскадрилий стран Оси с иракскими войсками, приземлился в Багдаде с пулей в голове[392], а его преемник, генерал авиации Фельми, ничего не смог сделать из-за отсутствия подкреплений. И поэтому 30 мая, когда британцы были уже у ворот Багдада, Рашид Али бежал вместе со своими немецкими и итальянскими советниками. Иракское восстание захлебнулось, позиции Виши в Сирии серьезно пошатнулись, а германский рейх упустил уникальную возможность изгнать британцев из этого региона. Правда, большая часть немецкой авиации, базировавшейся в районе Средиземноморья, в тот момент участвовала в операции по захвату Крита, остальные самолеты были задействованы в Киренаике, а Гитлер абсолютно не интересовался Средним Востоком. «Невозможно быть во всех местах одновременно, – сказал он своему адъютанту Герхарду Энгелю. – Сам по себе Восток не представил бы проблемы, если бы не существовал другой план, отменить который нельзя». Этим «другим» был конечно же план операции «Барбаросса», занимавший теперь мысли фюрера в ущерб всему остальному[393]. Уже 1 мая он назначил начало операции на 22 июня, учтя время, необходимое для возвращения танковых частей, достигших юга Греции. Окончательно план нападения был утвержден в середине мая: в течение первых семидесяти двух часов люфтваффе предписывалось уничтожить на земле советскую авиацию, а сухопутным войскам вменялось в обязанность разбить главные силы Красной армии в западных районах Советского Союза, после чего три группы армий должны были перейти в наступление. Первая, решил Гитлер, начнет продвижение на север в направлении Ленинграда, вторая двинется на юг в направлении Ростова, а третья – на Москву через Минск и Смоленск. Он продолжал считать важными первые две цели: занятием Ленинграда Гитлер надеялся устранить политико-моральный центр советской мощи, а захват юга предоставлял доступ к запасам зерна и нефти. Столица же СССР могла подождать. В записках генерал-полковника Гальдера к докладу Гитлера от 17 марта 1941 года даже отмечено, что Гитлер сказал: «Захват Москвы не имеет никакого значения!» Главной целью он считал захват советской территории вплоть до рубежа Астрахань – Архангельск: так рейх оказался бы вне зоны досягаемости авиации противника, а люфтваффе смогло бы наносить бомбовые удары по промышленным районам Урала.
Карта 12
Действия люфтваффе в Средиземноморье, весна 1941 г.
Как и всегда, Гитлер явно недооценивал противника: советские войска, объяснял он своим военачальникам, превосходят вермахт численностью – 155 дивизий против 121 немецкой, – но при этом значительно уступают в боеспособности. А русские танки и самолеты не идут ни в какое сравнение с немецкими…[394] Следовательно, кампания продлится не более трех-четырех месяцев. Фюрер настолько уверился в этом, что упомянул о возможности проведения осенью 1941 года «широкомасштабной наступательной операции в Северной Африке». А также заявил о «наступлении через Турцию и Сирию»[395]. Он был так в этом уверен, что отругал главнокомандующего сухопутными силами фон Браухича, который предложил подготовить теплую одежду для войск, которые будут воевать в России. Зачем это нужно? Ведь очевидно, что кампания завершится до наступления зимы…
На первый взгляд ничто не говорило о том, что Геринг придерживался иного мнения. Перед большинством своих подчиненных он излучал уверенность и в точности повторял слова фюрера о слабости советских войск. Второго мая в парижском штабе люфтваффе он говорил о будущей авиационной войне против Англии, но по окончании совещания отвел Мёльдерса и Галланда в сторону и сказал им: «Все, что я сейчас сказал, – неправда!» После чего посвятил их в тайну, а затем с воодушевлением произнес: «На Востоке люфтваффе снова покроют себя славой. Конечно, авиация русских сильнее численно, но их летчики и их техника намного хуже наших. Если сбить командира эскадрильи, то остальные неграмотные пилоты не смогут даже найти путь назад. Их можно будет подстреливать, как голубей в лесном тире. […] За два месяца, максимум за три, русский колосс будет повержен».
Что бы Геринг ни говорил, нет уверенности в том, что он сам в это верил. Дело в том, что поведение его продолжало оставаться умеренно шизофреническим: это отметил генерал Йозеф Каммхубер, командир базировавшейся в Голландии 1-й дивизии ночных истребителей. Когда его вызвали в замок Фельденштейн спустя несколько дней после совещания в Париже, Каммхубер с удивлением констатировал, что рейхсмаршал сильно изменился за прошедшие дни. «Его лицо налилось кровью, – вспоминал генерал, – вокруг глаз образовались синие круги, он выглядел усталым». Геринг еще и тяжело дышал, но к концу ужина почувствовал себя лучше, провел Каммхубера в свой кабинет, где на стене висела огромная карта Европы. «Взглянув на нее с хмурым видом, – рассказывал генерал, – он сказал: “Каммхубер, я вызвал вас сюда, чтобы по секрету сказать, что мое выступление в Париже было всего-навсего блефом. Война против Англии отходит на второй план”. Так он выразился. Потом резким движением пухлой ладони указал на восток Европы со словами: “Фюрер считает, что пришло время напасть на Россию. Для этого уже приняты все необходимые меры. При подготовке к наступлению туда будут переброшены необходимые силы. Тут-то вы и понадобитесь. Я хочу, чтобы вы немедленно начали выводить из Голландии достаточное число ночных истребителей, чтобы удовлетворить наши потребности на русском фронте и чтобы защитить восток Германии от любых ответных ударов со стороны русских. Сколько самолетов вы можете выделить для защиты Восточной Германии от русских?”». Удивленный Каммхубер машинально ответил: «Но, господин рейхсмаршал, ночных истребителей в Голландии и без того недостаточно, чтобы мы могли выполнять свои задачи. Королевские ВВС нападают все чаще, и у нас не хватает самолетов, чтобы им противостоять. Нам самим нужны еще самолеты. Мы никак не можем отправить машины на русский фронт». Тут Геринг повернулся и сказал с досадой: «Я не хотел войны с Россией, я единственный был против. Это ошибочное решение – с экономической, политической и военной точек зрения. Но эта война нужна Риббентропу, она нужна Геббельсу, и они убедили фюрера в том, что она нужна и ему[396]. Я на части разрывался, пытаясь их от этого отговорить, но они ничего не пожелали слушать. Теперь я умываю руки в этом деле – во всем, что касается этой войны! Сделайте что сможете. Отдайте половину ваших ночных истребителей. Меня все это больше не волнует! Я иду спать!» И Геринг ушел, оставив озадаченного Каммхубера в одиночестве.
Дело было в том, что в то время рейхсмаршал получил довольно неприятные известия: полковник Ашенбреннер, военно-воздушный атташе в Москве, очень высоко оценил навыки советских летчиков. Потом с отчетом вернулась из СССР техническая миссия люфтваффе, где она посетила аэродромы, испытательные центры и авиационные заводы[397]. Руководитель миссии полковник Дитрих Швенке даже сказал начальнику Генерального штаба люфтваффе Ешоннеку, что «авиамоторный завод в Куйбышеве намного крупнее, чем шесть самых главных заводов рейха». И что «Гитлера ждут беды похуже тех, что испытал Наполеон, поскольку его слишком сложная военная машина не приспособлена к русским условиям». Голосом Швенке говорил самый настоящий здравый смысл, но Ешоннек, зная, как властители не любили получать плохие новости, решил не давать ход этому докладу и сделал так, что Швенке не увиделся с Герингом! Однако рейхсмаршал получил 6 мая подробный отчет полковника Водага из разведывательной службы люфтваффе, составленный на основе прослушивания и расшифровки переговоров русских. Его специалисты пришли к заключению, что самолетный парк СССР насчитывает 14 000 машин. Геринг, по-прежнему раздираемый демонами противоречий, вызвал полковника к себе, отчитал его, разорвал его рапорт на две части и закричал: «Возьмите это, господин полковник! Только что советская авиация сократилась вдвое: теперь у русских 7000 самолетов!»
Подумать только! Мало того, некоторое время Геринг отказывался читать «неприятные» разведданные[398]. Однако он вернулся к привычным для себя занятиям: надо было подготовиться к «хозяйственной эксплуатации восточных областей» в рамках четырехлетнего плана[399], что само по себе вынуждало его вести борьбу за влияние с рейхсляйтером Розенбергом, которого Гитлер назначил ответственным за «центральную разработку вопросов восточноевропейского пространства». Он также продолжал кампанию по дезинформации на западе, стараясь создать впечатление, что готовится новое воздушное нападение на Великобританию. Он поочередно беседовал с генералами, дипломатами, ювелирами, кардиологами, летчиками-испытателями, егерями, антикварами, портными, шведскими гостями и некоторыми товарищами по давним героическим временам. Он продолжал увеличивать численность люфтваффе, в которых уже служили 1,7 миллиона человек[400], подавляющую часть из которых составляли прихлебатели, бюрократы и паразиты. Он выслушивал доклады генерала-фельдмаршала Мильха и начальника Генерального штаба Ешоннека, которые разрабатывали в мельчайших деталях план молниеносной авиационной войны с целью уничтожения сконцентрированной у границ советской авиации. Он издали следил за передислокацией на Восток приданного группе армий «Юг» 4-го воздушного флота (командующий: генерал Лёр), 2-го воздушного флота (командующий: маршал Кессельринг, группа армий «Центр») и 1-го воздушного флота (командующий: генерал Келлер, группа армий «Север»)[401]. Наконец, он находился в первом ряду 14 июня, когда фюрер собрал в рейхсканцелярии генералитет, чтобы провести последнее совещание перед началом военных действий. После продолжительных докладов командующих армиями о том, как они планировали выполнить свои задачи, Гитлер подчеркнул важность действий авиации: «Люфтваффе одержит быстрые победы, облегчив группам армий выполнение поставленных задач. Самая крупная битва должна быть завершена по прошествии двух недель».
Таким образом, Герингу была отведена главная роль в операции, которую ожидал быстрый успех: так сказал сам фюрер, а он был непогрешим! Однако начальник Оперативного отдела Генерального штаба люфтваффе Хоффман фон Вальдау отметил в тот день «слабый интерес» рейхсмаршала.
А когда на следующий день Геринг собрал в Каринхалле всех командиров частей, статс-секретарь Мильх увидел, что тот «неуверен в будущем». Еще более интересным представляется то, что Геринг предупредил Далеруса о скором начале операции «Барбаросса» и даже сообщил ему точную дату начала вторжения. Даже для человека, не отличавшегося скрытностью, это было весьма легкомысленно. И выдавало некоторое его душевное смятение… Наконец, существует рассказ Эммы Геринг о том, что она услышала накануне нападения. «Весной 1941 года Гитлер на некоторое время перенес свою ставку в Оберзальцберг, что позволило Герману жить с нами, – вспоминала супруга рейхсмаршала. – Когда я спросила его, что так заботило его в последнее время, он ответил, что фюрер не принимал его две последние недели, и он не мог найти этому объяснение.
На следующий день его вызвал к себе Гитлер. Вернувшись, Герман отказался обедать, а потом предложил мне пойти прогуляться. […] И только после того, как мы оказались одни в лесу, он медленно произнес: “Фюрер послезавтра нападет на Россию!” Я с недоумением посмотрела на него: “И поэтому он не принимал тебя две недели?” – “Ты совершенно не интересуешься политикой, – ответил он, погладив мои волосы, – но твой инстинкт тебя не подводит. Да, именно поэтому! А когда я привел все пришедшие мне на ум аргументы, желая отговорить его от нападения, он сказал: "Геринг, я знал, что вы попытаетесь меня от этого удержать, вот почему и не хотел видеть вас в течение всего этого времени. Я хотел достичь полного согласия с самим собой и принять решение в одиночестве. А сделать это было непросто. Но теперь никто не сможет заставить меня изменить мое решение". На это я ответил очень коротко: "В таком случае возьмите на себя всю ответственность за это!" И Гитлер сказал: “Да, именно так я и поступлю, Геринг! Это моя война, только моя!”»
Увы! В этом интересном разговоре нет ни капли правды: Геринг не мог сказать жене 20 июня 1941 года, что фюрер не принимал его целых две недели, поскольку 14 июня у них состоялась весьма продолжительная беседа. И потом, накануне начала операции «Барбаросса» Гитлер находился не в Оберзальцберге, а в Берлине. И наконец, трудно представить, чтобы склонный к фатализму Герман Геринг смог попытаться отговорить Гитлера за двое суток до начала нападения… Очевидно, эти факты перемешались в памяти Эммы Геринг, которая написала свои «Воспоминания» спустя двадцать шесть лет после начала войны. То, о чем она рассказала, возможно, имело место 24 января, когда Геринг и Гитлер находились вместе в Оберзальцберге, когда окончательный план нападения на Россию еще не был утвержден и когда Геринг еще надеялся отговорить Гитлера от столь опасного начинания. Но, даже несмотря на эту хронологическую ошибку, весьма вероятным представляется, что, как и вечером 31 августа 1939 года, Герман Геринг мог поделиться своими опасениями с женой накануне нового прыжка в неизвестность: в конце концов, солдаты рейха уже заняли огромную территорию от мыса Нордкап до Пиренейских гор и от пролива Па-де-Кале до Эгейского моря, победа ускользала от них на Ла-Манше и в пустынях Киренаики, их родина почти каждую ночь подвергалась воздушным налетам британской авиации, их военная машина была изношена в ходе шести кампаний, проведенных в течение двадцати шести месяцев, их ресурсы были крайне ограничены, а их пути снабжения оказались слишком растянутыми… И вот теперь фюрер намеревался открыть второй фронт[402], хотя именно этого он обещал не делать, когда писал свою книгу «Майн Кампф»! Как было, видя все это, не поддаться сомнениям?
На рассвете 22 июня три группы армий двинулись вперед на широком фронте от Балтийского моря до Карпатских гор[403]: 148 дивизий, 3350 танков, 7184 артиллерийских орудия, 600 000 автомашин и столько же лошадей. Немецкая авиация в составе 2465 самолетов, включая истребители Ме-109Ф и совсем новые «Фокке-Вульфы-190»[404], атаковала шестьдесят шесть аэродромов первой линии, застав русских врасплох: в первый же день были уничтожены на земле 1800 советских самолетов. На следующий день люфтваффе уничтожили 800 самолетов, потом еще 557 машин. Двадцать пятого июня был уничтожен 351 русский самолет, а 26 июня – 300 самолетов. Завоевав, таким образом, господство в воздухе, люфтваффе смогло начать выполнение второй своей задачи – поддерживать с воздуха танковые колонны, которые безудержно продвигались на восток, разгромив части Красной армии между реками Неман и Припять. За три недели 176 дивизий немцев и их союзников глубоко вклинились на территорию СССР, осуществив широкомасштабные охваты, которые позволили пленить сотни тысяч советских солдат. На севере войска группы армий фон Лееба пересекли Литву, Латвию и Эстонию и вышли к городу Луга, находящемуся в 100 км от Ленинграда. На центральном направлении группа армий фон Бока нанесла русским сокрушительное поражение под Минском и прошла 800 км, захватив Смоленск. До Москвы оставалось менее 400 км. На юге армии фон Манштейна уже 11 июля вышли на подступы к Киеву, разметав советские армии маршала Буденного в Западной Украине[405]. Как в Польше, во Франции и на Балканах, люфтваффе расстреливало колонны машин, бомбило командные пункты, громило узловые станции, уничтожало живую силу в местах сосредоточения, принуждая тем самым советские войска к отступлению или рассеивая их. «Наконец-то началась настоящая война!» – восклицал молодой и деятельный начальник Генерального штаба люфтваффе Ешоннек.
Но не все старшие начальники генерала разделяли его восторг. В частности, Мильх, воевавший в годы Первой мировой войны на Восточном фронте, знал, на что способны русские, когда они защищают свою родину. А Геринг продолжал считать, что можно было бы сэкономить на этой кампании: в то время как фронт стремительно растягивался на севере, юге и востоке, в его распоряжении для прикрытия тылов было всего на сто самолетов больше, чем в начале «Битвы за Англию»! Поскольку ставка Гитлера находилась неподалеку от Растенбурга, рейхсмаршал устроил свой полевой командный пункт в 60 км от него, близ Роскена, а поезд начальника Генерального штаба люфтваффе «Робинзон» стоял в Голдапе, откуда Ешоннек осуществлял оперативное руководство боевыми действиями немецкой авиации. Но личный поезд мог доставить рейхсмаршала в «Вольфшанце»[406] всего за полчаса с полным комфортом. «Когда командующие армиями посещали “Вольфшанце”, – вспоминал полковник Варлимонт, – они приезжали в небольшом старом железнодорожном вагоне серого цвета. […] Геринг прибывал на пыхтящем дизельном составе из трех или четырех самых современных спальных вагонов, ярко окрашенных и сверкающих огнями, со всякими современными удобствами и обслуживающим персоналом в белых ливреях. Поезд растягивался на сто метров или даже больше на одноколейной железной дороге».
Карта 13
Операция «Барбаросса», июнь – ноябрь 1941 г.
Правду сказать, Геринг редко приезжал в ставку Гитлера, поскольку предпочитал интересоваться ходом операции «Барбаросса» издалека. В течение первых недель войны на Востоке рейхсмаршал больше внимания уделял своему здоровью: сырой климат Восточной Пруссии ему явно не подходил. Он страдал от мигрени, боли в желудке и экстрасистолии, что вынудило его кардиолога много работать большую часть лета. Но при этом Геринг охотился в Роминтене, плавал, ездил верхом, играл в теннис, много гулял пешком, неоднократно наезжал в Каринхалл, летал в Париж за покупками или навещал Эмму в Баварии. Зато главнокомандующий люфтваффе ни разу не выехал на Восточный фронт, а когда командующий 5-м воздушным флотом генерал Штумпф прибыл в Каринхалл, его удивило то, что рейхсмаршал сократил время рабочей встречи ради того, чтобы показать ему, гостю, свое поместье. Штумпф был еще более удивлен тем, что его начальник взял в привычку бесконечно откладывать принятие срочных решений, пренебрегать поступающими к нему докладами и подписывать многие документы, не прочитав их…
Когда же Герман Геринг приезжал-таки в Растенбург, он там очень редко говорил о стратегии: его больше всего интересовало собственное положение в нацистской иерархии, которому угрожало возраставшее влияние Бормана и Гиммлера. Так, 29 июня Геринг добился того, чтобы Гитлер подписал декрет, согласно которому в случае его кончины к рейхсмаршалу должны были перейти все властные полномочия фюрера[407]. В остальном же разговор в «Вольфшанце» касался использования природных богатств Украины, Белоруссии и даже Северного Кавказа, который Гитлер надеялся захватить в скором времени. Как главный лесничий рейха Геринг добился того, чтобы район Белостока с его богатыми лесными угодьями отошел к Восточной Пруссии. Как ответственный за выполнение четырехлетнего плана он занялся по распоряжению Гитлера «проведением всех мероприятий по максимально возможному использованию запасов и экономического потенциала» оккупированных территорий. Однако, вследствие явного пристрастия фюрера к разделению полномочий, у Геринга появились конкуренты в лице Розенберга, назначенного 16 июля «министром по делам оккупированных восточных территорий», а также рейхсфюрера Гиммлера, которому Гитлер поручил проведение «полицейских операций» на Востоке против евреев и политических руководителей (комиссаров), что уже привело к массовым расстрелам в захваченных вермахтом районах.
Однако фашистское варварство еще только начиналось. Во время своего краткого пребывания в Берлине 31 июля Геринг подписал предписание обергруппенфюреру СС Рейнхарду Гейдриху. В документе говорилось: «Согласно предписанию от 24.1.1939 г., вам поручено предложить наиболее выгодный в настоящее время вариант решения еврейского вопроса в форме эмиграции или эвакуации. В дополнение к этому я передаю вам полномочия провести все необходимые приготовления для организационного, экономического и материального обеспечения окончательного решения еврейского вопроса в Европе и на территориях, находящихся под контролем Германии. […] Я также уполномочиваю вас представить мне вскоре общий план мероприятий по организационному, экономическому и материальному обеспечению окончательного решения упомянутого вопроса». Где родился этот циркуляр, в рейхсканцелярии или в ведомстве Генриха Гиммлера? Отдавал ли себе отчет Геринг, для чего предназначался этот зловещий документ? Подписал ли он его в качестве руководителя Центрального имперского управления по вопросам еврейской эмиграции[408] или в качестве уполномоченного по четырехлетнему плану, заинтересованного в экономическом использовании имущества евреев? Имел ли уже тогда эвфемизм «окончательное решение» то ужасное значение, какое приобрел спустя несколько месяцев? Было ли все это, по большому счету, совершенно безразлично рейхсмаршалу, у которого имелись другие занятия? Или же он инстинктивно не стал препятствовать расовому фанатизму Гитлера? Как бы там ни было, это предписание Геринга будет иметь ужасные последствия и приведет к гибели миллионов людей…[409]
И все же развитие боевых действий не могло не интересовать рейхсмаршала. Боденшац, его постоянный представитель в ставке фюрера, статс-секретарь его Министерства авиации Мильх и начальник Генштаба его люфтваффе Ешоннек ежедневно докладывали ему о ходе продолжавшейся воздушной войны над Ла-Маншем и над Средиземным морем. О том, что Королевские ВВС осуществляют налеты все чаще, что потребность сухопутных войск в авиационной поддержке возрастает с каждым днем по мере расширения Восточного фронта. О том, что авиационная промышленность не в состоянии восполнять потери люфтваффе на всех фронтах. И это притом, что даже в отсутствие серьезного сопротивления со стороны советских ВВС на всем Восточном фронте к 5 июля у люфтваффе боеспособными оставались всего 1887 истребителей и бомбардировщиков первой линии. И пришлось констатировать, что немецкая авиационная промышленность уже производит меньше машин, чем летом 1940 года! Это серьезное упущение не замедлило привлечь к себе внимание фюрера…
Причин такой ситуации было множество, а ответственность за нее несли несколько человек. В первую очередь, несомненно, сам Адольф Гитлер, который начал войну за два года до завершения реализации плана по перевооружению авиации рейха и осенью 1940 года отдал приоритет производству танков, считая главной задачей осуществление операции «Барбаросса». Вторым виновником был, разумеется, Герман Геринг, потому что он не сумел поставить четких задач руководителям авиационной промышленности, сориентировать их на производство нужной техники и объяснить им, зачем и с помощью каких средств следовало выполнить задачу. Он не сумел добиться тесного постоянного сотрудничества между инженерами, конструкторами, летчиками-испытателями и «получателями» – боевыми подразделениями. А главное, он поставил на ключевые посты людей, не обладавших опытом штабной работы и не имевших технической подготовки. Третьим виновником оказался как раз один из таких дилетантов, начальник боевого снабжения люфтваффе Эрнст Удет. Он окружил себя многочисленными и явно недееспособными помощниками, он шел на поводу у конструкторов[410], противившихся техническим новшествам, был абсолютно нетребователен к поставщикам, не знал, что происходит в цехах и в конструкторских центрах, обещал больше того, что мог дать, и скрывал все это, представляя вышестоящему начальству хвастливые отчеты и подтасовывая статистические данные.
Но когда в начале операции «Барбаросса» фюрер потребовал увеличить в четыре раза выпуск самолетов, Герингу пришлось принимать энергичные меры. И, как всегда происходило в подобных случаях, он положился на Эрхарда Мильха, в конце июня 1941 года обязав его «замещать» во всем генерала Удета. Мильх как друг Удета старался прежде всего направить того на правильный путь, однако, как серьезный технарь, умелый и требовательный администратор, он ужасно удивился, когда понял, какая неразбериха царит в авиационной промышленности: явно не хватало производственных мощностей, рабочих рук и специальных инструментов. В отрасли доминировали разработчики, которые яростно соперничали между собой, с легкостью расходовали дорогостоящее сырье[411] и производили недостаточное количество самолетов разных типов. Наконец, в авиационной промышленности полностью игнорировались работы по повышению надежности моторов, выпуск запасных частей, создание резервов и ремонт поврежденных самолетов. Начиная с июля 1941 года Мильх постепенно прибрал к рукам техническое управление люфтваффе и принялся наводить в отрасли порядок. Начальник боевого снабжения постепенно лишился почти всех полномочий и, глубоко уязвленный этим, обратился за содействием к Герингу. Но тот слишком хорошо знал способности Мильха и неспособность Удета[412]. Будучи обязан регулярно отчитываться перед фюрером о результатах производства самолетов, рейхсмаршал с сожалением поддержал статс-секретаря Министерства авиации: в конце концов, война – это не торжественный прием. Именно так упрекнул Удета сибарит Герман Геринг…
Но фюрер сибаритом не был. Укрывшись в бетонных бункерах посреди Гёрлицкого леса, презиравший комфорт, Гитлер предвкушал свой триумф. Цифры действительно впечатляли: в конце июня под Минском были взяты в плен 324 000 советских солдат и офицеров, уничтожены или захвачены 3300 танков и 1800 орудий. В середине июля под Смоленском были пленены 654 000 человек, уничтожены 1800 танков, захвачены 1300 орудий. Севернее Пскова, южнее Житомира, западнее Киева вермахт вел бои почти так же успешно, а разведслужба немцев подсчитала, что к середине июля 89 советских дивизий из 164 были полностью или частично уничтожены и лишь 9 из 29 танковых дивизий Красной армии еще могли вести боевые действия. Для Гитлера исход операции «Барбаросса» больше не вызывал сомнений. Полковнику Адольфу Галланду он сказал: «Красная армия будет уничтожена еще до наступления зимы». А секретарь фюрера Криста Шрёдер услышала, как он однажды заметил: «Через четыре недели мы будем в Москве».
Но на самом деле Гитлера интересовала вовсе не Москва. Мы помним, что при разработке плана «Барбаросса» он обозначил главными целями операции Ленинград и Кронштадт на севере и Киев и Ростов на юге. Тем не менее главнокомандующий сухопутными войсками фон Браухич и его начальник штаба Гальдер, а также командующий группой армий «Центр» фон Бок были убеждены в том, что решение исхода кампании необходимо искать на московском направлении. Поскольку Москва была местом нахождения верховной власти большевиков и главным железнодорожным узлом СССР, ее непременно стали бы защищать основные силы Красной армии – или те силы, что еще оставались боеспособными. И их разгром позволил бы одержать решающую победу. Но Гитлер мыслил иначе: он полагал, что с захватом Ленинграда и Кронштадта вермахт закрыл бы Балтийское море для советского флота и смог бы взаимодействовать с финскими войсками, действующими в Карелии. Захватив же Киев, немецкая армия открыла бы себе дорогу на Харьков и к Донецкому угольному бассейну. А главное, смогла бы продолжить движение на Ростов и дальше – к нефтяным месторождениям Кавказа…
Больше месяца Браухич, Гальдер и фон Бок, опасаясь чрезмерного рассредоточения сил, пытались убедить Гитлера пересмотреть его решение. Тот действительно заколебался, о чем и обмолвился 28 июля в разговоре с майором Герхардом Энгелем, который записал в дневнике: «Фюрер ночами не спит, потому что со многим еще не определился. Он разрывается между политикой и экономикой. Политика требовала вскрыть оба главных нарыва – Ленинград и Москву. Это стало бы самым тяжелым ударом для русского народа и коммунистической партии. Геринг конечно же уверил его в том, что мог бы заняться этим сам с помощью люфтваффе, но со времен Дюнкерка фюрер относится к нему несколько скептично. Но экономика диктовала совершенно иные цели. […] Хотя Москва является важным промышленным центром, юг все же более важен: там нефть, зерно и все необходимое для сохранения жизненного пространства. […] Во всяком случае, ясно одно: использование танков на улицах городов противоречит здравому смыслу. Их следует использовать на просторах юга. Он уже слышит панические крики тех, у кого он танки заберет, но ему нет до них дела».
Это понятно, но почему же тогда появилось несколько противоречивых распоряжений ОКВ? «Дополнение к директиве № 33» от 23 июля 1941 года, где предписывалось танковым группам вести наступление на севере и на юге, а группе армий «Центр» ставилась задача силами мощных пехотных соединений разгромить противника в районе между Смоленском и Москвой, было отменено 30 июля «Директивой № 34». По новой директиве группа армий «Центр» получила десятидневный срок для отдыха и доукомплектования своих моторизованных соединений. Но 12 августа появилось «дополнение к директиве № 34», где предписывалось танковым группам, «после полной ликвидации угрожающего положения на флангах», наступать «против крупных сил противника, сосредоточенных для обороны Москвы». А спустя три дня, 15 августа, Гитлер под влиянием одной неудачи группы армий «Север», имевшей местный характер[413], принял решение: «Группе армий “Центр” дальнейшее наступление на Москву прекратить. Из состава 3-й танковой группы немедленно передать группе армий “Север” один танковый корпус (одну танковую и две моторизованные дивизии), так как наступление там грозит захлебнуться». Фон Браухич горько сетовал на беспорядок, который вызывали эти непродуманные вмешательства, и считал, что «нужны приказы с указанием четких целей». Восемнадцатого августа он вручил фюреру докладную записку генерала Гальдера, где обосновывалась необходимость незамедлительного возобновления наступления на Москву. В докладе также говорилось, что группа армий «Центр» будет не в состоянии действовать позднее октября по причине сложных метеорологических условий.
Гитлер, ослабленный приступом дизентерии, затянул с ответом, но подключил старую гвардию. Уже на следующий день в «Волчьем логове» появился Геринг и высказал именно то, что от него ждали услышать: с неподдельным негодованием в голосе он заявил, что фельдмаршал фон Браухич, ведя коварную двойную игру, выхолостил блестящие стратегические замыслы фюрера. Наконец, 21 августа на записку отреагировал и сам Гитлер, причем в еще более резкой форме. Директивой, которая начиналась так: «Соображения главнокомандования сухопутных войск относительно дальнейшего ведения операций на Востоке от 18 августа не согласуются с моими планами», он положил конец всяким спорам. Директива гласила: «Важнейшей задачей до наступления зимы является не захват Москвы, а захват Крыма, промышленных и угольных районов на реке Донец и блокирование путей подвоза русскими нефти с Кавказа. На севере такой задачей является окружение Ленинграда и соединение с финскими войсками. Благоприятная оперативная обстановка, сложившаяся в результате выхода наших войск на линию Гомель – Почеп, должна быть незамедлительно использована для проведения операции смежными флангами групп армий “Юг” и “Центр” по сходящимся направлениям. Целью этой операции является не только вытеснение за Днепр 5-й русской армии частным наступлением 6-й немецкой армии, но и полное уничтожение противника, прежде чем он отойдет на рубеж Десна – Конотоп – Сула. Тем самым группе армий “Юг” будет обеспечена возможность выйти в район восточнее среднего течения Днепра и своим левым флангом совместно с войсками, действующими в центре, продолжать наступление в направлении Ростова и Харькова». Одновременно группа армий «Север» должна была установить блокаду Ленинграда и не допустить тем самым активных действий советского флота на Балтике против транспортов, доставлявших из Швеции жизненно важную для германской экономики железную руду. Фон Браухич, оценив этот план как «невыполнимый», заметил: «Невозможно сделать все одновременно, утопично вводить в бой войска, которых нет». Но ему пришлось подчиниться: Москва подождет.
Однако проведенная в соответствии с этим приказом Гитлера операция закончилась на самом деле весьма крупным успехом: 25 сентября в битве за Киев немцы полностью разгромили советские дивизии под командованием маршала Буденного, которые попали в тиски между 1-й танковой группой фон Клейста и 2-й танковой группой Гудериана. Вермахт захватил при этом 665 000 пленных, 884 танка и 3018 артиллерийских орудий. Перед немцами открылся путь в Восточную Украину, на Крым и на Кавказ. Для руководителей ОКВ Кейтеля и Йодля это стало подтверждением гениальности их фюрера. В свою очередь Гитлер после поражения войск русского Юго-Западного фронта самоуверенно заявил, что к середине октября «большевики будут полностью разбиты». Его директива № 35 предписывала решительно разгромить группы армий Тимошенко до наступления зимы. Гитлер планировал мощными ударами крупных танковых соединений окружить основные силы Красной армии, прикрывавшие Москву, и уничтожить их в районах Брянска и Вязьмы, а затем стремительно обойти русскую столицу с севера и юга с целью ее захвата. Конечно, тут же последовали новые возражения ОКХ: два месяца уже потеряны, погода скоро испортится, и поэтому лучше закрепиться на линии Днепра, чтобы провести на этом рубеже зиму. Сторонниками этого предложения выступили фон Рундштедт и фон Браухич, но Гитлер, вдохновленный последними победами, с презрением отнесся к такой нерешительной стратегии. Военачальникам пришлось подчиниться…
И вот 2 октября началось крупное наступление 67 дивизий группы армий «Центр» против 55 дивизий маршала Тимошенко, сосредоточенных западнее Москвы. Погода стояла великолепная, и 7 октября 3-я и 4-я танковые группы немцев окружили в районе Вязьмы большую часть войск шести советских армий. Южнее 2-я танковая группа Гудериана приняла участие в окружении Брянска, который был захвачен 6 октября. С того дня девять советских армий находились в окружении под Вязьмой и Брянском. Окруженные русские войска предпринимали попытки прорваться из вяземского котла, но они не увенчались успехом. В результате спустя десять дней в немецкий плен попали 673 000 советских солдат и офицеров, вермахт захватил 1242 танка и 5412 артиллерийских орудий. Но к тому времени танки немцев уже обошли Вязьму и Брянск и устремились в направлении Калинина, Бородино, Волоколамска, на Тулу и на Калугу[414]. Это был последний крупный рубеж обороны Москвы. Одновременно передовые части группы армий «Север» фон Лееба приблизились к Ленинграду, до которого оставалось всего 16 километров. Немцы уже захватили 20000 пленных в котле около Луги и форсировали реку Волхов в районе важного в стратегическом отношении города Тихвин, находившегося на последней железнодорожной линии снабжения Ленинграда. Наконец, на юге Украины 11-я немецкая армия во взаимодействии с 1-й танковой группой взяла в плен 106 000 советских солдат и офицеров и захватила 212 танков между Ореховым и Осипенко. А танки фон Клейста двинулись на Ростов. Таким образом, казалось, уже ничто не помешает продвижению армии германского рейха на широком фронте от Арктики до Азовского моря.
Однако при этом обнаружились некоторые слабости немецкой стратегии. И прежде всего – чрезвычайная растянутость немецких сил на фронте протяженностью 2700 километров, который проходил по бескрайним степям, лесным массивам и огромным болотам[415], и на этих территориях было мало железнодорожных путей, а шоссейные дороги находились в плачевном состоянии. Начальник штаба 4-й армии генерал Блументритт вспоминал: «Слишком растянутые коммуникационные линии едва обеспечивали доставку нашим войскам необходимых предметов снабжения. Приходилось переделывать колеи русских железных дорог, которые были шире, чем колеи железных дорог в Западной Европе». К тому же отходившие русские части подрывали железные дороги, и это существенно замедляло темпы наступления немцев и создавало дополнительные сложности со снабжением их войск продовольствием, боеприпасами и горючим. Только снабжение группы армий «Центр» требовало ежедневного прибытия в Смоленск семидесяти железнодорожных составов, а их прибывало всего двадцать три![416] Между тем вермахт на всем фронте нес довольно значительные потери: немецкая армия уже четыре месяца непрерывно вела боевые действия, численность пехотных дивизий снизилась на треть, 40 процентов танков вышли из строя, а остальные оставались на ходу только благодаря ежедневным подвигам техников. Дело было в том, что в дивизиях стояли на вооружении тридцать восемь различных типов бронемашин, не считая множества модификаций каждого типа, и поэтому было весьма трудно находить для них запасные части.
Так обстояли дела, но это не оказывало значительного влияния на стратегические замыслы немецкого командования. Однако один факт непременно влиял на ситуацию независимо от военачальников. «В свойственной ему импульсивной манере, – вспоминал подполковник фон Лоссберг, – Гитлер часто принимал решения, […] которые никоим образом не входили в компетенцию верховного главнокомандующего. […] Благодаря превосходной работе разведывательных служб, по карте можно было отслеживать на каждом этапе операции точное расположение всех дивизий, даже те позиции, которые занимали накануне вечером передовые отряды. Гитлеру нравилось углубляться в эти подробности, выражать свое мнение насчет того, о чем он не мог с достоверностью судить из своего бункера в Восточной Пруссии. Он часто, действуя даже через голову фон Браухича, отдавал распоряжения по телефону или по рации командирам на линии фронта».
Именно так все и происходило: Гитлер постоянно вмешивался в действия войск, часто менял свои решения, не учитывая расстояний, характера рельефа местности, состояния дорог, условий снабжения и того, что люди уставали, а техника изнашивалась. Он полагался только на свою интуицию, пренебрегал докладами разведслужб, игнорировал своих генералов, отвергал их советы. Он путал возможное с желаемым, хотел, чтобы немецкие войска наступали одновременно на всех направлениях. Он слепо верил во всемогущество воли и постоянно недооценивал противника. Он раз за разом требовал формирования все новых дивизий, не заботясь о пополнении людьми и техникой существующих соединений. Его целью было не столько свержение Сталина, сколько низведение России до положения немецкой колонии. Он запрещал всякое сотрудничество в Прибалтике, Украине и Белоруссии с движениями националистов и антисталинистов, которые в начале вторжения приветствовали немцев как освободителей. Некоторые распоряжения Гитлер отдавал импульсивно, другие решения из-за очень долгих колебаний принимал с явным запозданием. Большинство же его решений основывались на сложных, переменчивых и противоречивых суждениях и неизменно сбивали с толку его подчиненных. «Фюрер, – написал по этому поводу майор Энгель, – постоянно колебался между политическими и экономическими целями, а также расовыми, к сожалению».
Результаты этих колебаний часто удручали немецких военачальников, как это случилось на Северном фронте в середине сентября: передовые части танковой дивизии генерала Рейнхарда захватили господствующие высоты перед Ленинградом, откуда были уже видны башня со шпилем Адмиралтейства и позолоченные купола соборов. Захват города казался неминуемым, но генерал получил по телефону приказ начальника штаба группы армий фон Лееба: не идти на штурм города и даже покинуть передовые позиции! Рейнхард стал возражать, но в ответ услышал, что сам фон Лееб пытался опротестовать это распоряжение, но безуспешно. Потому что оно пришло прямиком из Растенбурга и было частью ужасного плана: Гитлер больше не желал взятия Ленинграда, а предпочел блокировать город и уморить голодом 3 миллиона его жителей, чтобы не кормить их понапрасну… «Было приказано никого не выпускать из города в течение зимы, – отметил фон Лоссберг. – Голод должен был сделать свое дело в городе, который люфтваффе Геринга предстояло разрушить. После этого немецкие и финские саперы должны были взорвать все, что уцелело бы». В данном случае, по крайней мере, этот приступ макиавеллизма привел к тому, что удобный случай захватить Ленинград и Кронштадт немцам больше не представился…
На ситуацию на юге также повлияли незнание меры и чрезмерные амбиции Гитлера. Командующий группой армий «Юг» фон Рундштедт получил приказ взять Воронеж, а затем вдоль реки Донец двигаться на Ростов. После этого ему вменялось в обязанность захватить нефтяные месторождения близ Майкопа, а затем совершить бросок на Сталинград. В итоге предусматривалось дополнительное продвижение на 650 километров за Днепр, что подразумевало рассредоточение сил на северо-восточном и юго-западном направлениях при полностью открытом северном фланге. И все это следовало осуществить до наступления зимы! За это игнорирование расстояний, элементарных правил стратегии и погодных условий также пришлось заплатить очень дорого.
Но для вермахта самым неприятным сюрпризом оказалось ожесточенное сопротивление Красной армии: вопреки прогнозам, русские солдаты умело сражались врукопашную, прекрасно использовали местность, организовывали глубоко эшелонированные узлы обороны с многочисленными противотанковыми препятствиями и быстро научились небольшими подразделениями ускользать от обходящих ударов вермахта. Вместо армии, которую немцы посчитали разгромленной, появились три новые армии, сформированные восточнее Москвы за Волгой и за Уралом. Эти армии угрожали флангам немцев западнее Харькова, севернее Смоленска и восточнее Ленинграда. Тем временем в тылу танковых войск вермахта начали действовать первые партизанские отряды, сформированные из солдат разбитых в первых боях советских дивизий и укрывшихся среди Припятских болот и в лесах Белоруссии. К ним присоединялись во все большем количестве украинские и белорусские крестьяне, вынужденные покинуть свои жилища из-за жестокой экономической политики гауляйтеров и массовых убийств, совершаемых карательными отрядами Гиммлера. Кроме того, свежие советские дивизии, появившиеся восточнее Волхова, Днепра и Дона, уже имели на вооружении пока еще неизвестные немцам танки КВ-1 и Т-34, превосходившие немецкие бронемашины в скорости и в огневой мощи. И наконец, после того, как люфтваффе уничтожило на земле тысячи советских самолетов устаревших образцов, в небе появились новые модели намного более современных боевых машин. Такие, как истребитель Як-1, напоминавший компактный «харрикейн»[417], необычайно быстрый средний бомбардировщик Пе-2[418] и мощный штурмовик Ил-2, бронированный советский аналог «Штуки», вооруженный двумя 23-миллиметровыми пушками, тремя крупнокалиберными пулеметами и восемью реактивными снарядами[419].
Это стало далеко не единственной проблемой для Германа Геринга и Генерального штаба люфтваффе в конце октября 1941 года. Дело в том, что в результате увеличения числа вылетов с целью поддержки сухопутных войск, осуществления бомбометания и обеспечения наступающих войск, из-за плохого состояния взлетных полос, постоянного износа техники и отсутствия запасных частей на Восточном фронте оставалось в строю всего 1075 самолетов различных типов. А фронт постоянно растягивался, советская истребительная авиация действовала все более активно, основные аэродромы, пункты управления и места сосредоточений частей Красной армии находились теперь за Волгой, как и промышленные центры, и поэтому были недосягаемы для бомбардировщиков Хе-111, До-17 и Ю-88, имевших весьма ограниченный радиус действия и довольно изношенные моторы. Эти машины с большим трудом долетали до Москвы, чтобы нанести бомбовые удары, не отличавшиеся эффективностью вследствие малого числа задействованных в налетах самолетов и высокой эффективности противовоздушной обороны столицы СССР[420].
Именно это, кстати, и стало причиной одной из первых крупных размолвок между Герингом и Гитлером. В середине сентября 1941 года во время одного из редких появлений рейхсмаршала на совещании в «Волчьем логове» близ Растенбурга Гитлер встретил его с распростертыми объятиями и ознакомил с «грандиозным проектом», который мог обеспечить вечную славу командующему люфтваффе. Речь шла о том, чтобы перебросить на Восточный фронт все самолеты из Франции, Скандинавии и района Средиземноморья и осуществить самый крупный в истории войн авиационный налет на Ленинград и Москву, с тем чтобы сровнять с землей эти русские города и похоронить под развалинами всех жителей. «Этот налет, – пояснил фюрер всем присутствующим, – нужен вовсе не для того, чтобы выиграть войну против России, – война и без того уже выиграна. Он нужен для того, чтобы подготовить мир. После окончания боевых действий все продукты, которые производятся в России, понадобятся немецкому народу. Их не хватит, чтобы прокормить всех русских. Конечно же всегда можно сделать так, чтобы они умерли от голода, как сказал однажды рейхсмаршал Геринг, но это потребует много времени и может вызвать волнения, а для усмирения народа понадобится большое количество войск. А вот в результате массированной бомбардировки, осуществленной силами всех воздушных флотов люфтваффе, можно уничтожить много людей чисто и без всяких осложнений».
Борман с энтузиазмом поддержал эту идею, а все генералы обернулись к Герингу. Что происходило далее, рассказал Боденшац. «Рейхсмаршал вежливо и мягко сказал фюреру, – вспоминал генерал, – что его идея, безусловно, достойна самого пристального изучения, но сразу же оговорился, что будет крайне сложно осуществить ее на практике. Гитлер гневно спросил: “Почему?” Геринг ответил, уже с большей смелостью и твердостью: “Потому что было бы самым настоящим безумием снять подразделения люфтваффе со всех других фронтов ради выполнения одной-единственной операции!.. А как же быть с бомбардировками Лондона? – прибавил он. – Разве фюрер не говорил, что их надо продолжать непрерывно, не ослабляя мощи ударов ни на один день?” […] Гитлер слушал эту речь молча, лицо его окаменело. Видно было, что все его дружеские чувства к Герингу исчезли. Внезапно он прервал его резким взмахом руки и завопил пронзительно, с визгливыми нотами в голосе: “Я знаю, почему вам не нравится мой план! Вы просто боитесь! Все ваше люфтваффе – просто сборище трусов! Я уже догадывался об этом во время боев над Англией, а теперь убедился в этом полностью! Вы не хотите бомбить Ленинград, потому что боитесь зенитных батарей русских!” Геринг хотел было сказать, что противовоздушная оборона Лондона, где уже много месяцев воюет люфтваффе, гораздо сильнее, чем в Ленинграде, – но, передумав, пожал плечами и негромко произнес: “Это невозможно, мой фюрер, это действительно неосуществимо!” Примерно минуту Гитлер молча буравил его взглядом, потом повернулся к нему спиной и больше не сказал ему ни слова до конца совещания».
Но, помимо этих ужасных прихотей фюрера, неясности стратегических планов, возросшей боеспособности противника, огромной территории, износа боевой техники и трудностей снабжения, у Германа Геринга появилась еще одна забота, которая начала превосходить все остальные: непогода. Погодные условия становились с каждым днем все хуже, делая рискованными полеты, скрывая цели и превращая аэродромы в покрытые грязью поля. Но то, что являлось помехой для авиации, было катастрофой для сухопутных войск: начиная с 8 октября зарядили проливные дожди, размывая дороги, превращая взлетные полосы в грязевое месиво, а поля в болота. Они парализовали доставку боеприпасов и горючего, полностью остановили продвижение войск. В середине октября 4-я танковая группа продолжала буксовать у Калуги и Можайска, 9-я армия остановилась южнее Калинина, а 2-я танковая армия Гудериана не смогла продвинуться дальше Мценска, расположенного в 100 километрах от Тулы. На юге 1-й танковой группе фон Клейста пришлось продвигаться по залитым водой полям и по заминированным дорогам, что значительно замедлило ее выход к Ростову-на-Дону. Наконец, на Северном фронте снежные бураны остановили немецкие войска на юго-востоке от Ленинграда, не позволили им соединиться с финскими войсками и полностью окружить город[421].
К двадцатым числам октября дожди прекратились, с 22 октября температура начала резко понижаться, дороги подмерзли, и это позволило немцам продолжить наступление на всех фронтах. На юге 6-я армия 24 октября овладела Харьковом. На центральном направлении немецкие войска совершили новый бросок, подойдя к Калинину, Волоколамску, Боровску и Алексину. А передовые танковые части Гудериана 30 октября вышли к пригородам Тулы, но в город войти не смогли. Наконец, на севере передовые дивизии 16-й армии захватили 9 ноября железнодорожный узел Тихвин, перерезав последнюю железную дорогу, по которой шло снабжение Ленинграда. На всем протяжении фронта от Таллина до Одессы это решающее наступление поддерживало всеми боеспособными машинами люфтваффе, совершая настоящие подвиги: деятельность Эрхарда Мильха явно начала приносить первые плоды… Но она же стала причиной многих трагических событий.
Никто не может отрицать, что, взяв в свои руки рычаги управления авиационной промышленностью и боевым снабжением немецкой авиации, генерал-фельдмаршал Эрхард Мильх наладил эффективную работу. Пока генерал Удет, обессилевший и разочарованный, лечился от наркотической зависимости в санатории, Мильх все лето занимался коренной реорганизацией люфтваффе. Он определял первостепенные задачи, вводил строгую рационализацию, положил конец самоубийственной конкуренции между авиаконструкторами. Он также занимался организацией конвейерного производства, стандартизацией выпуска запасных частей, положил конец бесконтрольному расходованию сырья, остановил работы над бесперспективными, по его мнению, прототипами в пользу производства испытанных образцов[422], начал строительство новых авиационных заводов для увеличения объемов выпуска самолетов, создал «Промышленный совет» с участием крупных промышленников Рура, назначил настоящих специалистов и опытных техников на все уровни производства, ликвидировал ненужные службы. А главное, он уволил множество паразитов, которые окружали Удета, начиная с его начальника штаба генерал-майора Плоха[423]. В отличие от Удета – и Геринга, – Мильх незамедлительно отправился в Россию, посетил командные пункты люфтваффе, проинспектировал авиабазы и аэродромы, находившиеся в непосредственной близости от линии фронта, и принял ряд необходимых мер. В частности, создал мобильные группы инженеров и техников для сбора вышедших из строя истребителей, бомбардировщиков и пикирующих бомбардировщиков, которые скопились на аэродромах, с целью их восстановления или снятия с них запасных частей.
Вернувшись досрочно с лечения в начале октября, генерал Удет обнаружил, что в Министерстве авиации произошли серьезные изменения: там царил строжайший порядок, работали новые люди. Ему было задано множество вопросов относительно его деятельности. Кроме того, он точно оценил губительные последствия затяжной войны против СССР для люфтваффе, скрытую опасность, которую представлял для Германии стремительный подъем самолетостроения в США, безосновательность приказов фюрера, желавшего строить больше бомбардировщиков в ущерб производству истребителей, слабоволие рейхсмаршала, который зачастую поступал вопреки здравому смыслу. Наконец, Удет продолжал страдать приступами паранойи, его мучили головные боли, звон в ушах, он запойно пил и употреблял наркотики с того момента, как его бросила любовница. Несомненно, для одного человека всего этого оказалось слишком много… Семнадцатого ноября 1941 года, спустя пять дней после совещания в Министерстве авиации, в ходе которого выявились его собственная некомпетентность и глупость его помощников, Эрнст Удет покончил с собой. Перед смертью он написал записку, в которой обвинил Геринга в том, что тот доверился «жиду» Мильху. Но его мстительные слова скоро позабылись: оба эти человека симпатизировали Удету, несмотря на профессиональные разногласия, и были удручены его внезапной смертью. Еще большее огорчение ждало их через пять дней: едва произведенный в полковники и назначенный инспектором истребительной авиации Вернер Мёльдерс погиб в авиакатастрофе во время перелета из Крыма в Германию на похороны Удета.
Но очень скоро личные трагедии отошли на второй план перед угрозой коллективной катастрофы. Тринадцатого ноября 1941 года, когда на Восточном фронте пошел снег, состоялось совещание с участием Гальдера и начальников штабов трех групп армий. Немецкие генералы должны были ответить на один-единственный вопрос Гитлера: что делать дальше? Надо ли остановиться и готовить зимние позиции, чтобы дождаться весны, или продолжать наступление на Москву зимой? Начальник штаба группы армий «Юг» считал, что наступление надо прекратить, ведь его войска уже стоят дальше всех на востоке, на Дону. Начальник штаба фон Лееб сообщил: группа армий «Север» настолько измотана, что не может быть и речи о наступлении, – и добавил, что следует закрепиться на достигнутых рубежах. Зато фельдмаршал фон Бок считал, сказал его начальник штаба, что в военном и политическом отношении необходимо взять Москву. Опасность, что немецкая армия этого не сможет сделать, должна быть принята во внимание, продолжил он, но будет еще хуже, если она останется лежать в снегу на открытой местности в пятидесяти километрах от манящей цели. Очевидно, такого же мнения придерживался и Гитлер, все еще продолжавший ждать, что СССР капитулирует из-за истощения запасов, необходимых для продолжения войны… Но Геринг, получивший доклад Альфреда Круппа о состоянии промышленности оккупированной Украины, а также несколько докладных записок маршала Мильха об уязвимости люфтваффе за линией фронта, попытался убедить фюрера в необходимости остановки наступления. «Лучше всего закрепиться на том рубеже, которого мы достигли, – сказал рейхсмаршал, – и не пытаться продвигаться вперед. Давайте возведем восточную стену наподобие “линии Зигфрида” с привлечением миллионов работников, которые сейчас имеются в нашем распоряжении. И никакая русская армия не сможет ее преодолеть, поскольку люфтваффе превосходит авиацию противника». Однако он зря старался: Гитлер не принимал Геринга всерьез, когда дело шло о стратегии. Впрочем, в этих вопросах он слушал только самого себя…
Пятнадцатого ноября 1941 года войска группы армий «Центр» начали наступление на Москву, стремясь к окружению русской столицы с севера и с юга. На правом фланге танки Гудериана, обойдя Тулу, устремились к Горлово на востоке, к Михайлову на северо-востоке и к Кашире на севере. На левом фланге 3-я танковая группа перерезала железную дорогу, связывавшую Москву с Калинином, и оттеснила советские войска, выйдя на рубеж Клин – Яхрома на востоке и на рубеж Истра – Красная Поляна на юго-востоке. В конце ноября над Москвой нависла явная угроза окружения. Передовые части 2-й танковой дивизии вермахта были уже в 35 километрах от северо-западных окраин Москвы, а танковая армия Гудериана приблизилась к Кашире, находившейся в 110 километрах юго-восточнее столицы СССР[424]. Южнее Москвы немцы наступали со стороны Орла в направлении Воронежа. Они повсюду имели численное превосходство в живой силе, танках и артиллерийских орудиях, но в итоге оказались сильно уязвимы: шестьдесят семь дивизий фельдмаршала фон Бока растянулись по фронту протяженностью 800 километров, по сравнению с началом вторжения они располагали лишь 40 процентами личного состава и 35 процентами танков. К ним поступала только треть ресурсов, необходимых для ведения боев с противником, который яростно удерживал позиции, постоянно получал подкрепления и контратаковал. И потом, впервые за время русской кампании люфтваффе пришлось иметь дело с советской авиацией, которая действовала неподалеку от своих баз, располагала современной техникой, лучше обеспечивалась боеприпасами и горючим, а главное, была намного лучше приспособлена к суровым погодным условиям…
Именно это стало решающим фактором, повлиявшим на исход боев: когда температура воздуха опустилась до минус двадцати, а потом и до минус тридцати, немецкие самолеты больше не могли взлетать, башни немецких танков заклинило, моторное масло замерзло, паровозы остановились, поезда снабжения перестали доходить до мест назначения, а пехота, одетая в летнее обмундирование, стала сильно страдать от мороза. Многие солдаты умирали от переохлаждения, так и не успев вступить в бой с противником. Уже 1 декабря фельдмаршал фон Бок доложил в ОКХ, что всякое продолжение наступательных действий бессмысленно и невозможно, что у его танков нет горючего, а войска находятся на пределе усталости. Но 5 и 6 декабря, когда при температуре минус тридцать пять градусов начался отход немецких войск на участке фронта от Калинина до Тулы, семнадцать советских дивизий под командованием генерала Жукова внезапно перешли в контрнаступление, причем впереди действовали свежие войска, переброшенные из Сибири и прекрасно оснащенные для ведения боев зимой[425]. Положение немецких дивизий, действовавших восточнее Днепра и Угры, очень скоро стало драматичным. Да и другие армии оказались не в лучшей ситуации: на Украине 1-я танковая группа фон Клейста[426] заняла Ростов 21 ноября, но уже через восемь дней ей пришлось срочно отступить, чтобы не быть окруженной тремя советскими армиями. На северном фланге немцам пришлось 9 ноября оставить Тихвин и освободить главную артерию снабжения Ленинграда под нажимом армий генерала Мерецкова. В ходе отступления вермахт потерял 7000 солдат и оставил на поле боя много танков и орудий. Таким образом, начиная с 10 декабря 1941 года, по приказу фюрера или без его приказа, немецкие войска начали отступать по всему Восточному фронту.
На этом этапе люфтваффе постоянно осуществляло налеты на районы сосредоточения советских войск, паровозов и танков Т-34[427], сбрасывало контейнеры с продовольствием, боеприпасами и горючим многим оказавшимся отрезанными от основных сил дивизиям вермахта и даже пыталось пресечь плавание русских судов в Черном, Балтийском и Баренцевом морях. Принимая во внимание усталость летчиков, изношенность самолетов, состояние аэродромов и суровейшие метеорологические условия, можно сказать, что немецкая авиация действовала геройски. Тем более что именно в этот момент советская авиация перешла к активным действиям: в период с 15 ноября по 5 декабря русские летчики совершили 16 000 боевых вылетов, действуя против группы армий «Центр» в районе между Тулой, Ржевом, Калинином и Смоленском. Плохо защищенные аэродромы базирования немецкой авиации подверглись ожесточенным бомбардировкам, а действия штурмовиков против немецких танков с малой высоты значительно ускорили отход вермахта. И именно в этот момент Гитлер приказал снять с Восточного фронта часть самолетов 2-го воздушного флота и отправить их в район Средиземного моря, где морские конвои стран Оси и войска генерала Роммеля подвергались нещадным бомбардировкам британцев![428] После этого командиры подразделений люфтваффе, действовавших на Восточном фронте от Мурманска до Одессы и имевших в своем распоряжении 1260 сильно потрепанных самолетов, с каждым днем чувствовали себя все более беспомощными и не знали ни минуты отдыха. Но их главнокомандующий снова взял отпуск: приближалось Рождество, и рейхсмаршал намеревался сделать праздничные покупки…
Так что театром военных действий для рейхсмаршала стал Париж, куда он приехал в начале декабря 1941 года, чтобы начать крупное зимнее наступление на музей в Зале для игры в мяч и на галереи искусств французской столицы. Трофеи оказались многочисленными, их постоянно грузили в составы, направлявшиеся в Каринхалл. Объектами продолжительных атак стали также ювелиры, портные и антиквары. Но 1 декабря Герман Геринг все же нашел время для рандеву с маршалом Петеном в Сен-Флорантен-Вержиньи, маленьком городке к северу от Парижа. Трехчасовая встреча стала разговором двух глухих: Геринг сказал Петену, что тот должен более решительно защищать французские колонии от британцев, на что старый маршал ответил, что для этого нужно намного больше войск и оружия. Потом Петен посетовал на «политику диктата», которую проводила Германия по отношению к Франции, а Геринг надменно произнес: «Скажите, господин маршал, кто сегодня является победителем, вы или мы?»
Пятого декабря Геринг побывал также в Абвиле, где посетил могилу своего племянника Петера, молодого летчика-истребителя, сбитого тремя неделями ранее над Сент-Омером. Заодно рейхсмаршал присвоил Адольфу Галланду звание полковника и назначил его вместо погибшего Мёльдерса инспектором истребительной авиации. Таким образом, Герман Геринг продолжил свою практику назначения на ответственнейшие командные посты летчиков-асов, которые, не имея ни соответствующего образования, ни опыта штабной работы, демонстрировали в очень удаленных от фронта кабинетах свой высочайший уровень некомпетентности…
А рейхсмаршал уже ехал в Антверпен, Гаагу и Амстердам, где его ждали новые приобретения. Седьмого декабря 1941 года, когда вернулся в Германию, он узнал, что японцы совершили нападение на американскую военно-морскую базу Пёрл-Харбор и вынудили Соединенные Штаты вступить в войну. Гитлера эта новость застала врасплох, но уже 11 декабря, к всеобщему недоумению, он лично объявил войну США. С того дня война стала поистине мировой.
Ничто не указывает на то, что фюрер перед принятием такого важного решения поинтересовался мнением Геринга. Как всегда, он действовал, подчиняясь своему вдохновению, «с уверенностью сомнамбулы». Именно это вдохновение подсказало ему, что армии вермахта на Восточном фронте не должны отступать, несмотря на русскую зиму и контрнаступления советских войск. Геринг, находясь в 1500 километров от фронта, поддержал Гитлера и осудил командиров сухопутных войск за их неумение воевать. После чего простился с фюрером и уехал к жене в Берхтесгаден, где атмосфера была более полезной для его здоровья…
А тем временем Гитлер приказал возобновить наступательные действия своим фельдмаршалам, с переменным успехом старавшимся отвести войска на более удобные для обороны позиции. А уже 1 декабря сместил с поста командующего группой армий «Юг» фон Рунштедта, заподозрив его в неверности, после того как войска фельдмаршала перед угрозой окружения по его приказу оставили Ростов[429]. Два других командующих группами армий, фон Лееб и фон Бок, тоже были освобождены Гитлером от занимаемых должностей, как и генерал Гудериан. А 19 декабря был уволен в запас и главнокомандующий сухопутными войсками фон Браухич![430] Как всегда, Гитлеру понадобилось найти козлов отпущения, чтобы скрыть собственные ошибки…
Хотя Герман Геринг готовился весело отпраздновать Новый год в Каринхалле в кругу семьи, друзей и своих сокровищ, он все же не мог не знать суровых реалий того времени. Начиная с 22 июня 1941 года вермахт вел боевые действия на фронте протяженностью 3600 километров от Лапландии до Крыма и уже потерял 743112 солдат и офицеров, то есть 23 процента личного состава от начальной численности. А также понес значительные потери в боевой технике, которая была уничтожена, вышла из строя или досталась противнику. Силы немецкой авиации были рассредоточены, базируясь в Норвегии, Финляндии, Прибалтике, Польше, Белоруссии, на Украине, в Крыму, на берегах Ла-Манша, на Сицилии, в Греции, на Крите и в Киренаике. А тем временем война на Востоке продолжала постоянно поглощать ресурсы: люфтваффе уже потеряло 568 истребителей, 758 бомбардировщиков, 170 пикирующих бомбардировщиков «Штука» и 200 самолетов-разведчиков[431]. На Ла-Манше, как и в Средиземноморье, немецкие войска были столь же далеки от победы, как на Балтике или в Черном море. Битва за Атлантику оказалась очень дорогостоящей и безрезультатной из-за недостаточно отлаженного взаимодействия между авиацией и военно-морскими силами рейха[432]. В Ливии войскам генерала Роммеля пришлось отойти на исходные позиции около Эль-Агейла. После нападения на СССР население оккупированной Европы стало все труднее удерживать в повиновении: от Карелии до Югославии партизанские формирования все серьезнее беспокоили немецкие тылы. А сама Германия подвергалась все более усиливающимся бомбардировкам британской авиации. Обеспечение немецкой промышленности стратегическим сырьем продолжало оставаться непрекращающимся кошмаром для уполномоченного по четырехлетнему плану. Экономическое использование захваченных районов России, видевшихся весьма богатыми, разочаровывало, а нефтяные месторождения Кавказа так и не удалось захватить. Усиливалось и напряжение в отношениях с фюрером, который все чаще отдавал прямые приказы люфтваффе через голову своего рейхсмаршала[433]. Наконец, с вступлением в войну Соединенных Штатов сбылись самые худшие опасения Германа Геринга.
XIII
Болтанка
В начале 1942 года Гитлер был полностью удовлетворен своей деятельностью и абсолютно уверен в окончательной победе: разве его войска не захватили всю восточную часть России за Днепром? Разве они не подошли к стенам Ленинграда, Москвы и Ростова-на-Дону, трем начальным целям вторжения? Разве они не контролировали 40 процентов населения СССР, 70 процентов всех его запасов железной руды, 63 процента запасов угля, 58 процентов сталелитейных заводов и 60 процентов заводов по производству алюминия? Разве 7 миллионов солдат и офицеров Красной армии не были убиты, ранены или захвачены в плен? Разве немецкие войска не уничтожили большую часть советской авиации и танков? В мировой истории не было режима, который смог бы оправиться от таких потерь…
Но Адольф Гитлер, имея безмерно завышенное самомнение, предпочитал не видеть обратную сторону медали: основные силы Красной армии сумели избежать всех попыток окружения, перегруппироваться за Волгой и даже предпринять наступление в самый разгар зимы. Причем силы русских постоянно возрастали. Крупные военные заводы, которые немцы планировали захватить, были демонтированы и перевезены за Урал ценой сверхчеловеческих усилий. И вскоре возобновили производство вооружения вне досягаемости люфтваффе. Армия вторжения потеряла четверть личного состава, половину авиации и танков. Наконец, вермахт, дойдя до трех намеченных целей, так и не смог ими овладеть и даже вынужден был отступить от них вследствие совместных действий непогоды и советских контратак. Так что с точки зрения планов агрессора ситуация выглядела неудовлетворительно, в результате чего Гитлер снял с должностей тридцать пять своих генералов, включая всех трех командующих группами армий (фон Лееба, фон Бока и фон Рундштедта), а также их главнокомандующего – Вальтера фон Браухича…
Кто же мог заменить фон Браухича на посту главнокомандующего сухопутными войсками? Недолго думая, Гитлер решил: есть лишь один человек, который может занять эту должность. Он сам, ведь он знает, как надо действовать… Конечно, он уже исполнял обязанности военного министра и верховного главнокомандующего вермахтом после отставки фон Бломберга в 1938 году, но все это не являлось препятствием для занятия нового поста. Гитлер сам пояснил: «Любой в состоянии выполнить эту небольшую работу, заключающуюся в руководстве операциями в ходе войны. Задача главнокомандующего заключается в воспитании армии в духе национал-социализма, и я не знаю ни одного армейского генерала, который способен сделать это так, как это понимаю я. Именно поэтому я решил заняться этим лично».
Это понятно, но оказалось, что у главнокомандующего сухопутными войсками много других задач. И Гитлер, не имея ни малейшего желания их решать, переложил эти обязанности на плечи начальника Генштаба сухопутных войск Гальдера и на начальника штаба ОКВ Кейтеля. Однако у первого не было на это времени, а второй не имел необходимых полномочий[434]. И потом, поскольку все знали о больших пробелах в области военных знаний нового главнокомандующего сухопутными силами, следовало ожидать, что он, строго контролируя боевых командиров, парализует всю их инициативу в принятии решений в ответ на действия противника. А пока – во всяком случае, пока – первый приказ фюрера сухопутным силам оказался библейски простым: «Держаться и бороться до последнего. Ни одного шага назад не делать добровольно». Следовательно, по всему Восточному фронту немецкие войска должны были закрепиться на своих позициях и образовать оборонительные рубежи вокруг занятых ими городов и деревень, чтобы задержать зимнее контрнаступление советских войск. Гитлер считал, что любой приказ об отступлении может вызвать всеобщее бегство. Он очень хорошо знал подробности кампании Наполеона стотридцатилетней давности… Несмотря ни на что, остались еще два вида вооруженных сил, которым верховный главнокомандующий из-за отсутствия времени и специальных знаний вынужден был с сожалением оставить некоторую самостоятельность: военно-морской флот и люфтваффе.
Что касается рейхсмаршала Геринга, со своей стороны тот был не прочь оставить поводья в руках командующих воздушными флотами, статс-секретаря Министерства авиации и своего заместителя по руководству четырехлетним планом. Ведь умный руководитель должен уметь делегировать свои полномочия. А если честно, то ему уже начали надоедать вопросы стратегии, равно как и снабжение войск и управление экономикой… Однако в этих областях предстояло много сделать: на Восточном фронте люфтваффе за первые шесть месяцев войны потеряло 2000 самолетов[435] (часть сбили русские, другие не могли летать из-за морозов, грязи и чрезмерной изношенности двигателей). Сто тысяч наземных транспортных средств всех типов вышли из строя из-за сложности рельефа и несоблюдения правил запуска двигателей в сильные холода. Кроме того, хотя Гитлер в приказном порядке пресек любое отступление и предотвратил всеобщее бегство, его стратегия привела к тому, что на люфтваффе лег чрезмерный груз новых задач. Это засвидетельствовал, в частности, генерал фон Типпельскирх, командир 30-й дивизии 2-го армейского корпуса, действовавшего южнее Ленинграда. Он вспоминал: «Самолеты люфтваффе использовались для снабжения гарнизонов занятых населенных пунктов и передовых позиций, отрезанных от основных сил в результате фланговых маневров русских. Второму корпусу ежедневно требовалось 200 тонн предметов снабжения, что делало необходимым использование 100 транспортных самолетов в день. […] В один из дней только для снабжения корпуса потребовались 359 самолетов». Так и было, причем лишь на одном участке фронта. А для снабжения шести дивизий, окруженных в районе поселка Демянск, потребовалось организовать воздушный мост, который действовал четыре месяца. В этот период люфтваффе осуществило 14000 боевых вылетов и перебросило 24 000 тонн продовольствия… Но по сути, авиационная поддержка всех изолированных участков немецкой обороны по всему фронту и непосредственное прикрытие войск на тысячах километров приводили к рассредоточению сил и усталости пилотов, что катастрофически сказалось в будущем: к весне 1942 года люфтваффе потеряло еще 285 самолетов Ю-52, то есть треть транспортной авиации, а также 268 бомбардировщиков и 194 истребителя! Но главное было не в этом: для того, чтобы продолжать выполнение боевых задач, немцам пришлось привлечь на фронт самолеты, которые использовались для тренировок. А это весьма негативно отразилось на подготовке молодых летчиков: зимой и весной летные училища выпускали на 30–40 процентов пилотов меньше, чем могли бы подготовить… «Люфтваффе, – писал генерал Герберт Рикхофф, – было заточенным инструментом, настоящим лезвием бритвы. Использование его в качестве ножа для резки хлеба могло быстро затупить этот инструмент, сделать его непригодным для использования».
Выпуск новых самолетов теперь находился в ведении Эрхарда Мильха, унаследовавшего вотчину незадачливого Удета. Мильх отчаянно боролся за увеличение темпов производства и выпуска новых боевых машин. Но ему приходилось сталкиваться с неразрешимыми проблемами: уже испытанные типы машин, такие как Хе-111, До-17, Ме-110 и Ме-109Ф, морально устарели, а шедшие им на смену новые типы самолетов еще требовали доработки. Прекрасный истребитель Ме-109Г был оснащен неудачным двигателем фирмы «Даймлер-Бенц», который перегревался. Самолет ФВ-190 тоже мог бы стать прекрасным истребителем, если бы его двигатель БМВ-801 не глох при сбросе скорости. Претерпевший множество доработок и заказанный в количестве 1000 штук еще до окончания летных испытаний, тяжелый истребитель Ме-210 разваливался на куски в полете и при посадке, и поэтому Мильх уже подумывал над тем, чтобы свернуть его производство, хотя 370 недостроенных машин уже заполнили все цеха фирмы «Мессершмитт», а конструктивные узлы для 800 других самолетов продолжали поступать в ангары близ Аусбурга… Оставался еще реактивный самолет Ме-262, современнейшая машина, которой турбореактивные двигатели «Юмо» позволяли летать быстрее любого существовавшего в то время истребителя[436], – но у него возникали проблемы при взлете и он редко приземлялся без поломок. Хотя все это не помешало Герингу сообщить фюреру о том, что в ближайшие три месяца 500 единиц чудесного оружия будут готовы к боевому применению!
Что касалось бомбардировщиков, тут положение было еще более сложным: Хе-177 со спаренными двигателями, который Удет упорно стремился сделать пикирующим бомбардировщиком, с 1939 года страдал неисправимыми дефектами оперения, а его двигатели ДБ-606 и ДБ-610 упорно воспламенялись в полете. После внесения 1300 доработок и потери сорока летчиков-испытателей на вооружение бомбардировочных эскадрилий поступили лишь три дюжины этих машин. Да и те представляли бльшую опасность для немецких экипажей, чем для противника! В случае с четырехмоторным бомбардировщиком Ю-288, который должен был стать становым хребтом немецкой стратегической авиации, все этих проблем не возникало: вследствие многочисленных переносов сроков выпуска и бесчисленных изменений в спецификации дальше производства опытной партии этих машин дело так и не пошло. Генерал-фельдмаршалу Мильху пришлось организовать производство крупной партии усовершенствованного бомбардировщика Ю-188, «чтобы внушить противнику, что это новый самолет». И ускорить работы по выпуску До-217 взамен До-17, который приходилось использовать на Восточном фронте без запасных частей, поскольку его производство было окончательно прекращено еще осенью 1940 года…
Но на этом проблемы Эрхарда Мильха отнюдь не заканчивались: ему также надо было учитывать позицию начальника Генерального штаба люфтваффе Ешоннека, который выступал за качество в ущерб количеству и уверял, что достаточно выпускать не более 360 истребителей в месяц! Мильху приходилось также считаться с распоряжением фюрера, который дал карт-бланш сухопутным войскам в плане распределения ресурсов, и убеждать вышестоящее начальство в том, что совместное англо-американское производство боевых самолетов намного превосходит мощности Германии, и вести беспощадную борьбу против бюрократов из ОКХ, старавшихся призвать в армию квалифицированных рабочих, чтобы восполнить потери личного состава, понесенные на фронте. Ему пришлось строжайше запретить выпуск автомобилей класса «люкс» и других шикарных машин для руководителей режима, а главное, переубедить Гитлера, намеревавшегося усилить ПВО для защиты национальной территории, а также желавшего наладить производств тяжелых бомбардировщиков. А он, Мильх, не верил в эффективность средств ПВО[437] и делал ставку на производство как можно большего числа истребителей, которые смогли бы защитить немецкую территорию. И считал, что стратегические бомбардировки превосходили возможности и задачи люфтваффе. Но для того чтобы убедить в этом фюрера, ему требовалась поддержка непосредственного начальника – рейхсмаршала, министра авиации, главнокомандующего люфтваффе и уполномоченного по четырехлетнему плану Германа Геринга…
А с этим дело обстояло плохо, потому что рейхсмаршал, понимая и принимая доводы статс-секретаря, физически не мог возразить своему идолу. И вопрос заключался вовсе не в том, прав был фюрер или ошибался. Если Гитлер хотел иметь тяжелые бомбардировщики и систему ПВО, это не подлежало обсуждению… Кроме того, в любом случае Геринг оставался выразителем воли своего владыки, вторя его предрассудкам, копируя его реакцию и все его поведение. Это подтвердил генерал Вальтер Шелленберг, начальник VI управления РСХА, занимавшегося внешней разведкой. В своих мемуарах он написал: «В начале 1942 года я принялся собирать материалы о производственных возможностях военной промышленности США. […] Оценку материалов производили лучшие специалисты. Особое внимание мы уделяли американским военно-воздушным силам и увеличению тоннажа судов. […] Через три месяца я представил готовый доклад Гейдриху. Во время чтения […] он в недоумении смотрел на цифры, которые отражали, по нашим прогнозам, производство стали в США: 85–90 миллионов тонн. […] Гейдрих ознакомил с этим докладом Гиммлера, а затем Геринга. Рейхсмаршал вскоре после этого вызвал Гейдриха и меня к себе на беседу. […] Геринг взглянул на меня свысока и отдал мне доклад со словами: “Все, что вы там написали, чепуха. Вам бы лучше провериться у психиатра”. […] Когда Геринг обсуждал доклад с Гитлером, тот сначала впал в раздражение, но потом, наверно под влиянием Геринга, стал относиться к докладу саркастически».
Так и было: Гитлер упорно отказывался верить неприятным сообщениям. Он хотел слышать только то, что совпадало с его идеями того времени. Геринг, несомненно, страдал тем же пороком: он бездумно повторял слова фюрера о том, что американцы способны производить только холодильники и лезвия для бритв. Рейхсмаршал готов был пойти еще дальше, чтобы угодить своему хозяину: именно поэтому он обвинил в трусости и предательстве генералов вермахта, которым в конце 1941 года пришлось отвести войска. А в ходе суда военного трибунала под его председательством, состоявшегося в феврале 1942 года и разбиравшего «дело Шпонека», генерала, который под угрозой окружения своей властью санкционировал отступление с Керченского полуострова 46-й дивизии из состава корпуса, которым командовал, – во время этого суда Геринг настоял на вынесении генералу смертного приговора. Гитлеру пришлось объявить о несогласии с чрезмерно усердным рейхсмаршалом и заменить смертную казнь шестью годами тюремного заключения!
Теперь становится понятно, почему генерал-фельдмаршал Мильх не мог рассчитывать на своего начальника в том, чтобы переубедить фюрера. Но он все равно продолжал гнуть свою линию, решив, что Геринг слишком обременен своими многочисленными обязанностями для того, чтобы вплотную интересоваться деятельностью подчиненного. Мильх все верно рассчитал, так как рейхсмаршал разрывался на части: как уполномоченный по четырехлетнему плану он отвечал одновременно за снабжение рейха стратегическим сырьем и за тяжелую промышленность, которая в условиях войны должна была выпускать все больше и больше продукции. И хотя сам производственными вопросами не занимался, он не мог не интересоваться ими вообще, потому что Гитлер у него требовал отчета о результатах. Так что Герингу приходилось изображать активную деятельность и делать вид, что он лично занимается планированием, производством, строительством, научными изысканиями, вооружением и всем остальным… «Именно тогда, – написал позже Альберт Шпеер[438], – я понял, что Геринг ничего не предпринимал для решения проблем. Когда же вмешивался в их решение, он всего лишь создавал всеобщий беспорядок, поскольку никогда не удосуживался понять суть вопроса, предпочитал принимать импульсивные решения под влиянием своего вдохновения».
Мы помним, что Геринг был также официально ответственен за использование экономического потенциала оккупированных восточных территорий, что являлось довольно серьезным делом. С одной стороны, прибалтийские страны, Белоруссию и Украину опустошила война, и там надо было восстановить шахты, заводы, фермы, подготовить к эксплуатации сельскохозяйственную и железнодорожную технику, прежде чем думать об освоении таких обширных территорий. С другой стороны, подчиненные Геринга должны были принимать в расчет неблагоприятные погодные условия, возраставшую враждебность голодного и угнетенного населения, иметь дело с партизанами, нападавшими на основные пути сообщения. А также сталкиваться с конкурирующим Министерством по делам восточных территорий Розенберга, с карательными отрядами Гиммлера, с рейхскомиссарами Бормана, с Министерством иностранных дел Риббентропа, с Министерством по делам вооружений, с управлением государственных железных дорог и с тыловыми службами вермахта! И все-таки Герингу удалось добиться высылки в Германию двух миллионов русских гражданских лиц и военнопленных для работы на шахтах и на военных заводах. Но в основном рейхсмаршал занимался составлением своевременных докладов фюреру с изложением причин столь малой отдачи от использования восточного потенциала…
Но и это было еще не все: фюрер, относившийся к своим дипломатам с еще меньшим доверием по сравнению с военными, посылал Геринга в Румынию для упрочения связей с Антонеску, и во Францию, чтобы рейхсмаршал отсоветовал Лавалю возвращаться во власть, и в Италию, чтобы уговорить Муссолини увеличить число итальянских войск, участвующих в войне против СССР. Галеаццо Чиано так описал в дневнике римское путешествие рейхсмаршала, сохранившего специфические методы ведения дипломатических переговоров:
«29 января 1942 года. Дуче вчера провел трехчасовую встречу с Герингом. […] Весьма удрученный развитием событий в России, тот обвинял во всем тех армейских генералов, которые были умеренными нацистами либо вовсе не состояли в партии. Он полагал, что трудности продлятся всю зиму, но при всем этом не сомневался, что Россия падет в 1942 году и что Англии придется сложить оружие в 1943 году…
2 февраля. Обед с Герингом у Каваллеро[439]. Как и всегда, Геринг вел себя заносчиво и высокомерно. И не сказал ничего, что можно было бы взять на заметку. Единственное, что действительно огорчало, так это подобострастное отношение к нему наших военачальников. Следуя примеру своего начальника, законченного клоуна Каваллеро, который готов был отдавать честь унитазу, если это могло принести ему пользу, наши главнокомандующие тремя видами вооруженных сил сегодня вели себя по отношению к этому немцу так, словно он – их начальник. Они самым глупейшим образом благоговели перед ним. Я прекрасно знал, что все это не имело смысла, но мне пришлось проглотить много желчи, больше желчи, чем пищи.
4 февраля. Геринг уехал из Рима. Мы с ним пообедали в “Эксельсиоре”, и в ходе всего обеда он большей частью говорил о своих драгоценностях. Действительно, на его пальцах были надеты перстни редкой красоты. Он сказал, что купил их в Голландии по низким ценам – относительно низким, – после того, как эти драгоценности были реквизированы. Мне рассказывали, что он игрался со своими драгоценностями, как малое дитя с шариками. В течение всего обеда он был напряжен. И тогда его адъютанты принесли ему вазу, наполненную бриллиантами. Он высыпал их на стол, пересчитал, разложил по размерам, потом перемешал и стал довольным. Один офицер в довольно высоком звании сказал про него вчера вечером: “Он любит красивые предметы и войну”. А ведь то и другое дорого стоит. На вокзале он появился в длинной собольей шубе, что делало его похожим на шофера времен 1906 года или на кокетку из “Оперы”. Если бы кто-нибудь из нас оделся подобным образом, нас бы засмеяли. Но в Германии Геринга таким принимали и, возможно, даже любили, поскольку в нем еще оставалась капля человечности».
Человечность в Германе Геринге? Несомненно, только ее следы… За два месяца до обеда в отеле «Эксельсиор» тот же Чиано записал в дневнике: «Геринг произвел незабываемое впечатление, когда заговорил о русских, которые в каком-то концентрационном лагере поедали друг друга и даже умудрились съесть немецкого часового. Он говорил об этом с полнейшим безразличием». Конечно, Геринг несколько раз спасал от лап громил Гиммлера техников и рабочих еврейской национальности, доставленных из оккупированных восточных земель, – но только для того, чтобы сохранить рабочую силу для концерна «Герман Геринг». Верно и то, что рейхсмаршал не без риска для себя защищал от преследований гестапо некоторых актеров и режиссеров евреев, с которыми поддерживала дружеские отношения его жена; он также вступился за директора театра Груенгенса, которого эсэсовцы преследовали по статье 175[440], и спас его, взяв на службу в люфтваффе. Но что касается всех других жертв нацизма, Герман Геринг подчинялся жестоким указам фюрера. Да и потом, разве ему было неинтересно посетить концлагерь в Ораниенбурге, всего в 40 километрах от Каринхалла? Как тут не вспомнить диагноз шведского врача из психбольницы в Лангбро, где Геринг лечился семнадцать лет назад: «Сентиментален по отношению к родным, но совершенно бесчувственен к остальным»…
Спустя четыре дня после возвращения из Рима произошел эпизод, последствия которого рейхсмаршал и предположить не мог. Вечером 7 февраля 1942 года Гитлер принял в своей ставке под Растенбургом инженера Фрица Тодта, министра вооружения и боеприпасов и «генерального уполномоченного по делам германского строительства». Разговор продлился до поздней ночи, а утром следующего дня Тодт погиб в авиационной катастрофе: «Хейнкель-111», направлявшийся в Берлин, разрушился через некоторое время после взлета, все пассажиры погибли. Придворный архитектор фюрера Альберт Шпеер, находившийся в то утро в «Волчьем логове» и едва не оказавшийся среди пассажиров злосчастного самолета, рассказал о том, что случилось потом. Он вспоминал: «Примерно в час дня меня пригласили к Гитлеру. […] Стоя, со всей серьезностью и в соответствии с протоколом, он принял мои соболезнования, коротко ответил на них, а затем без обиняков произнес: “Господин Шпеер, я назначаю вас преемником министра Тодта во всех его должностях”. Я опешил. Но он уже протянул мне руку для прощального рукопожатия. Я решил, что он неточно выразился, и ответил, что приложу все возможные усилия, чтобы заменить доктора Тодта в его обязанностях по строительству. “Нет, во всех его должностях, включая вооружение”, – уточнил Гитлер. “Но ведь я ничего не понимаю…” – начал я. “Я верю, что вы справитесь, – перебил меня Гитлер. – К тому же у меня нет никого другого! Немедленно свяжитесь с министерством и принимайтесь за дело!” […] Когда я направился к двери, в кабинет вошел Шауб[441]. Он доложил: “Прибыл господин рейхсмаршал. Он желает срочно с вами переговорить, мой фюрер. Но вы его не вызывали”. Гитлер поморщился и с раздражением произнес: “Пригласите его”. Затем, обращаясь ко мне, добавил: “Задержитесь”. В кабинет энергично вошел Геринг. Произнеся несколько слов соболезнования, он с живостью сказал: “Лучше всего, если я возьму на себя функции доктора Тодта в рамках четырехлетнего плана. Это позволит избежать сложностей и проблем, которые возникали из-за его вмешательства”. Геринг, по-видимому, приехал на личном поезде из своего охотничьего имения в Роминтене, удаленного примерно на 100 километров от ставки Гитлера. Учитывая, что катастрофа произошла в 9 часов 30 минут утра, он, вероятно, сильно спешил. Но Гитлер, ни словом не откликнувшись на инициативу Геринга, ответил: “Я уже назначил преемника Тодта. Господин рейхсминистр Шпеер с этой минуты принял на себя все функции доктора Тодта”. Тон его был столь категоричным, что исключал всякие возражения. Геринг казался испуганным и озадаченным одновременно. […] Было очевидно, что Геринг попытался взять нахрапом Гитлера, и у меня уже тогда сложилось впечатление, что Гитлер ожидал подобного маневра и потому так быстро провел мое назначение».
Это действительно кажется вполне вероятным. Считал ли фюрер, что его верный паладин и без того имеет достаточно полномочий, или же серьезно сомневался в способности Геринга исполнять еще одну должность? Возможно, верно то и другое одновременно. Но все-таки, было ли разумным назначить на пост министра вооружения и боеприпасов тридцатипятилетнего архитектора, не имевшего ни малейшего военного опыта? Во всяком случае, это весьма показательно: разве до этого Гитлер не назначил торговца вином на должность министра иностранных дел и не сделал капитана авиации ответственным за выполнение четырехлетнего плана. Не он ли поставил «философа» расизма на пост министра по делам оккупированных восточных территорий, сделал агронома главой политической полиции, а журналиста-алкоголика – министром экономики? Получается, что при выборе кандидата на ответственную должность в Третьем рейхе главным критерием оказывался дилетантизм…
Однако при этом одни дилетанты были более способными, чем другие, и Альберт Шпеер относился к числу таких людей. Обладая острым умом и недюжинными организаторскими способностями, полагаясь на поддержку Гитлера и сотрудничая с Мильхом, пользуясь кичливостью Геринга и взаимной враждой партийных бонз, новый министр вооружения и боеприпасов очень быстро начал творить чудеса. Он привлек промышленников к управлению своим министерством, создал комитет по распределению сырьевых ресурсов, в четыре раза увеличил производство вооружения, добился назначения статс-секретарем министерства человека, способного решать трудные проблемы, связанные с загруженностью железных дорог, и организовал Совет рейха по научным исследованиям. Проявив большую тактическую ловкость, он подчинил новые структуры – как и свое министерство – ответственному за выполнение четырехлетнего плана Герману Герингу, считая, что рейхсмаршал жаждет новых должностей в той же степени, в какой не желает выполнять подразумеваемые ими обязанности.
Были, разумеется, и неудачи: Шпееру, как и Герингу, не удалось взять в свои руки распределение рабочей силы[442], использование дорогостоящих сырьевых ресурсов для строительства шикарных особняков гаулейтеров продолжилось вплоть до окончания войны. Он ничего не смог поделать со стойкими предрассудками фюрера в вопросах промышленного производства, экономики, политики и ведения войны. Но факт остается фактом: производство вооружений взяли под контроль ответственные и знающие профессионалы, что пошло на пользу вермахту вообще и люфтваффе в частности…
Тем временем Герингу по-прежнему удавалось создавать видимость активности, однако фюрер был хорошо обо всем осведомлен и знал, что его рейхсмаршал лишь эпизодически интересуется ходом войны. «Геринг, – отмечал генерал Шелленберг, – казалось, практически полностью потерял интерес к крупным военным событиям. Многие списывали это на усилившуюся наркотическую зависимость, а другие видели в этом результат крепнувшего и становившегося все более извращенным желания наслаждаться жизнью в абсолютной роскоши». Действительно, Геринг редко наведывался в «Волчье логово» под Растенбургом: ему претили сырой воздух, угнетающая обстановка и весьма посредственное питание. Верный Боденшац замещал его в ставке Гитлера весной 1942 года, поскольку Геринг предпочитал перемещаться между Каринхаллом, Роминтеном, Оберзальцбергом, Фельденштейном, Маутерндорфом и, естественно, Парижем, куда его неудержимо влекли изысканная кухня и возможность купить произведения искусства по низким ценам. Но как ни стремился Герман Геринг удалиться от фронта, тем не менее фронт приближался к Герману Герингу. Дело в том, что Королевские ВВС постоянно наращивали мощь бомбовых ударов, осуществляя налеты на Франкфурт, Эссен, Нюрнберг, Любек и Росток. Однако то, что случилось в ночь с 30 на 31 мая 1942 года, оказалось из ряда вон выходящим событием: 1046 британских бомбардировщиков сбросили 1455 тонн[443] бомб на Кёльн, нанеся городу серьезные разрушения…
«Случилось так, – вспоминал рейхсминистр Шпеер, – что на следующее утро [после налета] нас с Мильхом вызвали к Герингу, который в тот момент пребывал не в Каринхалле, а в замке Фельденштейн во Франконской Швейцарии. Мы застали рейхсмаршала в дурном настроении: он не хотел признать достоверность докладов о бомбардировке. “Столько бомб просто невозможно сбросить за одну ночь, – с раздражением говорил он своему адъютанту. – Свяжите меня с гауляйтером Кёльна!” Мы стали свидетелями глупейшего телефонного разговора. “Доклад вашего полицай-президента – гнусная ложь!” Гауляйтер, по-видимому, возразил ему. “А я говорю вам как рейхсмаршал, что сообщенные цифры немыслимо высоки. Как мы можем докладывать такие глупости нашему фюреру?” На другом конце провода гауляйтер, видимо, стоял на своем. “Каким образом вы подсчитали "зажигалки"? Все ваши цифры – это только оценка. Повторяю вам еще раз, что они завышены во много раз. Это полная чушь! Немедленно скорректируйте ваши цифры в донесении фюреру. Или вы осмеливаетесь утверждать, что я вру?! Я уже отправил фюреру свое донесение, и там указаны настоящие цифры. И они окончательные!”»
Но это было невозможно сделать… В это самое время в ставку Гитлера в Растенбурге пришли самые свежие сведения о военной обстановке. После докладов офицеров флота и сухопутных сил Гитлер повернулся к Ешоннеку: «А что люфтваффе?» Молодой начальник Генерального штаба после небольшой заминки собрал свои бумаги и произнес: «Кёльн, мой фюрер… Королевские ВВС бомбили Кёльн… Налет оказался довольно мощным». Гитлер проговорил ледяным голосом: «Что вы имеете в виду под словом “мощный”?» Ешоннек ответил: «По нашим данным, двумстам вражеским самолетам удалось преодолеть нашу оборону. И нанести значительный ущерб… Мы ждем, когда поступят уточненные данные». Гитлер начал повышать голос: «Вы все еще ждете, когда поступят официальные данные… И штаб люфтваффе считает, что вражеских самолетов было всего двести!» А затем закричал: «Вероятно, люфтваффе сегодня ночью спало! Но я не спал! Я бодрствую, когда один из моих городов охвачен огнем!» Крик перерос в вопль: «И я благодарю всевышнего за то, что могу рассчитывать на моего гауляйтера, когда мое люфтваффе меня обманывает! Вы знаете, что именно сказал мне гауляйтер Грохе?.. Слушайте – слушайте внимательно! В НАЛЕТЕ ПРИНЯЛИ УЧАСТИЕ ТЫСЯЧА АНГЛИЙСКИХ САМОЛЕТОВ ИЛИ ДАЖЕ БОЛЬШЕ! Слышите?! ТЫСЯЧА САМОЛЕТОВ, А ТО И БОЛЬШЕ!» Задохнувшись от крика, Гитлер понизил голос и еще более угрожающим голосом проговорил: «Естественно, господина Геринга тут нет… Естественно…»
Боденшац выскользнул из комнаты и, позвонив Герингу по личной телефонной линии фюрера, сказал: «Шеф, вам следует приехать… Дела наши плохи!» Этого оказалось достаточно, чтобы Геринг немедленно отправился в путь. Дорога от Фельденштейна до Растенбурга была долгой, а прием оказался ужасным. «На то, что произошло потом, было грустно смотреть, – вспоминал генерал Боденшац. – Когда вошел, Геринг сразу же протянул руку Гитлеру, но тот ее не пожал. В присутствии подчиненных он оказал рейхсмаршалу весьма холодный прием. Заикающийся, растерянный, Геринг выглядел потерянным в ставке фюрера, где у него и без того было мало друзей. Его любимчик Ешоннек даже не посмел смотреть ему в глаза».
Естественно, если бы фюрер согласился его выслушать, Герман Геринг смог бы объяснить, что люфтваффе изначально создавалось для устрашения, как простое оружие психологического воздействия, и для поддержки сухопутных войск, хотя и не оказалось полностью готово к этой задаче. Но никто и предположить не мог, что ему придется защищать территорию рейха от массированных налетов бомбардировщиков, тем более ночных. Рейхсмаршал мог бы осмелиться добавить, что самолеты Королевских ВВС можно было бы перехватывать до их вторжения в воздушное пространство Германии, если бы злосчастная война против Советского Союза не вынудила оставить лишь непрочный заслон истребительной авиации на берегу Ла-Манша… Наконец, он мог бы сказать, что самолетостроение союзников уже значительно превзошло по качеству и по количеству авиастроительную промышленность Германии, однако этот аргумент стал бы ужасным обвинением против виновника такой ситуации… Но, по большому счету, какое это имело значение? Гитлеру непременно и постоянно требовался кто-нибудь, кому можно было устроить разнос за собственную ошибку, и рейхсмаршал стал козлом отпущения. Но фюрер очень серьезно относился к своим высказываниям, и поэтому он надолго затаил определенную обиду на Геринга. Адъютант Гитлера фон Белов, вернувшись из Ливии спустя три дня после этого, записал в своем дневнике: «После того как я […] сообщил ему [Гитлеру] о ситуации в Северной Африке, он весьма резко выразился по поводу налета британской авиации на Кёльн. […] Я впервые услышал, как он критикует действия Геринга. Фюрер уже не доверял Герингу полностью и упрекал рейхсмаршала за то, что сам вынужден, помимо всего прочего, заботиться об организации противовоздушной обороны на территории рейха».
Однако, вследствие гипертрофированного самомнения, Гитлер оценивал стратегическую обстановку оптимистически. Конечно, всю зиму советские войска беспокоили позиции вермахта, но, желая наступать одновременно по всем направлениям, они не смогли прорвать фронт ни на одном участке. И поэтому фюрер посчитал, что его приказ «держаться до последнего», чтобы сохранять позиции, был правильным. Тот факт, что этим он практически обескровил свою транспортную авиацию и очень ослабил армию, явно представлялся ему несущественным… И потом, следует признать, что на всех других фронтах той весной события, по большому счету, складывались в пользу стран Оси. На Мальте, в Ливии, Малайзии, Бирме, Северной Атлантике и в южной части Тихого океана британцы и их союзники либо держали оборону, либо беспорядочно отступали[444]. Роммель стоял у границ Египта, а японцы приближались к Индии, так что можно было питать любые надежды. Оставалось лишь нанести последний удар.
Именно это фюрер и решил осуществить. Уже 6 апреля он утвердил директиву № 41 – план второго «молниеносного похода против Советского Союза» (операция «Блау»). Согласно этому плану, учитывавшему прошлогоднюю неудачу под Москвой, немцы предполагали нанести удар со стороны Курска и Харькова в направлении Воронежа, а затем направить все силы на юг и на юго-восток, чтобы разгромить советские войска между реками Дон и Донец. Это позволило бы им создать вдоль всего Дона мощную линию обороны от Ростова до Воронежа, включая Сталинград. Организовав надежное прикрытие с севера, вермахт мог бы вновь попытаться захватить Кавказ и нефтяные месторождения Грозного, Майкопа и Баку…
Этот детально разработанный план имел три слабых места: с одной стороны, в нем появились новые задачи, в частности захват Южного Крыма и продолжение наступления на Ленинград с севера (операция «Северное сияние»). С другой стороны, потеряв 1,3 миллиона солдат с начала операции «Барбаросса», ОКВ считало, что в то время вермахту недоставало 620 000 человек на всей протяженности фронта. А ведь для того, чтобы захватить огромные территории от Азовского моря до Каспийского моря и от Волги до турецкой границы и закрепиться на них, надо было иметь достаточно сил. Наконец, материальное обеспечение операции оставляло желать лучшего: на Южном фронте имелось всего 1300 боеспособных танков, а горючего для них явно не хватало. К тому же большая часть пехоты все еще передвигалась пешком, а артиллерия использовала в основном конскую тягу. И потом, 4-й воздушный флот, который к тому времени возглавил генерал Вольфрам фон Рихтхофен, мог задействовать в бою всего 260 бомбардировщиков, 180 истребителей, 140 самолетов «Штука», 200 самолетов-разведчиков и 250 транспортников Ю-52. Это было намного больше того, что имели в своем составе группы армий «Центр» и «Север». Но явно меньше того, что было необходимо для обеспечения авиационной поддержки такой масштабной наступательной операции[445]. Геринг, Ешоннек и Мильх на стадии планирования отдавали себе отчет в этом, но ничто не указывает на то, что они поделились своими опасениями с верховным главнокомандующим вермахта. Потому что оспаривать «вдохновенные» решения фюрера было весьма опасным занятием…
Как бы там ни было, скептикам пришлось держать язык за зубами, потому что с мая по июль 1942 года один за другим последовали несколько успехов. В середине мая предпринявшие контрнаступление войска маршала Тимошенко были взяты южнее Харькова в клещи 1-й танковой армией фон Клейста и 6-й армией Паулюса. В ходе боев немцы разгромили 27 советских дивизий, взяли в плен 240 000 советских солдат и офицеров, а люфтваффе сбило около 500 русских самолетов и уничтожило 100 танков. Действовавшая в Крыму 11-я армия генерала фон Манштейна при мощной поддержке авиации[446] заняла Керченский полуостров и взяла в начале июля город-крепость Севастополь, ожесточенно сопротивлявшийся в течение девяти месяцев. Она захватила большое количество техники и 260 000 пленных. В то же самое время 2-я и 4-я танковые армии захватили Воронеж, а 17-я армия и 1-я танковая армия устремились на юг к Ростову, встречая очень слабое сопротивление противника. Наконец, согласно плану операции, 6-я армия двинулась на юго-восток вдоль Дона в направлении Сталинграда. Армия Паулюса тоже не встретила организованного сопротивления: советские дивизии отошли на восток, стараясь избежать окружения.
Для Гитлера, продолжавшего принимать собственные желания за действительность, происходящее означало лишь одно: Красная армия, будучи обескровлена и лишена стратегических резервов, находится на грани поражения. Переместив свою ставку на Украину, под Винницу, чтобы быть ближе к фронту, он руководил кампанией, контролируя мельчайшие ее детали. В небольшом лесу около шоссе на Житомир, близ деревни Стрижавка, был сооружен прекрасно замаскированный лагерь, состоявший из бревенчатых бараков и железобетонных бункеров, и именно туда рейхсмаршал Геринг прибыл 20 июля, желая разделить лавры победителя со своим фюрером и показаться на фронте. Точнее, в 800 километрах от фронта, то есть на довольно безопасном расстоянии. Люфтваффе тем временем оборудовало ему ставку в деревне Калиновка[447], затратив на это «всего» 2 миллиона марок, и Геринг пробыл там целых восемь дней, большую часть времени посвятив любованию пейзажем, стрельбой по голубям и посещениям Винницкого театра, который его весьма заинтересовал…
Но фюрер прибыл на Украину вовсе не в качестве туриста: 23 июля 1942 года он издал директиву № 45, приказав вести наступление в направлении Сталинграда и захватить Кавказ одновременно, то есть снова резко изменил стратегию. Это, естественно, предполагало дробление сил: вермахту предстояло сражаться одновременно на двух фронтах, разделенных более чем 700 километрами степей, лесов и гор! Однако немецкой армии опять удалось совершить чудеса: группа армий «А» под командованием фельдмаршала Листа при мощной поддержке 108 бомбардировщиков 4-го воздушного корпуса вырвалась на равнины Северного Кавказа и форсировала реку Кубань, двигаясь в направлении Майкопа. Восьмого августа командующий группой армий «Б» фельдмаршал фон Вейхс бросил вперед 6-ю армию генерала Паулюса. Двигаясь форсированным маршем в междуречье Дона и Чира[448], эта армия смогла окружить и уничтожить две советские армии в районе Калача всего в 70 километрах от Сталинграда. На обоих фронтах советская авиация почти себя не проявила.
Гитлер, придя в восторг, уже утверждал, что «с Россией покончено». Девятнадцатого августа он сказал Геббельсу, что в ближайшие двое суток должен начаться решающий штурм Сталинграда и что город будет взят за восемь дней, после чего его сровняют с землей[449]. И прибавил, что намерен захватить на Кавказе нефтяные источники Майкопа, Грозного и Баку в течение лета, чтобы обеспечить Германию нефтью и лишить СССР топлива. А затем он предполагал «вторгнуться на Ближний Восток, занять Малую Азию, оккупировать Ирак, Иран и Палестину и лишить Англию источников нефти». По всей видимости, фюрера по-прежнему не смущали проблемы времени, удаленности и материального обеспечения…
Но немецкие генералы сознавали все сложности, и уже наступление в направлении Сталинграда 6-й армии выявило настораживающие слабости стратегии: по мере продвижения армии Паулюса к Сталинграду чрезмерно растягивались вдоль Дона линии снабжения, так что немцам пришлось задействовать для их прикрытия венгерские и итальянские дивизии, которые не имели опыта боев и были плохо оснащены. К тому же Гитлер приказал снять 4-ю танковую армию генерала Гота со сталинградского направления и направить на юг вдоль реки Донец для того, чтобы поддержать продвижение на Ростов 1-й танковой армии Клейста, которая вовсе не нуждалась в таком усилении. В конце июля, когда этот факт стал очевиден, дошедшая уже до Цимлянска 4-я танковая армия получила приказ вновь двинуться в северо-восточном направлении, захватить Котельниково, форсировать реку Аксай и атаковать Сталинград с юга[450]. Танкам Гота пришлось дополнительно сделать большой крюк протяженностью 350 километров, и этот марш отнял три недели, привел к предельному износу техники и позволил советским войскам перегруппироваться на подступах к Волге и значительно замедлить продвижение 6-й армии. Действительно, уже 15 августа армия Паулюса встретила заметно усилившееся сопротивление северо-западнее Сталинграда, которое теперь поддерживали самолеты «Петляков», штурмовики и истребители Як-1 и ЛаГГ-3 из состава советской 8-й воздушной армии.
Эти стратегические метания Гитлера сказались и на продвижении на Кавказ группы армий «А» фельдмаршала Листа. Так, изначально предполагалось, что после завоевания Крыма 11-я армия генерал-фельдмаршала фон Манштейна переправится через Керченский пролив, захватит Кубань и поможет группе армий «А», захватив северо-западное побережье Черного моря вокруг Новороссийска, а также Краснодар. Но Гитлер отменил переброску армии Манштейна из Крыма на Кубань: он отправил ее за 2000 километров на север для решающего штурма Ленинграда! Однако, даже лишившись этой поддержки, 17-я армия и 1-я танковая армия группы армий «А» все-таки сумели с 5 по 9 августа овладеть Ставрополем, Армавиром и Майкопом.
Но там их ждали неприятные сюрпризы: во-первых, перед отходом русские залили цементом нефтяные скважины и подожгли нефтеперерабатывающие заводы Майкопа, не дав, таким образом, возможности частям вермахта получить ни одного литра горючего дополнительно. Во-вторых, приказы о наступлении, поступившие в группу армий «А», привели к новому разделению сил, поскольку Гитлер поставил задачи, которые следовало выполнить на Кавказе в одно и то же время, а именно: захватить все западное побережье Черного моря от Туапсе до Батуми, чтобы лишить баз советский Черноморский флот, а также перейти через Кавказские горы и захватить Тбилиси в центре и Грозный на востоке, а затем взять Баку на побережье Каспийского моря. Другими словами, вермахт должен был наступать своеобразным трезубцем – на юго-запад фронтом в 500 километров и на юго-восток фронтом в 850 километров. Но танковые дивизии, пехота и артиллерия не могли полететь, как птицы, чтобы преодолеть горы Кавказа. Продовольствие, боеприпасы, запасные части и горючее, необходимые для обеспечения действий двадцати пяти дивизий, надо было доставлять по железной дороге до Ростова, а затем переправлять в Ставрополь или в Элисту по степям на верблюдах или по горам на мулах до Пятигорска и Моздока! Именно оттуда должно было начаться наступление на Грозный и на Баку. Но именно в это время сопротивление советских войск вдоль побережья и на берегах Терека значительно усилилось. Естественно, группа армий «А», измотанная двумя месяцами напряженных боев, очень нуждалась в обеспечении с воздуха и в том, чтобы люфтваффе бомбило пути сообщения противника. Но во второй половине августа фельдмаршал Лист внезапно обнаружил, что приданные ему самолеты поддержки и силы ПВО начали перемещаться на север, к западному изгибу Волги…
Карта 14
Наступательные действия вермахта, лето 1942 г.
Действительно, 19 августа 1942 года началось первое серьезное наступление на Сталинград 6-й армии вместе с присоединившейся наконец к ней 4-й танковой армией Гота. Уже 22 августа немцы взломали линию обороны советских войск, проходившую по окраинам города, а танковый корпус вермахта на следующий день даже вышел на берег Волги. Целью наступления было оттеснение защитников Сталинграда на восток за реку, но русские оказали такое упорное сопротивление, что продвижение немцев остановилось и Паулюсу пришлось затребовать помощь авиации.
Налеты, начатые люфтваффе в ночь с 23 на 24 августа 1942 года, не преследовали никаких тактических целей. Немцы явно стремились повторить то, что они уже проделали с Варшавой, Роттердамом и Белградом. По числу задействованных самолетов и по количеству сброшенных на город бомб это оказалась самая массированная бомбардировка с начала операции «Барбаросса»[451]. После нескольких дней непрерывной бомбежки все деревянные дома пригородов Сталинграда полностью выгорели, современные здания в центре города превратились в груды развалин, а крупные военные заводы на берегу Волги представляли собой лишь нагромождения искореженного металла. Сбив за семь дней боев 208 советских самолетов, истребители «Мессершмитт-109Г» и «Фокке-Вульф 190», оснащенные наконец надежными моторами, завоевали господство в воздухе[452]. Но советская пехота продолжала цепляться за каждый пятачок земли, и оказалось, что разрушенный город взять намного сложнее, чем нетронутый бомбами. Немецкая пехота не обладала опытом действий в городских условиях, а танки, созданные для быстрого маневра на огромных просторах, быстро выходили из строя, продвигаясь по загроможденным руинами улицам…
Адольф Гитлер должен был это прекрасно осознавать, ведь он еще год назад в разговоре с майором Энгелем заметил: «Использование танков на улицах городов противоречит здравому смыслу». Но нам известно уже, что фюрер имел обыкновение забывать о своих решениях: разве не он обещал в 1938 году, что начнет войну не раньше 1943 года? Не он ли написал в своей книге «Майн Кампф», что ни в коем случае не следует вести войну на два фронта? Однако Сталинград, на тот момент, по крайней мере, стал его манией: город носил имя Сталина, занимал стратегически важное положение на Волге между Саратовом и Астраханью, двумя городами, которые Гитлер рассчитывал захватить позднее. И поэтому фюрер потребовал продолжать продвижение к центру Сталинграда и приказал фон Вейхсу «полностью очистить от русских правый берег Волги». Правда, он неудачно выбрал место для своей ставки: в «Вервольфе» под Винницей было очень жарко днем и довольно прохладно ночью, там стояла большая влажность и постоянно донимали комары. И все это наверняка повлияло на поведение фюрера, у которого все чаще случались приступы гнева и который все больше склонялся к принятию радикальных мер. Так, 24 августа он в присутствии всего Генштаба сухопутных сил накричал на генерал-полковника Гальдера за то, что тот порекомендовал отвести назад 9-ю армию ввиду контрнаступления советских войск под Ржевом. Девятого сентября уволил в отставку генерал-фельдмаршала Листа, обвинив его в недостаточно энергичных атаках Грозного и Туапсе, – и сам принял командование группой армий «А»![453] А 24 сентября Гитлер отстранил-таки от должности начальника Генерального штаба сухопутных войск Гальдера и назначил на его место Курта Цейцлера, более сговорчивого генерала.
И все же многие генералы уговаривали Гитлера умерить амбиции и сократить линию фронта на Дону и на Северном Кавказе. Но они постоянно натыкались на стену непонимания. Разведывательные службы армии и СС сообщали о концентрации советских войск за Волгой и в Приуралье, но Гитлер продолжал отбрасывать в сторону сведения, не укладывавшиеся в его замыслы. В этом его поддерживал рейхсмаршал, который в конце августа сообщил фюреру именно то, что тот хотел услышать: «О крупных вражеских силах там не может быть и речи. Авиация летала на разведку к северу и на всем обозримом пространстве обнаружила только один отряд врага»[454]. Впрочем, в то время Геринг служил Гитлеру фоном для того, чтобы тот смог произвести большее впечатление на генералов, как это подметил министр Альберт Шпеер, внимательно наблюдавший за их уловками: «По прибытии в ставку фюрера Геринг обычно уединялся на некоторое время в своем кабинете, а в это время Боденшац, его связной генерал при Гитлере, покидал зал совещаний, чтобы, как мы предполагали, проинформировать Геринга насчет спорных вопросов. Спустя четверть часа Геринг входил в зал, где проходило совещание, и с ходу поддерживал именно ту точку зрения, какую Гитлер отстаивал в спорах с генералами. Гитлер обводил присутствующих довольным взглядом: “Видите, рейхсмаршал придерживается такого же мнения, как и я”». Эта уловка действовала очень эффективно, по крайней мере поначалу.
Беспрестанные критические высказывания Геринга в адрес армейских генералов, которых он обвинял в слабости и пораженчестве, естественно, весьма болезненно воспринимались в ОКВ и ОКХ, и те вскоре перешли в контратаку. С подачи Йодля и Кейтеля в штабах стали поговаривать о том, что в люфтваффе числится слишком много служащих, в то время как на Восточном фронте ощущается острая нехватка солдат. Этот аргумент был неоспоримым, и уже в сентябре 1942 года Гитлер приказал Герингу передать 200 000 человек из люфтваффе в сухопутные войска. Но для рейхсмаршала это означало бы потерять престиж, чего он никак не мог допустить. Поэтому он схитрил, пообещав Гитлеру сформировать двадцать «полевых дивизий люфтваффе». Фюрер, для которого не было разницы между дивизиями, удовлетворился этим обещанием, даже не подумав о последствиях: люди из авиации, если бы их включили в состав боевых частей, несомненно, могли бы стать хорошими солдатами. Но войдя в состав совершенно новых дивизий, не получив должной подготовки, не ощущая плеча опытных, закаленных в боях товарищей по оружию и не имея опытных полевых офицеров в числе командиров, они не представляли собой никакой ценности в военном плане…
Как и многие другие генералы, Паулюс, вызванный в ставку под Винницей, получил нагоняй от фюрера. Вернувшись 13 сентября в Сталинград, он начал «решительное» наступление с целью подавить сопротивление советских войск на западном берегу Волги. Шестая армия имела подавляющее численное превосходство над защитниками города: в наступлении принимали участие одиннадцать дивизий, в том числе три танковых. Ее наступление поддерживали с юга передовые дивизии 4-й танковой армии Гота, а также бомбардировщики и пикирующие бомбардировщики «Штука» из состава 4-го воздушного флота. Немцам противостояли всего семь стрелковых дивизий неполного состава и две уже довольно потрепанные танковые бригады, которыми командовали генералы Чуйков и Еременко. Русские были прижаты к Волге, так что исход сражения ни у кого в «Вервольфе» не вызывал сомнений, но при этом по крайней мере три фактора были против вермахта. Во-первых, немцы избрали тактику асфальтового катка: они последовательно уничтожали квартал за кварталом, настойчиво стремясь продвинуться на восток и выйти на берег Волги в разных местах. Во-вторых, вермахт недооценил оборонительные возможности советских солдат, которые упорно удерживали центр города, заминировав все подступы к Волге, превратив каждый разрушенный дом в крепость и сконцентрировав мощный артиллерийский кулак на берегах реки. И в-третьих, армия Паулюса плохо взаимодействовала с люфтваффе, которое упорно продолжало бомбить развалины, стараясь помочь пехоте, вместо того чтобы наносить удары по советским пушкам, сосредоточенным на обоих берегах Волги, и по плавучим средствам, которые постоянно переправлялись через реку, подвозя подкрепления.
Некоторые генералы прекрасно все это понимали, но люфтваффе Геринга яростно отстаивало свою независимость, и не могло быть и речи о том, чтобы оно подчинялось «чужим» приказам. Начальник Генерального штаба немецкой авиации генерал Ешоннек мог бы, конечно, отдать соответствующий приказ командующему 4-м воздушным флотом, но только после того, как проинформировал бы об этом Геринга. А рейхсмаршал, желавший прежде всего угодить Гитлеру, считал, что лишь две задачи могут быть поставлены авиации: тактическая поддержка сухопутных войск и массированные бомбардировки городов с целью подавления воли противника к сопротивлению. И поэтому ничто не менялось, а бои постепенно затихали: к середине октября немцам удалось захватить три четверти Сталинграда и окружить с трех сторон его защитников на узкой полоске берега Волги. Но при этом им так и не удалось выбить русских солдат из развалин трех крупных военных заводов и элеватора из-за плотного огня советской артиллерии и постоянных атак отрядов пехоты, которые просачивались в немецкие тылы. А тем временем в Генеральный штаб люфтваффе начали поступать тревожные донесения: разведка ОКХ засекла передвижения войск противника в районе города Серафимович в 160 километрах к северо-западу от Сталинграда. Рейхскомиссары в свою очередь сообщали о возросшей активности партизанских отрядов на путях снабжения вермахта. Штаб беспокоила уязвимость протянувшегося вдоль Дона северного фланга группы армий «Б», который прикрывали плохо оснащенные венгерские, итальянские и румынские части. Генерал Цейцлер спросил у Гитлера, не следовало ли прекратить уличные бои в Сталинграде и высвободить войска для прикрытия путей снабжения группы армий «А», попавшей в трудное положение на Кавказе. А разведывательные эскадрильи люфтваффе, сообщившие о крупном скоплении советских войск севернее излучины Дона[455], сделали даже фотоснимки тысяч самолетов, стоящих на аэродромах позади линии фронта. Однако генерал Йозеф (Беппо) Шмидт, начальник ведавшего разведкой 5-го отдела Генштаба люфтваффе, поспешил принизить важность собранных разведданных…
И все потому, что ему были известны слабости Германа Геринга, который, следуя примеру своего властелина, продолжал игнорировать неблагоприятные сообщения. Впрочем, рейхсмаршала по-прежнему мало беспокоил ход боевых действий на Восточном фронте. В конце концов, у него ведь были более важные дела – например, вопросы снабжения сырьем промышленности, которым уполномоченный по выполнению четырехлетнего плана рейхскомиссар Геринг уделял время в ходе редких посещений Берлина. Главной же его заботой оставался Каринхалл: поездкам туда он посвящал львиную долю своего рабочего времени в связи с новыми планами расширения имения, его меблировкой, украшением и накапливанием произведений искусства – однако его уже начала беспокоить безопасность. Еще в начале войны Геринг распорядился соорудить второй подземный бункер «для личных нужд» площадью 60 квадратных метров под западным фасадом поперечного корпуса и оборудовать его вентиляционными колодцами и запасным выходом на берег озера Гроссдёльнер. Он также приказал разместить вокруг имения девять батарей зенитных 88-миллиметровых пушек с бункерами, прожекторами и наблюдательными вышками высотой от 18 до 22 метров. Легко воспламеняющаяся солома на крышах всех построек была заменена черепицей уже в начале 1942 года, а все наружные стены и крыши были затянуты гигантскими маскировочными сетями. Считая, что всего этого недостаточно, рейхсмаршал велел соорудить в 7 километрах севернее точную копию Каринхалла из дерева, холста и металла, чтобы ввести в заблуждение летчиков союзной авиации! А поскольку безопасность поистине не имеет цены, вдоль дороги от Каринхалла на Берлин через каждые 65 километров были сооружены бетонные укрытия…
Все это ясно говорит, насколько сомневался в исходе войны этот человек, который публично демонстрировал непоколебимую уверенность в победе… Кстати, в то время случилось событие, показавшее, как первый фанфарон рейха держится в кругу близких. «Во время пролета вражеских самолетов над Каринхаллом осенью 1942 года, – вспоминал Томас фон Канцов, – мы спустились в убежище, которое Герман распорядился соорудить под домом. Там были Эмма и сестра Германа Ольга. Она поступила на службу в люфтваффе санитаркой и только что вернулась из России. Ее рассказы об ужасной русской зиме потрясли нас. Герман, казалось, был очень этим угнетен. Эмма, всегда выглядевшая самой веселой и самой оптимистичной, вдруг произнесла: “Знаете, что я сделаю, когда мы выиграем войну?” Но этого нам так и не удалось узнать, потому что Герман ее оборвал. Понизив голос, чтобы не услышали слуги, находившиеся в соседней комнате, он проговорил: “Ты не понимаешь, что мы эту войну не выиграем? Она уже проиграна, но фюрер не желает это признавать”. Тетю Ольгу его слова шокировали, а Эмма разрыдалась. Он тут же бросился к ней, потому что не любил ее огорчать. Взяв ее за руки, он зарыдал вместе с ней».
Разумеется, даже намека на слабость не проскальзывало в его публичных высказываниях, которые должны были ободрять народ и поддерживать популярность рейхсмаршала. Это подтверждает его выступление 4 октября 1942 года в «Спортпаласе». «Если действия врага где-нибудь и когда-нибудь приведут к голоду, – вещал Геринг, – каждый должен знать, что это не коснется Германии. […] Американской военной промышленности приписывают астрономические показатели. Так вот, я – последний, кто недооценивает эту промышленность. Понятно, что американцы добились очень хороших результатов в технической области. Мы знаем, что они производят огромное количество скоростных автомобилей. А развитие радио является предметом их особой гордости, как и производство лезвий для бритв. Но не забывайте, что есть в их языке некое слово, начинающееся с буквы “б”, и это слово “блеф”». Прошло всего три дня, и факты опровергли слова рейхсмаршала: в небе над немецкой столицей появились американские бомбардировщики Б-17 «Флаинг фортресс». Одну из сбитых «летающих крепостей» доставили для изучения в исследовательский центр в Рёхлине, и самолет произвел большое впечатление на немецких экспертов своей конструкцией, броней и вооружением[456]. Другим американским четырехмоторным стратегическим бомбардировщиком был Б-24 «Либерейтор» с дальностью полета 3800 километров. Ожидалось появление этих самолетов на британских аэродромах. Всем было ясно: в 1943 году Германии придется испытать на себе мощнейшие бомбовые удары, причем как ночью, так и днем. Одиннадцатого октября генерал-фельдмаршал Мильх вручил своему шефу досье с изложением данной проблемы. Реакция Геринга на полученную информацию озадачила Мильха, который сказал своему штабу: «Рейхсмаршал заявил, что незачем волноваться из-за американских самолетов, пусть даже четырехмоторных, и что нам следует смотреть в будущее с уверенностью в собственных силах».
А спустя три дня после визита Мильха Геринг, подавая пример такой уверенности, уехал к своей жене в Неаполь, и тогда же итальянский министр иностранных дел Чиано записал в своем дневнике: «Геринг намекнул на то, что собирался пробыть в Риме не более двух дней, что не хотел бы, чтобы его встречали на вокзале, и что желал бы, чтобы Муссолини принял его в понедельник в 11 часов». Надо же! Но ведь шла война, и даже вдалеке от линии фронта геройский рейхсмаршал испытывал тяготы сурового времени. Об этом и написал Чиано 19 октября: «Когда Муссолини готовился поехать во Дворец Венеции, чтобы там встретиться с Герингом, посол Маккензен сообщил дуче, что у маршала прошлой ночью случился приступ дизентерии, причем настолько сильный, что он “не имел возможности сойти с трона даже на десять минут”». Вот уж точно сказано. Тем не менее спустя четыре дня Геринг все-таки повидался с Муссолини; при встрече рейхсмаршал явно не проявил оптимизма относительно хода войны и даже сказал с горькой иронией в голосе: «Для того чтобы одержать победу в кратчайшие сроки, теоретически следовало бы предусмотреть тридцатилетнюю войну». Дуче, тоже не испытывая оптимизма, сообщил Герингу, что Генуя подверглась ожесточенной бомбардировке Королевских ВВС, что Мальта отбивает все нападения, а в Египте фельдмаршал Роммель испытывает большие затруднения, пытаясь преодолеть оборону британских войск.
Так и было: с 23 октября Африканский корпус понес серьезные потери западнее Эль-Аламейна в боях с 8-й армией генерала Монтгомери, которой оказывали мощную поддержку танки, артиллерия и авиация[457]. Исход битвы оставался неясным, но 2 ноября прорыв новозеландских войск и двух танковых бригад в центре фронта вынудил фельдмаршала Роммеля срочно отвести войска. Однако сделать это оказалось весьма сложно из-за нехватки топлива и слабого прикрытия с воздуха. Седьмого ноября войска Роммеля откатились уже к городу Мерса-Матрух, потеряв пленными 30 000 солдат, 350 танков и 400 артиллерийских орудий. Но на следующий день в Мюнхен, где в то время находился Гитлер со своей свитой, пришло по-настоящему шокирующее известие: началась высадка англо-американских войск в Алжире и Марокко! Из-за нехватки самолетов-разведчиков в этом регионе люфтваффе не смогло обнаружить приближение 850 судов союзников.
Когда прошла оторопь от этих новостей, Гитлер приказал Роммелю удерживать позиции любой ценой, а Йодль получил указание силами сухопутных войск, военно-морского флота и люфтваффе организовать оборону Туниса. Одновременно фюрер решил немедленно занять пока еще не оккупированную часть Франции. И 11 ноября немецкие и итальянские войска захватили Юго-Восточную Францию. Геринг, находившийся в Мюнхене вместе с Гитлером, выразился иносказательно, спортивным языком, сказав, что захват Северной Африки оказался первым голом, который союзникам удалось забить с начала войны. В этой связи адъютант Гитлера по люфтваффе фон Белов отметил появление некоторой холодности в отношениях между фюрером и рейхсмаршалом. «Меня поразило то, что они больше не встречались так часто, как раньше», – отметил он. Причину этого адъютант Гитлера понял спустя несколько дней, когда Гитлер отправился отдохнуть в Оберзальцберг. Фон Белов вспоминал: «Гитлера все больше занимало люфтваффе[458]. […] Гитлер говорил мне, что Геринг недостаточно точно осведомлен о положении дел на фронтах и о нынешних условиях, поэтому он предпочитал обсуждать возникающие проблемы с генералом Ешоннеком. Разговаривая со мной, он подчеркивал необходимость защиты от воздушных налетов территории рейха. Для его обороны требуется производить больше зенитных пушек, потому что одних самолетов хватает редко: или они задействованы в других местах, или мешает плохая погода. […] Что до Восточного фронта, Гитлер сказал так: он надеется, что там не произойдут никакие неожиданности».
Действительно, из-за неблагоприятных событий в Северной Африке Россия словно бы отошла на второй план. Настолько, что 4-й воздушный флот, вот уже четыре месяца метавшийся между Доном и предгорьями Кавказа[459], получил приказ командования отправить четыре эскадрильи истребителей в район Средиземного моря… Но пробуждение ото сна стало трудным: утром 19 ноября под завывание снежной бури три советских танковых корпуса после мощного удара 3500 артиллерийских орудий атаковали позиции 3-й румынской армии на участке фронта между городом Серафимович и станицей Клетская северо-западнее Сталинграда и устремились по сходящимся направлениям в район Калача, находившегося в центре боевых порядков немцев. На следующий день еще два советских танковых корпуса взломали оборону 4-й румынской армии юго-восточнее Сталинграда и ринулись на северо-запад в направлении поселка Советский и Калача[460]. В их действиях четко просматривалось намерение советского командования окружить основные силы немцев под Сталинградом, направив главные удары против наиболее уязвимых участков обороны противника. Но внезапность наступления, размах советской операции, ее начало намного западнее Сталинграда, ужасная погода, отвлекающие удары и плохая координация действий немцев и румын вызвали определенную неразбериху в штабе генерала Паулюса, и это нашло свое отражение в докладах, направленных в штаб группы армий «Б» и в ставку фюрера…
Сообщение о советском наступлении застало немецкое верховное командование в разных местах: ОКХ находилось в Восточной Пруссии, как и Генеральный штаб люфтваффе, а Геринг был в Берлине. ОКВ располагалось в Зальцберге, а Гитлер перебрался в Берхтесгаден… Альберт Шпеер, находившийся в Бергхофе вместе с фюрером, вспоминал: «Гитлер попытался объяснить катастрофу низкими боевыми качествами своих союзников. Но потом русские нанесли удары и по немецким дивизиям, и фронт начал разваливаться. Гитлер ходил из стороны в сторону по большому залу Бергхофа: “Наши генералы опять повторяют свои старые ошибки. Они всегда переоценивают силу русских. По всем сообщениям с фронта видно, что у противника не хватает людских ресурсов. Русские ослаблены, мы обескровили их. […] К тому же русские офицеры так плохо подготовлены, что с ними совершенно невозможно организовать наступление. А вот мы знаем, что для этого нужно! Рано или поздно русские остановятся: они выдохнутся. А мы тем временем перебросим туда несколько свежих дивизий, и они снова восстановят порядок”. В спокойной обстановке Бергхофа он не осознал, что грядет».
Но начал все-таки это понимать 22 ноября после полудня, когда ему сообщили: «оба ударных клина большого русского наступления в районе Дон – Волга соединились у Калача». Это означало, что все дивизии 6-й и 4-й танковых армий вермахта, остатки двух румынских армий и 9-я дивизия ПВО, всего 270 000 человек, оказались в окружении. Не способный создать целостную картину происходящего, Гитлер упрямо продолжал посылать в группы армий подробные приказы, которые отставали от развития событий, и возмущаться тем, что они не выполняются. Вечером 22 ноября фюрер со своей свитой выехал на поезде в Растенбург…
«Поездка продолжалась почти двадцать часов, – вспоминал фон Белов, – потому что приходилось останавливаться на три-четыре часа для переговоров по телефону с Цейцлером. Тот настойчиво требовал разрешить 6-й армии отойти, ведя арьергардные бои. Но Гитлер не позволил отступить ни на шаг». Так и было: стратегия Гитлера заключалась в том, что Сталинград нужно в любых обстоятельствах удержать. А «успех» прошлой зимы лишь укрепил уверенность фюрера в собственной правоте. Поэтому еще 21 ноября он послал генералу Паулюсу радиограмму такого содержания: «6-я армия должна держаться, не обращая внимания на угрозу временного окружения». В течение двух следующих дней он лишь подтверждал этот приказ, не обращая внимания на уговоры Цейцлера, генерала фон Рихтгофена и командующего группой армий «В» фельдмаршала фон Вейхса. Он также решил создать ударную группу из войск 11-й армии, а ее штаб во главе с фон Манштейном отправить из Витебска на юг, чтобы фельдмаршал мог возглавить новую группу армий «Дон», которая объединит все войска в угрожаемой зоне. Поскольку это заняло бы по меньшей мере десять дней, Гитлер хотел быть уверен в том, что Паулюс сможет продержаться необходимое время. А для этого требовалось постоянно снабжать 6-ю армию горючим, продуктами питания и боеприпасами. Но пути сообщения были перерезаны, так что оставалась только одна возможность обеспечить снабжение окруженных войск: «воздушный мост».
В связи с этим в ночь с 22 на 23 ноября Гитлер провел консультации с командованием немецкой авиации. Верный подсказанным свыше решениям, он прежде всего обратился к начальнику Генерального штаба люфтваффе Ешоннеку, который в порыве национал-социалистского рвения ответил, что снабжение Сталинграда по воздуху в принципе вполне возможно. Геринг, которому Гитлер позвонил по телефону и который знал, что именно желал услышать от него фюрер, сразу же заявил: «Мой фюрер, люфтваффе обеспечит снабжение 6-й армии по воздуху». А позже объяснил Пили Кёрнеру: «Гитлер имел уже свой план (Ешоннека) до того, как связался со мной. Мне оставалось только сказать: “Мой фюрер, вы знаете все цифры. Если они точны, то я в вашем распоряжении”»[461]. Разумеется, цифры были вовсе не точны: Ешоннек не имел ни данных, ни времени для того, чтобы рассчитать, во что обойдется ежедневное снабжение по воздуху ограниченным числом самолетов под огнем зениток противника двадцати двух дивизий, попавших в окружение в тысяче километрах от аэродромов базирования. Причем зимой, да еще в течение неопределенного времени. Он просто ответил Гитлеру, ожидая от того продолжения – как и Геринг. А рейхсмаршал считал, что достаточно только отдать приказы, и поэтому он собрал Генштаб люфтваффе в своем личном поезде. «Когда вышел к нам, – вспоминал генерал Вольфганг Форваль[462], – Геринг сказал грубым голосом, что люфтваффе предстоит заниматься снабжением 6-й армии. В операции будут принимать участие все транспортные самолеты и все свободные бомбардировщики». Почти сразу же после этого рейхсмаршал с чувством выполненного долга укатил в Париж. Там его ждали картины Ван Гога, Коро, Утрилло, Кранаха и пять ковров, от которых его не заставила бы отказаться никакая война в мире…
Таким образом, полагаясь на необоснованные обещания командования люфтваффе, фюрер наотрез отказал Паулюсу, который попросил разрешить прорыв на юго-запад. Утром 24 ноября появилось его решение: 6-й армии окончательно закрепиться между Волгой и Доном; Сталинград объявляется «крепостью»; ее освободят извне; до успешного проведения операции по деблокаде люфтваффе должно взять на себя снабжение всем необходимым армии Паулюса. А пока Гитлер добрался до Растенбурга, где смог точнее оценить сложившуюся ситуацию. «В ставке на карте Генерального штаба я увидел Южный фронт от Воронежа до Сталинграда: на двухсоткилометровом отрезке многочисленные красные стрелы обозначали наступательное продвижение советских войск, которое лишь местами прерывалось голубыми кружками; это были последние очаги сопротивления остатков немецких дивизий и войск союзников. Сталинград уже очерчивало красное кольцо. Волнуясь, Гитлер приказал всем другим фронтам, а также частям на оккупированных территориях, срочно перебросить подразделения на юг, так как оперативных резервов совсем не было. […] Цейцлер, утомленное лицо которого покраснело от бессонницы, настаивал на том, что 6-я армия должна пробиваться на запад. Он представил Гитлеру подробную информацию о мизерных продовольственных нормах и нехватке горючего. […] Гитлер оставался невозмутимым, словно хотел показать, что опасения Цейцлера – это всего лишь паническая реакция. Он решительно сказал: «Я отдал приказ о контрударе с юга, который деблокирует Сталинград. Так что положение вскоре будет восстановлено. Подобные ситуации уже бывали, и в конечном итоге мы брали их в руки». […] Цейцлер стал возражать, и Гитлер позволил ему высказаться. Силы, выделенные для контрудара, слишком малы, сказал Цейцлер. Вот если бы им действительно удалось соединиться с прорвавшейся на запад 6-й армией, они смогли бы закрепиться южнее на новых рубежах. Гитлер приводил контраргументы, но Цейцлер стоял на своем. Наконец, когда спор длился уже больше получаса, Гитлер нетерпеливо сказал: “Сталинград должен быть удержан. Должен – это ключевая позиция. Перерезав здесь переправы русских через Волгу, мы создадим для них огромнейшие трудности. Как по-другому они смогут доставлять свое зерно из южных районов России на север?” Этот аргумент прозвучал не очень убедительно. Мне даже показалось, что Сталинград стал для него неким символом. После этих слов дискуссия закончилась. На следующий день обстановка значительно ухудшилась. Цейцлер еще более настойчиво уговаривал Гитлера. Атмосфера в зале совещаний была тяжелой, даже Гитлер выглядел вымотанным и угнетенным. Он снова затребовал расчеты об объеме ежедневных поставок для обеспечения боеспособности группировки численностью 200 000 солдат. Еще через сутки судьба окруженных армий окончательно решилась. В зале совещаний появился Геринг, деловитый и улыбающийся, как опереточный тенор, исполняющий роль победоносного рейхсмаршала. […] Гитлер спросил у него: “Как обстоит дело со снабжением Сталинграда по воздуху?” Геринг встал навытяжку и торжественно произнес: “Мой фюрер, я лично гарантирую снабжение Сталинграда по воздуху. Можете положиться на меня”».
Это до странности походило на отработанный сценарий, о чем мы говорили выше, а всю сцену довольно подробно описал адъютант Гитлера Герхард Энгель. Он вспоминал: «Геринг обязался снабжать армию и заявил, что по воздуху можно перебрасывать в среднем 500 тонн ежедневно. Для этого будут привлечены все самолеты, включая даже машины гражданской авиации. Цейцлер усомнился в этом, полагая, что 500 тонн может не хватить и что следует учитывать метеоусловия и потери. Но рейхсмаршал с гневом ответил, что самолеты будут летать независимо от погоды. Демянский “воздушный мост” и другие операции показали, что это вполне возможно…»[463] Но Цейцлер продолжал сомневаться: «Каждый день по 500 тонн воздушным путем?» – «Я могу это сделать», – ответил Геринг. «Это ложь!» – вскричал Цейцлер. Побагровев, Геринг уже хотел было наброситься с кулаками на начальника штаба Верховного командования сухопутных войск. Энгель, пораженный этой сценой и удивленный уверенностью Геринга, отметил: «Нас ввел в заблуждение его оптимизм, который не разделяли остальные офицеры люфтваффе».
Так и было. Генерал фон Рихтгофен уже высказал мнение, что в зимних условиях снабжение по воздуху целой армии невозможно. А ОКВ (явно основываясь на сведениях, представленных самими люфтваффе) подсчитало, что для удержания Сталинграда требуется ежедневно доставлять в «котел» по 700 тонн[464] продовольствия, боеприпасов и горючего с помощью 500 транспортных самолетов. Но в составе 4-го воздушного флота имелось всего 298 таких машин, да и не все из них были готовы к вылету. К тому же они базировались на аэродромах в Морозовске и в Тацинской, находившихся соответственно в 180 и 220 километрах от Сталинграда. Фактически после провала операции «Меркурий» на Крите и зимних потерь в России люфтваффе располагало всего 730 транспортными самолетами, большая часть которых в это время занималась снабжением немецко-итальянской армии Роммеля в Ливии и срочной переброской войск в Тунис…
Но когда у фюрера появлялась навязчивая идея, никакие подробности его уже не интересовали. «Гитлер, обычно дотошный в отношении цифр, даже не спросил в тот день, как и откуда будут высвобождены необходимые самолеты, – написал Шпеер. – Слова Геринга, казалось, оживили его, и он, вновь обретя уверенность в себе, решительно произнес: “Итак, Сталинград должен быть удержан! Нет смысла продолжать рассуждать о прорыве 6-й армии, при котором она лишилась бы всей своей тяжелой техники и потеряла бы боеспособность. 6-я армия остается в Сталинграде!”». А майор Энгель записал в дневнике: «Фюрер очень обрадовался вмешательству рейхсмаршала и заявил, что тот сумеет выполнить задачу, как в добрые старые времена. Он не робеет, как многие армейские господа».
У Геринга также не было их опыта, но вопрос стоял иначе[465]. Советские войска полностью сжали тиски вокруг Сталинграда, сделав крайне проблематичным всякий выход из «котла» находившихся в нем дивизий вермахта, а их дальнейшее сопротивление бессмысленным. Командир 8-го авиационного корпуса генерал Фибих, назначенный ответственным за снабжение окруженных войск, задействовал в операции не только 320 транспортных самолетов Ю-52 и Ю-56 с аэродрома в Тацинской, но и две эскадры самолетов Хе-111, базировавшиеся в Морозовске.
Однако лишь треть этих самолетов оказались боеспособными, снег на аэродромах и холод весьма затрудняли взлет, а туман и облачность над «Питомником»[466] часто не давали возможность приземлиться. Так что в журнале боевых действий ОКВ не случайно 27 ноября появилась такая запись: «Только 27 Ю-52 смогли вчера приземлиться в районе Сталинграда». А 28 ноября такая: «Вчера только 30 “юнкерсов”». А 1 декабря такая: «Вчера 30 Ю-52 и 35 Хе-111». А 2 декабря следующая: «1 декабря только 15 Ю-52 и 25 Хе-111». Самолет Ю-52 поднимал в воздух 2 тонны груза, а бомбардировщик Хе-111 – всего 1,5 тонны, поэтому за период с 27 ноября по 1 декабря в Сталинград было доставлено соответственно 54, 60, 112 и 67,5 тонны грузов[467]. А мы помним, что ОКВ считало, что для удержания города необходимо доставлять 6-й армии ежедневно по 700 тонн груза. Сам же Паулюс определил необходимый ежедневный минимум в 600 тонн. Таким образом, объемы снабжения были весьма далеки от расчетных цифр, и вскоре стало очевидно, что рейхсмаршал вновь оказался несостоятельным…
Двадцать пятого ноября, после сложного путешествия из Витебска, фельдмаршал фон Манштейн прибыл в Новочеркасск. Здесь формировался штаб новой группы армий «Дон». Двадцать седьмого ноября Манштейн вступил в командование. Связавшись с фон Вейхсом, Паулюсом, Готом и фон Рихтгофеном, он оценил обстановку и пришел к нескольким выводам. Во-первых, в период с 19 по 24 ноября существовала возможность прорыва 6-й армии на запад, пока противник не укрепил свои позиции западнее и юго-западнее Сталинграда. Но теперь этот прорыв был уже невозможен, учитывая стратегическую ситуацию и сложившийся расклад сил. Во-вторых, двадцать две немецкие дивизии, понесшие серьезные потери, практически лишенные снабжения и запертые в разрушенном городе в зимних условиях, смогут всего несколько недель сопротивляться окружившим их шестидесяти хорошо вооруженным дивизиям противника, которые получали беспрерывное тыловое обеспечение и к тому же имели свободу маневра. В-третьих, операция по деблокаде окруженных в Сталинграде войск может и должна быть проведена, но она никоим образом не приведет к возврату потерянных позиций. Она должна иметь целью лишь создание и удержание коридора до города на юге для того, чтобы перебросить по нему продукты питания, боеприпасы и горючее в количестве, которого хватило бы 6-й армии для того, чтобы вновь обрести свободу маневра и проложить себе путь на юго-запад. Наконец, для того, чтобы прорвать кольцо советского окружения, пусть даже на узком участке и на весьма ограниченное время, потребуются силы, намного превосходящие те, которыми располагает поспешно сформированная группа армий «Дон»…[468] Обо всем этом фельдмаршал фон Манштейн проинформировал Гитлера в своем докладе от 28 ноября. Доклад заканчивался просьбой как можно скорее отдать соответствующие распоряжения и незамедлительно прислать подкрепления. Но к его огромному удивлению, ни одного нужного приказа не последовало, а подкрепления он получил очень нескоро…
А все потому, что неутешительная ситуация в Северной Африке вновь заставила ставку фюрера отодвинуть войну в России на второй план… Ведь уже 26 ноября 1942 года в Растенбурге все занимались подготовкой операции «Лила», имевшей целью захват французского флота в Тулоне, сдерживание американских войск, уже дошедших до Бизерты и Гафсы в Тунисе, а главное, поддержку Африканского корпуса в Ливии, потерявшего 80 процентов своего вооружения и продолжавшего отступление перед превосходившими его силами 8-й британской армии. Фельдмаршал Роммель лично прибыл в ставку Гитлера 28 ноября и попросил фюрера разрешить ему оставить позиции перед Эль-Агейла, которые, по его мнению, удержать невозможно. И закрепиться на более выгодных позициях перед Габесом в Тунисе[469]. Но Гитлер и слышать не желал об отступлении ни в Африке, ни в России, так как это было чревато «потерей престижа»[470]. И поэтому он приказал Роммелю любой ценой держаться на занятых рубежах и надавить на итальянцев, чтобы те увеличили объемы снабжения германо-итальянских войск морем, задействовав для этого свой военный флот. Но Роммель, стоя на своем, предложил Гитлеру лично отправиться в Африку, чтобы ознакомиться с ситуацией на месте, или послать туда кого-нибудь из своего окружения. Гитлер разозлился и обозвал всех генералов «трусами и пораженцами», но потом приказал Герингу предоставить Роммелю все необходимые средства для организации действенного сопротивления в Ливии. Рейхсмаршал ответил в типичной для него манере: «Мой фюрер, можете положиться на меня! Я займусь этим лично!» А поскольку требовалось нажать на итальянцев для того, чтобы те увеличили свой вклад в войну, он взялся доставить Роммеля в Италию на своем личном поезде…
Поездка с остановкой в Мюнхене, где к Роммелю присоединилась жена, продлилась два дня. Как и фельдмаршала, его жену поразили внешний вид и поведение «второго человека рейха». На нем был серый костюм с шелковыми лацканами, галстук с бриллиантовой заколкой, на мизинце сверкал перстень с огромным драгоценным камнем. «Вижу, он вас заинтересовал, – с улыбкой сказал Геринг пораженной чете. И добавил: – Это один из редчайших в мире камней». В пути он говорил в основном о живописи, о своих многочисленных домах и о своих бесчисленных сокровищах. «Меня называют меценатом Третьего рейха!» – гордо заявил он спутникам. А затем сказал, что Итало Бальбо прислал ему из Кирены статую Афродиты… Роммелю все-таки удалось перевести разговор на злободневную тему, и он объяснил Герингу, что единственное разумное решение – остановить противника на укрепленной линии вблизи Габеса, откуда затем можно было бы перейти в контрнаступление. Рейхсмаршал с этим согласился, пообещал утвердить этот план с помощью Муссолини, распорядился направить в Африканский корпус двадцать новых 88-миллиметровых зенитных пушек, по телефону вызвал Мильха в Рим и вручил Роммелю знак люфтваффе с бриллиантами…
Прибыв в Рим 30 ноября, немецкие маршалы, даже не поставив об этом в известность итальянские власти, остановились в отеле «Эксельсиор», и Геринг незамедлительно взялся за дело. «Он все свое время проводил в поисках картин и скульптур! – снова поражался Роммель. – Его интересовало только одно: сможет ли он наполнить ими свой специальный поезд. Геринг даже не пытался увидеться с кем-либо для обсуждения вопросов ведения войны, и меньше всего он был настроен помочь мне». Все так, но на самом деле «меценат Третьего рейха» все-таки нашел время посетить штаб немецкой армии, где фельдмаршал Кессельринг объяснил ему, что отвод войск к Габесу привел бы к тому, что авиация противника оказалась бы в состоянии долетать до основных портов Туниса, через которые осуществлялось снабжение сил стран Оси… Сразу после этого Геринг развернулся на сто восемьдесят градусов и, пообещав Муссолини вечером того же дня направить в Ливию три дополнительные немецкие дивизии, включая основные силы еще не полностью сформированной дивизии «Герман Геринг», принялся внушать дуче, что необходимо любой ценой удержать участок фронта близ Триполи…
То же самое он на следующий день повторил в ходе совещания с участием основных военачальников стран Оси. Роммель не верил своим ушам: ему пришлось выслушать на совещании многочисленные бредовые советы по поводу стратегии. Так, Геринг предлагал «отбросить противника к Орану, а затем двинуться на Марокко» или «заминировать подходы к Мессинскому проливу, так чтобы обеспечить беспрепятственное плавание грузовых судов». Геринг шокировал как итальянцев, так и соотечественников. По словам графа Чиано, военные специалисты посольства Германии были поражены количеством глупостей, высказанных рейхсмаршалом. Но за этими бреднями министр иностранных дел Италии четко уловил мотивацию немецких «коллег». Он записал в дневнике: «Главной задачей Геринга было создать неразбериху и показать, что виной всему наша неправильная организация перевозок, наши корабли, наши железные дороги и так далее. С этой целью он принялся донимать всех, включая адмирала Риккарди[471]». И разумеется, Муссолини, которому заявил: «Мы должны удвоить усилия, если не хотим потерпеть новые поражения в Африке». Это высказывание лаконично прокомментировал Чиано: «Мы и сами уже пришли к такому выводу и не нуждались в подобных разъяснениях…» Но если итальянцы терпели молча, Роммель после трех дней переговоров заявил: «Я тут не сделал ничего полезного, только злился. Лучше всего мне вернуться в Африканский корпус». И на следующий день улетел в Ливию, покинув как никогда громогласного рейхсмаршала…
Вернувшись в Германию, Герман Геринг решил: лучше пока не высовываться. Дело было в том, что в районе Сталинграда дела складывались явно не в пользу армий рейха, и надо было быть достаточно наивным, чтобы поверить в то, что рейхсмаршал ежедневно, всерьез и лично занимался привлечением боеспособных транспортных самолетов для снабжения окруженных войск[472]. «В ставке фюрера, – вспоминал Шпеер, – Цейцлер каждый день представлял сводки командования 6-й армии о том, сколько тонн продовольствия и боеприпасов получала она по воздуху. Цифры составляли малый процент от обещанного. Гитлер регулярно требовал отчета у Геринга, однако тот постоянно пенял на погоду: туманы, ледяные дожди или снежные бури якобы не позволяют осуществить поставки в намеченных объемах. Но как только погода улучшится, говорил Геринг, он сможет перебросить столько грузов, сколько было обещано. А тем временем в Сталинграде пришлось урезать пайки. Цейцлер распорядился подавать ему в столовой Генерального штаба такое же питание и заметно похудел. Через некоторое время Гитлер сказал ему, что подобное проявление солидарности считает неуместным, и приказал Цейцлеру вновь питаться нормально». Герингу, разумеется, ничего подобного приказывать не было никакой необходимости…
А тем временем южнее Сталинграда фельдмаршал фон Манштейн наконец получил от фюрера разрешение перейти в наступление для деблокады 6-й армии. Он уже получил незначительные подкрепления и теперь имел в подчинении две дивизии 4-й танковой армии и остатки 4-й румынской армии, а также 48-й танковый корпус, который входил в состав оперативной группы «Холлидт», имевшей в своем составе 11-ю танковую дивизию, 336-ю пехотную дивизию и остатки 3-й румынской армии. Начальный план фон Манштейна состоял в том, чтобы силами 4-й танковой армии нанести удар из района Котельниково вдоль Дона с форсированием реки Аксай. А 48-й корпус оперативной группы «Холлидт» должен был подняться вверх по течению Дона, пересечь реку Чир и овладеть Калачом[473]. Но Гитлер не позволил фон Манштейну воспользоваться поддержкой 1-й танковой армии из состава группы армий «А» и 16-й моторизованной дивизии, базировавшейся в Элисте. Так что у Манштейна явно не хватало сил для нанесения двух ударов одновременно. Именно поэтому лишь 4-я танковая армия должна была начать наступление на северо-восток, а оперативная группа «Холлидт» оставалась в обороне западнее реки Чир[474]. Но еще до начала наступления руки фон Манштейна оказались связанными из-за очередного вмешательства Гитлера: он, конечно, разрешил 6-й армии попытаться вырваться из окружения и соединиться с шедшими на выручку войсками, но запретил сократить линию фронта севернее Сталинграда. Однако состояние армии Паулюса не позволяло ей одновременно удерживать северную часть города и пробиваться на юг. Таким образом, приказ фюрера не давал 6-й армии возможности участвовать в собственном спасении…[475]
Несмотря на все эти препятствия, к которым добавились плохие погодные условия, 4-я танковая армия начала 12 декабря преодолевать 143 километра, которые отделяли ее от Сталинграда. Вначале она продвигалась быстро: наступление немцев явно застало русских врасплох. Пятнадцатого декабря армия Гота форсировала реку Аксай, 19 декабря перешла реку Мышкову. Но после этого две передовые дивизии встретили ожесточенное сопротивление частей 51-й и 2-й гвардейской советских армий, которые даже сумели перейти в контратаку. А ведь всего 50 километров отделяли танки генерала Гота от Сталинграда, но 6-я армия Паулюса не предприняла ни одной попытки прорыва. Да и что она могла сделать, если все ее шестьдесят пригодных к действию танков имели горючего только на 20 километров марша… Дилемма разрешилась 16 декабря, когда Красная армия начала операцию «Малый Са-турн», вклинившись в оборону 8-й итальянской армии на Среднем Дону, то есть направив удар в тыл группировке Манштейна. И опять советские войска ударили в самом слабом месте боевых порядков противника. А размах их операции снова стал сюрпризом для немцев. Разгром итальянцев вынудил оперативную группу «Холлидт» поспешно отступить на юг, и в тот же день 4-я немецкая танковая армия была отброшена на север, оставшись без прикрытия с запада. Поскольку ее флангу с востока угрожала 28-я советская армия, Готу пришлось развернуться. Операция по выручке 6-й армии провалилась.
Как всегда бывало в подобных случаях, Гитлер стал искать виновных, и находившийся в тот день в ставке под Растенбургом министр иностранных дел Италии Чиано вполне подошел на роль козла отпущения[476]. Пауль Шмидт, личный переводчик Гитлера, вспоминал: «Фюрер упрекнул Чиано за поведение итальянских войск на Восточном фронте, заявив, что их низкая боеспособность позволила русским прорвать фронт возле Сталинграда». Посол Альфиери тоже отметил этот эпизод в мемуарах. Он написал: «Гитлер в довольно сдержанной манере, но Геринг и Риббернтоп с прямотой, граничащей с наглостью, заявили Чиано, что отсутствие стойкости у итальянских солдат, которые показали спину врагу, стало причиной отхода по всему фронту в районе Сталинграда». Сам Чиано записал в своем дневнике: «Обстановка была напряженной. Возможно, неутешительные новости усугубили уныние влажного леса вокруг и раздражение от необходимости проживать бок о бок в бараках ставки главнокомандующего. […] Приемные были полны людей, которые курили, ели, болтали. Стоял запах кухни, военной формы, сапог. Все это было по большей части ненужным. По крайней мере большинство этих людей вовсе не должны были там находиться. Начиная с Риббентропа, заставлявшего большую часть своих служащих вести жизнь троглодитов, не имевшую ничего общего с нормальной работой Министерства иностранных дел. Когда я туда приехал, от меня и от моих сотрудников не скрыли неудовольствия, которое вызвало известие о прорыве немецкого фронта в России. Нас даже пытались обвинить в этом. В разговоре с Гевелом, который вращался в ближайшем окружении Гитлера, Панса[477] спросил: “Тяжелые ли потери понес наш экспедиционный корпус?” Гевел: “Никаких потерь: они просто убежали”. Панса: “Как и вы от Москвы в прошлом году?” Гевел: “Точно так”».
Карта 15
Сталинград и Юго-Восточный фронт, ноябрь 1942-го – январь 1943 г.
Между тем снабжение 6-й армии было катастрофически недостаточным. Особенно после того, как советская авиация начала бомбить аэродромы в Тацинской и Морозовске и уничтожила склады горючего и два десятка стоявших на аэродромах транспортных самолетов Ю-52. Девятнадцатого декабря на аэродром «Питомник» было переброшено 70 тонн грузов, 23 декабря – 90 тонн, 26 декабря – всего 64 тонны. Двадцать седьмого декабря транспортные самолеты не поднялись в воздух из-за нелетной погоды. Однако Геринг категорически отказывался признавать ситуацию трагической. «Вопрос снабжения Сталинграда, возможно, не настолько серьезен, как это утверждает генерал Паулюс», – заявил он ошеломленным генералам ОКВ. Действительно, проблемы с охотой на кабана, курсы танцев маленькой Эдды, затруднения с приобретением двух фламандских гобеленов из одного замка под Лиможем, проекты расширения Каринхалла[478] и приготовления к Новому году требовали его постоянного внимания. Но все же существовали и другие сложные проблемы: в Ливии давление британцев усилилось настолько, что дуче пришлось разрешить силам стран Оси постепенно отходить к Габесу. На Кавказе группа армий «А» могла быть отрезана от Ростова и взята в клещи советскими армиями, наступавшими с юга от Тбилиси и с северо-востока со стороны Астрахани. Города самой Германии продолжала бомбить союзная авиация, а люфтваффе все не могли дать ей адекватный отпор. Четвертого января 1943 года генерал-фельдмаршалу Мильху и начальнику технического управления Рейхсминистерства авиации Вольфгангу Форвальду все же удалось увидеться с Герингом и сообщить ему последние статистические данные о производстве самолетов. Сведения оказались обескураживающими: в 1942 году союзники производили ежемесячно 1378 бомбардировщиков и 1959 истребителей, в то время как Германия выпускала всего 349 бомбардировщиков и 247 истребителей в месяц. Но рейхсмаршал не стал из-за этого расстраиваться, он просто закричал: «Мильх, вы тоже оказались в стане мечтателей?! Неужели вы действительно в это верите? Не надо меня утомлять подобными глупостями!» И удрученному Мильху на следующий день пришлось сказать своему штабу: «Рейхсмаршал смотрит на эти цифры не так, как я».
Что это было, недостаток понимания, отрыв от реальности, показной оптимизм или рабское подражание фюреру? Всего понемногу, но не стоит забывать главное: в тот момент Герман Геринг лихорадочно готовился отпраздновать свое пятидесятилетие и поэтому старался уклониться от всех других забот! Естественно, пятидесятилетие рейхсмаршала, министра авиации, председателя рейхстага, председателя Имперского совета обороны, уполномоченного по четырехлетнему плану, главного лесничего страны, мецената Третьего рейха и верного паладина фюрера, как он сам себя называл, было важным событием и не могло быть отпраздновано кое-как. Спектакли, пиршества, костюмы, речи, публикации, вручение дорогих подарков и сверкающих наград – все это готовилось намного более тщательно, чем план боевых действий. Никто из руководителей режима не забыл тот день 12 января 1943 года, а Герман Геринг – тем более. То ли из-за чрезмерного волнения, то ли из-за накопившейся усталости или чрезмерного усердия за столом, но два дня, последовавшие за юбилеем, рейхсмаршал пролежал в постели с сердечной болью…
А тем временем уже 90 советских дивизий сжимали кольцо окружения вокруг Сталинграда, а солдаты 6-й армии вермахта прятались среди развалин, спасаясь от непрекращающегося артиллерийского обстрела. В «котле» оставались в живых 250 000 человек, однако только пятая часть еще могла сражаться. Температура упала до минус 30 градусов, а моральный дух и того ниже. Немцы страдали от дизентерии, их также одолевали желтуха и брюшной тиф. Аэродром в Тацинской захватили советские войска[479], и теперь немецким транспортным самолетам приходилось летать из Сальска, находящегося в 260 километрах от Сталинграда.
При этом они чаще подвергались обстрелу ПВО русских и атакам их истребителей, из-за чего сократилось число вылетов.
Десятого января 1943 года в журнале боевых действий ОКВ так описан ежедневный паек солдата 6-й армии: «75 г хлеба, 200 г конины (с костями), 12 г жиров, 11 г сахара, 1 сигарета». И в этот же день советские войска начали операцию «Кольцо», целью которой было уничтожение окруженной группировки немецких войск. В наступление перешли 270 000 человек в составе 57 дивизий и 457 танков при поддержке 7000 орудий, минометов и «сталинских органов»[480]…
Спустя два дня генерал Паулюс отправил из осажденного города молодого капитана танковых войск Вирнера Бера с поручением к фюреру: доложить о ситуации и о том, насколько она усложнилась. Гитлер действительно принял Бера 13 января в Растенбурге в присутствии всех офицеров ставки, и капитан обо всем доложил. Когда он сказал об объемах снабжения 6-й армии, Гитлер, удивленный небольшими цифрами, прервал его и спросил, уверен ли Бер в том, что говорит. Затем повернулся к Ешоннеку и потребовал объяснений. Тот проговорил: «Мой фюрер, у меня есть полный перечень самолетов и грузов, которые они доставляют каждый день…» Действительно, бумаги Ешоннека содержали сведения о 600 транспортных самолетах и впечатляющем количестве совершенных ими вылетах. Но Бер сказал: «Для 6-й армии важно не число отправленных самолетов, а то, что мы реально получаем. Я не хочу критиковать люфтваффе […], но мы получили лишь то, что отражают представленные мною цифры». Гитлер смутился, но поспешил сменить тему разговора. Для того чтобы произвести впечатление на капитана, он открыл ему секрет: около Харькова сосредотачивается танковая армия СС, которая вскоре должна перейти в контрнаступление. Потом фюрер показал ему карту, испещренную маленькими флажками. Но Бер знал, что эти флажки по большей части обозначают дивизии, состав которых уменьшился до нескольких сотен человек. Он знал также от фон Манштейна, что обещанные дивизии СС будут готовы вступить в бой не раньше чем спустя несколько недель. «И тогда я понял, – написал он позже, – что Гитлер потерял связь с реальностью. Он жил в выдуманном им мире карт и флажков».
Точнее и не скажешь… Но сообщение Бера относительно снабжения Сталинграда все-таки произвело некоторое впечатление на фюрера. На другой день, 14 января, он даже приказал Герхарду Мильху, не ставя об этом в известность рейхсмаршала, взять под личный контроль снабжение осажденной группировки и наделил его всеми необходимыми для выполнения этой задачи полномочиями… Конечно, Мильх и без того уже был статс-секретарем Министерства авиации, главным авиационным инспектором, заместителем главнокомандующего люфтваффе, руководил авиационной промышленностью и компанией «Люфтганза». Но, в отличие от своего тщеславного начальника, он не ограничивался коллекционированием должностей: он исполнял служебные обязанности…
И для начала генерал-фельдмаршал Мильх предпринял то, что рейхсмаршал Геринг сделал бы в последнюю очередь: он немедленно отправился на место. Приземлившись 16 января 1943 года вместе со своим штабом на берегу Азовского моря около Таганрога, Мильх отправился в штаб фон Рихтгофена, где ознакомился с ситуацией. Разумеется, не было никаких 600 способных летать машин. Имелись 140 самолетов Ю-52, из которых всего 15 могли подняться в воздух. Из 143 самолетов Хе-111 исправной оказалась 41 машина. А из 20 самолетов ФВ-200[481] можно было использовать всего одну единицу! Долгожданные новые бомбардировщики До-217 уже поступили в войска, но они так плохо переносили холод и для их взлета и посадки требовалась такая ровная взлетно-посадочная полоса, что их пришлось отправить назад в Германию! Аэродром в Сальске немцы оставили из-за приближения частей Красной армии, а на аэродроме Зверево самолеты стояли в сугробах высотой в 2 метра, их моторы замерзли меры, необходимые для запуска двигателей в холодное время года, не соблюдались, запасные части большей частью терялись в пути. Катастрофически не хватало механиков, ничего не было сделано для организации отдыха летчиков между вылетами, которые осуществлялись при сильном ветре и температуре около 25 градусов ниже нуля. Кроме того, «Питомник» уже захватили русские, и оставалось лишь летное поле в Гумраке, не приспособленное для посадок ночью, очень плохо оборудованное для посадок днем и не имевшее никакого оборудования для разгрузки самолетов на полосе…[482] Поэтому большинство летчиков, многие из которых были в срочном порядке набраны из числа гражданских пилотов, спешно сбрасывали груз и улетали, спасаясь от адского огня зенитной артиллерии и от советских истребителей. Когда же Мильх приказал вскрыть несколько контейнеров, он обнаружил внутри перец, майоран и рыбную муку… Генерал-фельдмаршал приказал немедленно отправить мешки назад и повесить офицера интендантской службы![483]
В течение последовавших за этим дней он успел много сделать, в частности приказал расчистить аэродром в Гумраке и установить там радиомаяки, срочно прислать в Таганрог большую группу авиационных механиков, прислать из Польши эскадрилью истребителей Ме-109Г, а из Германии 200 транспортных планеров, доставить по железной дороге в Новочеркасск контейнеры с продовольствием, приборы для разогрева двигателей и сборные деревянные бараки, оборудованные печками. Для пользы дела Мильх рекомендовал фон Рихтгофену снять с должности его начальника штаба[484], пригрозил отдать под трибунал летчиков, которые отказывались садиться в Сталинграде, и расстреливать офицеров, которые будут медлить с исполнением его приказов. Благодаря этим мерам снабжение 6-й армии значительно улучшилось: 19 января Сталинграда достиг 51 самолет, 20 января – 67, 22 января – 81, а 23 января – 116 самолетов…[485]
Следует признать, что Мильха всецело поддерживал фельдмаршал фон Манштейн. Поскольку командующий группой армий «Дон» уже потерял всякую надежду деблокировать окруженную в Сталинграде группировку, он был весьма заинтересован в том, чтобы она сопротивлялась как можно дольше. Манштейн, будучи настоящим стратегом, рассматривал эту отчаянную битву, развернувшуюся между Доном и Волгой, в связи с остальными событиями. Ведь 120 000 укрывшихся в развалинах Сталинграда немецких солдат оттягивали на себя 107 дивизий противника в тот момент, когда группы армий «Дон» и «А» оказались в угрожающей ситуации между Ворошиловградом, Ростовом, Моздоком и Майкопом. На огромном фронте, протянувшемся от Донца до предгорий Кавказа, более чем миллиону немецких солдат грозило окружение и уничтожение в том случае, если бы затянулся их отход и если бы сталинградская группировка перестала оказывать сопротивление советским войскам, позволив им продолжить наступление дальше на юг. Это стало бы более масштабной трагедией, чем потеря остатков 6-й армии – по сути на этом русская кампания могла завершиться.
Особенно опасным оказалось положение тылов группы армий «А» на Кавказском фронте. Командующий 1-й танковой армией генерал фон Клейст вспоминал: «Хотя наше наступление на Кавказе остановилось в ноябре 1942 года, Гитлер настоял на том, чтобы мы удерживали опасные передовые рубежи в горах. В начале января большая опасность контратак русских против моих передовых частей у Моздока стала угрожать всему моему флангу, когда русские начали наступление из Элисты на запад за южный край озера Маныч. Однако наступление русских пошло […] вдоль Дона до Ростова далеко позади моих арьергардов, что представляло собой еще более серьезную угрозу. Когда русские находились всего в 70 километрах от Ростова, а мои армии располагались в 65 километрах от этого города, Гитлер прислал мне приказ не отходить ни под каким предолгом. Это было равнозначно смертному приговору».
Так и было. Впрочем, мы знаем, что к этому фюреру было не привыкать. Но фон Манштейн не мог с этим смириться. Отдав приказ своей 4-й танковой армии отходить на запад и перекрыть Красной армии путь на Ростов, он тем самым выполнил сложную задачу – прикрыл тылы группы армий «А». Однако это была временная мера, так как советские войска продолжали натиск, и Манштейн убедил начальника Генерального штаба сухопутных войск Цейцлера добиться от Гитлера согласия на отход к Ростову группы армий «А»[486]. Цейцлер, прекрасно понимая всю сложность обстановки, согласился с доводами фельдмаршала. Это подтверждает следующая запись в дневнике адъютанта фюрера фон Белова: «27 декабря Цейцлер потребовал от Гитлера отвода войск с Кавказа. Фюрер согласился, но вскоре отозвал свой приказ. Но Цейцлер уже передал по телефону первое решение Гитлера, так что движение войск остановить уже оказалось невозможно». Действительно, фон Клейст получил лишь приказ об отходе. «Эта полная рисков операция осложнялась еще и суровостью русской зимы, – вспоминал генерал. – […] Воспользовавшись поддержкой фон Манштейна, мы смогли проскочить через ростовскую горловину до того, как русские перерезали нам пути отхода. В какой-то момент фон Манштейн оказался в опаснейшем положении, и мне пришлось направить несколько дивизий ему на помощь, чтобы он смог сдержать наступление русских вдоль Дона на Ростов. Отход миновал критическую стадию во второй половине января»[487].
Теперь становится более понятным, почему в течение всего января 1943 года немцы старались затянуть оборону Сталинграда на максимально возможный срок. Но она уже близилась к концу. Советские войска, в течение двух недель непрерывно атакуя с запада и с севера немецкие дивизии, растерзанные и не получавшие боеприпасов, вынудили врага сконцентрироваться на узком участке, выходившем к Волге. В этом районе находились крупные заводы и вокзал, который немцы упорно пытались взять в течение трех месяцев… Аэродром в Гумраке был захвачен советскими войсками 22 января, и под контролем немцев осталась только взлетная полоса Сталинградского аэропорта. Двадцать шесть из 81 прилетевшего транспортного самолета рискнули приземлиться, но при посадке разрушились, попадая в занесенные снегом воронки от бомб. На следующий день советские войска заняли и эту полосу, отрезав для «Крепости Сталинград», как назвала 6-ю армию ставка Гитлера, последний путь к спасению. С того дня снабжение своей окруженной группировки немцы могли осуществлять лишь с воздуха, то есть сбрасывая грузы на парашютах. Пилоты Ю-52 и Хе-111 вновь совершали чудеса, но контейнеры, которые они сбрасывали, падали сверху на остовы зданий, а 100 000 человек, укрывшиеся среди руин рядом с трупами, часто были не в состоянии подобрать эти контейнеры. У солдат Паулюса больше не было ни медикаментов, ни питьевой воды, боеприпасы практически закончились. А когда русские танки 21-й армии соединились с 13-й гвардейской дивизией на Мамаевом кургане, окруженные оказались расчлененными на две части.
Мильх, вынужденный отвечать на надоедливые телефонные звонки Геринга, высокомерие которого не уступало его полноте, продолжал лично командовать летчиками. В ночь с 25 на 26 января 45 тонн продовольствия и боеприпасов были сброшены над двумя очагами сопротивления, границы которых постоянно сужались. В следующую ночь 124 самолета (в основном Хе-111) сбросили на парашютах 100 тонн грузов. Немцы попытались задействовать в операции совсем новые самолеты Хе-177, которые базировались на аэродроме в Запорожье. Но их двигатели упорно продолжали загораться во время полета. Так что из семи задействованных в «воздушном мосте» Хе-177 пять машин разбились в ходе девятнадцати боевых вылетов, причем без всякого воздействия со стороны самолетов противника[488]. В ночь с 27 на 28 января 87 немецких самолетов сбросили контейнеры прямо на Красную площадь[489], на границе южного котла, где находился штаб Паулюса. На следующий день было сброшено еще 109 тонн грузов, на другой день еще 124 тонны. Мильх, который никогда не останавливался на полпути, даже попросил у Гитлера разрешения лично принять участие в операции по снабжению окруженных войск на борту одного из бомбардировщиков. Но фюрер ему в этом отказал. Тридцатого января вернувшиеся с задания пилоты доложили о том, что вокруг Красной площади полыхают пожары и что дом, в котором размещался штаб 6-й армии, тоже горит. Солдаты вермахта, оказавшиеся в южном котле, начали сдаваться в плен частями, а утром 31 января капитулировал и сам Паулюс со своим штабом. Мильх распорядился продолжать снабжение тех немецких подразделений, которые оказались в северном котле, и летчики за одну ночь сбросили 98 тонн грузов с высоты 800 метров над заводским районом, когда их почти в упор расстреливали 300 зенитных пушек! Но утром 2 февраля 1943 года, облетая развалины города, немецкие летчики не обнаружили ни одного признака боев: северный котел тоже сложил оружие.
Германия потерпела самое крупное поражение в своей военной истории. Четыреста тысяч солдат и офицеров стран Оси были убиты, ранены и взяты в плен[490]. Люфтваффе в этой мясорубке потеряло более 500 самолетов[491], около 1000 летчиков и столько же служащих наземных служб, а также лишились 9-й дивизии ПВО. Геринг, произнеся 30 января 1943 года поминальную речь о 6-й армии, старался потом вести себя как можно неприметнее. Рейхсмаршал знал, что фюрер не замедлит начать поиск козла отпущения и что он первый кандидат на эту роль. Как вспоминал Боденшац, первые молнии полыхнули в мрачном бункере близ Растенбурга. «Люди из люфтваффе опять все провалили!.. – возмущался Гитлер. – Лучше было бы продолжать войну без них. Не знаю, что делать с этими трусами… Хватит! Их надо расстрелять!» «Слышать это было не очень приятно», – скромно заметил Боденшац, убежденный в том, что эти слова касались в первую очередь Геринга. Действительно, сорвав злость на несчастном Ешоннеке, Гитлер взял его за плечи и сказал: «Я имел в виду вовсе не вас!»
Но Гитлер, который, согласно записи в дневнике его адъютанта Энгеля 1 февраля 1943 года, выглядел «сильно угнетенным и повсюду старался найти ошибки и упущения», вскоре пошел на хитрость. Пятого февраля, встречаясь с фон Манштейном, он заявил: «За Сталинград несу ответственность только я один! Возможно, я мог бы сказать, что Геринг ввел меня в заблуждение относительно возможности снабжения окруженных войск с помощью люфтваффе, и переложить тем самым часть ответственности на него. Но, поскольку сам выбрал его своим преемником, я не могу взваливать на него ответственность за Сталинград».
Но Гитлер при этом лицемерил, потому что действительно был единственным виновником катастрофы под Сталинградом, начиная с непродуманности операции и заканчивая ее плачевным концом. А Геринг лишь играл привычную для него роль покорного сообщника, проявляя при этом свою полную некомпетентность. И во всем этом не было ничего нового. Кроме одного: во время войны дилетантизм становится намного более опасным, а за ошибки в расчетах приходится платить весьма высокую цену…
XIV
Свободное падение
«Поражение под Сталинградом потрясло люфтваффе, как и всю страну, – писала официальный фотограф Эйтель Ланге. – Но меня заинтересовала одна вещь, которая просто бросалась в глаза: начиная с того времени офицеры и рядовые люфтваффе перестали относиться к своему главнокомандующему всерьез». В ходе инспекционных визитов Ланге было трудно не заметить улыбки, шепотки, взгляды и намеки, которые позволяли судить о том, насколько снизился авторитет рейхсмаршала…
Герман Геринг тоже чувствовал это, но старался скрывать. «Мы потерпели самое крупное поражение на Востоке», – сказал он своим генералам, собравшимся в Роминтене 16 февраля 1943 года. И прибавил: «Не будем выяснять, кто в этом виноват». Действительно, лучше было об этом не говорить… Но в ходе своего выступления Геринг без конца приводил оправдания: «После того как с нашего фланга внезапно испарились тридцать шесть дивизий наших союзников, наш слишком растянутый фронт не смог устоять. […] Если бы наши люди сражались решительно, особенно в самом Сталинграде, мы сегодня владели бы этим городом, и враг его не вернул бы никогда. Паулюс был очень слаб, он не сумел сделать Сталинград настоящей крепостью. Вместе со своими войсками он кормил тысячи гражданских русских. Ему следовало бы безжалостно пожертвовать ими, чтобы у его солдат было достаточно продовольствия для выживания. Не следовало таскать с собой тяжелораненых, надо было дать им возможность умереть…[492] Армия Паулюса рассчитывала только на люфтваффе, ожидая, что мы сотворим чудеса… И вот теперь генерал Шмидт, начальник штаба этой армии, имеет наглость утверждать: “Люфтваффе совершило самое вопиющее предательство в истории, потому что не смогло обеспечить снабжение армии Паулюса”. А ведь эта самая армия потеряла все аэродромы! Как же после этого мог действовать “воздушный мост”?»
Действительно, как? Но Геринг упустил главное: уже в конце ноября 1942 года Генеральный штаб люфтваффе в Потсдаме и командующий воздушным флотом в Ростове говорили ему о невозможности постоянно снабжать 6-ю армию воздушным путем. Но Геринг бездумно дал Гитлеру обещание, а потом не смог от него отказаться. Конечно, сделал он это из тщеславия, но также из страха. Потому что давно уже все говорило о том, что рейхсмаршал панически боится истерического гнева Адольфа Гитлера. Эти вспышки оказывались тем страшнее, чем безутешнее были новости, приходившие с фронта. Для того чтобы избежать эмоциональных испытаний, рейхсмаршал попросту решил не сообщать фюреру неприятные новости. Кстати, уже в начале функционирования «воздушного моста» Ешоннек признался рейхсмаршалу в том, что ошибся в расчетах: он обнаружил, что стандартный контейнер с пометкой «250 кг» не может вместить 250 килограммов продовольствия. Эта пометка появилась только потому, что на подвеске самолета «Юнкерс-52» контейнер размещался на месте бомбы весом 250 килограммов! Но Геринг запретил Ешоннеку сообщать об этом Гитлеру и добавил: «Я не могу поступить так с фюрером… не теперь». Впрочем, как не мог и позже. Поняв же, что невозможно обеспечить полноценное снабжение попавшей в окружение армии, Геринг также не посмел признаться в этом Гитлеру лично, а поручил «миссию» Ешоннеку[493].
Это отсутствие моральной смелости проявилось еще не раз в последующие месяцы, начиная уже с 15 февраля 1943 года. В тот день подполковник Варлимонт из ОКВ явился на ежедневное совещание в ставку фюрера. Он вернулся из инспекционной поездки в Средиземноморье, и его выводы совпадали с выводами Роммеля: долго удержаться в Тунисе невозможно. Лучше всего в ближайшее время вывести войска оттуда, чтобы избежать новой катастрофы. «Как только я начал, – вспоминал Варлимонт, – […] Гитлер сразу же понял, что я хочу сказать, и положил конец обсуждению фразой, которую обычно использовал в подобных случаях: “Что-нибудь еще имеется?” Я немедленно покинул зал совещания, однако успел получить упрек от Геринга насчет того, что на этот раз я пытался […] “расстроить” фюрера». Вряд ли подобное угодничество могло углубить уважение Гитлера к его рейхсмаршалу… «После Сталинграда, – признавался Геринг, – мои отношения с Гитлером постоянно ухудшались. Фюрер так часто отменял отданные приказы, что я не мог следить за обстановкой. Бывали случаи, когда я, вернувшись к себе вечером после совещания с ним, находил на столе новый приказ, в котором речь шла о том, что даже не упоминалось во время совещания. К тому же многие его приказы было просто невозможно выполнить».
А тем временем Гитлер был озадачен последствиями поражения под Сталинградом. Дело в том, что советские армии, сжимавшие кольцо окружения вокруг Сталинграда, после капитуляции Паулюса начали веерное наступление вдоль течения Дона в направлении Харькова, Павлограда, Ворошиловграда и Ростова, стремясь окружить немецкие войска в междуречье Днепра и Донца[494]. Численность наступавших частей Красной армии в восемь раз превышала численность войск групп армий «А», «Б» и «Дон», и уже в середине февраля советские войска освободили Белгород, Курск и Харьков. Но фельдмаршал фон Манштейн, получивший наконец полномочия командующего всеми силами Южного фронта, сумел продвинуть на северо-восток 1-ю и 4-ю танковые армии, создать рубеж обороны на реке Миус и контратаковать советские войска, рассредоточившиеся на фронте протяженностью 350 километров. Четвертый воздушный флот Рихтгофена смог завоевать господство в воздухе над театром военных действий благодаря тому, что 480 остававшихся боеспособными самолетов совершали по 1000 боевых вылетов в день. А затем фон Манштейн, предприняв блестящий маневр, сумел в конце марта 1943 года отбить Харьков и Белгород до того, как весенняя распутица сделала невозможной проведение любой операции по всей линии фронта. Так была создана мощная линия обороны вдоль Донца и Миуса от Белгорода до Таганрога. Гитлер отправился «контролировать» ход боевых действий в ставку под Винницей. А когда вернулся, «на лице его сияла улыбка одержавшего победу военачальника», как сказал Варлимонт. Мало того, фюрер заявил пресс-секретарю рейха Отто Дитриху: «Это я вернул Харьков!»
Оставляя за скобками эту явную глупость, следует сказать, что Гитлер упустил в начале весны 1943 года три важнейших фактора. Во-первых, проведя девять месяцев в наступлении, понеся значительные потери и потерпев сокрушительное поражение, вермахт вернулся почти на те же самые рубежи, откуда начинал наступление в июле 1942 года. Во-вторых, соотношение сил изменилось в пользу Советской армии: 5,8 миллиона русских солдат и офицеров в составе 500 дивизий поддерживали 6000 танков и 23 700 артиллерийских орудий, в то время как вермахт располагал на Восточном фронте всего 2,7 миллиона солдат и офицеров в составе 152 дивизий[495] и лишь 6470 орудиями и 1427 довольно потрепанными танками. И в-третьих, за последние двадцать месяцев немецкая авиация в России понесла колоссальные потери и теперь для прикрытия Северного, Центрального и Южного фронтов располагала всего 370 истребителями и 485 бомбардировщиками, пригодными к ведению военных действий[496]. А советская авиация имела уже в пять раз больше самолетов[497].
Германа Геринга, казалось, эти цифры не настораживали, но, вероятно, только потому, что он с некоторых пор принял решение особо не интересоваться положением дел на Восточном фронте. Возможно, у него и без того хватало забот, поскольку весной 1943 года его донимали со всех сторон. Однако катастрофическое падение его акций произошло не только из-за поражения под Сталинградом. Прежде всего этому способствовало «дело Пипера», явного проходимца, который после ареста признался, что оказывал посреднические услуги известным промышленникам, желавшим вручить рейхсмаршалу подарки в обмен на некоторые услуги. Разумеется, дело поспешили замять, но Гиммлер почерпнул из него достаточно сведений для пополнения своих досье: в постоянной и беспощадной междоусобной войне руководители Третьего рейха не пренебрегали даже боеприпасами малого калибра. И Геринг прекрасно это понимал…
Но намного более важным стало дело «Красной капеллы». В начале сентября 1942 года гестапо арестовало в Берлине 115 членов подпольной организации, которые с лета 1941 года передавали в Москву весьма важные сведения о выпуске в Германии танков и самолетов, о численности вермахта, о его слабых сторонах, о передвижениях войск и о стратегических планах Гитлера. Так, уже в ноябре 1941 года советское руководство получило подробные планы наступления на Кавказе, которое Гитлер наметил на весну 1942 года! Там значилось все, начиная с крайнего срока занятия войсками исходных позиций (1 мая) и заканчивая будущим местом расположения ставки (Харьков). В течение следующих шести месяцев Москва узнавала о каждом изменении в плане операции «Блау». В частности, русским стало известно о наступлении на Воронеж и Ростов и на Кубань, о численности дивизий, которые будут задействованы в операции, и об их вооружении… Это позволяет задним числом объяснить, почему немецкие танковые дивизии, наступавшие летом 1942 года вдоль Дона и Донца, не смогли окружить противника и почему они с таким трудом пробивались к Волге: их там явно ждали…
Но настоящим шоком для Геринга стало известие о личности руководителя этой организации: его звали Харро Шульце-Бойзен. Это был внук адмирала фон Тирпица, молодой светловолосый мужчина привлекательной внешности, образованный полиглот, смельчак, волокита, идеалист, противник нацистского режима. Но главное, он в звании лейтенанта служил в «исследовательском центре» Геринга с 1937 по 1940 год, а затем был зачислен в группу «по изучению заграничной авиационной периодики», фактически в разведку люфтваффе. При этом у Шульце-Бойзена сохранился доступ в «Центр исследований»… То есть он был осведомлен обо всех немецких военных планах, тем более что ему удалось завербовать агентов в абвере и ОКВ, а также в Министерстве экономики, в Министерстве пропаганды и Министерстве иностранных дел. Факт того, что Геринг в 1936 году был свидетелем со стороны невесты на свадьбе молодого Харро Шульце-Бойзена и что он добился принятия его на службу вопреки протесту генерала Штумпфа[498], тоже оборачивался против рейхсмаршала. Он весьма опасался признаний подсудимых по делу «Красной капеллы»… Гизевиус вспоминал: «Гитлера всерьез взволновало это дело о шпионской сети. […] Геринг метал громы и молнии. Он уже давно перестал принимать активное участие в руководстве боевыми действиями и вернулся к своим торжественным ужинам и к созерцанию своей коллекции картин в Каринхалле. А этот скандал сильно повредил ореолу абсолютного доверия, который окружал его Министерство авиации».
Действительно, оказалось совсем нелегко объяснить все это фюреру, но Герингу удалось минимизировать ущерб личному престижу, переключив внимание Гитлера на личность другого руководителя шпионской организации, Арвида фон Харнака, занимавшего высокую должность в Министерстве экономики, а также на агента Ильзе Штёбе, столь кстати для него служившую в Министерстве иностранных дел. Стараясь похоронить это дело, Геринг добился того, чтобы членов «Красной капеллы» судил военный трибунал люфтваффе и чтобы их немедленно казнили. Однако из-за этого дела Геринг потерял еще часть доверия фюрера. К тому же тот сомневался, что источники информирования Москвы в высших эшелонах немецкого военного командования полностью уничтожены…[499]
Но неприятности не кончались, так как высшие чины Третьего рейха продолжали соперничать с невиданной яростью. Геринг почти постоянно конфликтовал с Риббентропом, Кейтелем, Ламмерсом, Заукелем, Даррэ, Гиммлером, Геббельсом и Борманом. Это были главные его враги. Например, Гиммлер установил за ним слежку и постоянно прослушивал его переговоры, пополнял досье на него эпизодами взяточничества и докладывал фюреру о том, что предпринимала Эмма Геринг для защиты своих друзей еврейской национальности. После речи о «тотальной войне», произнесенной 18 февраля 1943 года, Геббельс, увлеченный идеей навязывания стране режима воздержания, стал добиваться закрытия фешенебельных ресторанов и дорогих увеселительных заведений в столице. Начав, естественно, с ресторана «Хорхер», он встретил сопротивление Геринга, грудью вставшего на защиту своего любимого заведения[500]. После этого толпа науськанных Геббельсом горожан принялась бить стекла «Хорхера», но уже на следующий день ресторан взял под охрану отряд солдат в форме люфтваффе, вооруженных винтовками с примкнутыми штыками! Гитлер выразил неудовольствие по этому поводу, и Герингу пришлось искать компромисс: «Хорхеру» пришлось все-таки закрыться, но уже утром он открылся, превратившись в клуб офицеров авиации! Борман продолжал терпеливо копать под своего заклятого врага и почти ежедневно знакомил фюрера с достоверной информацией и слухами о действиях и проступках рейхсмаршала. И, как всякая неутомимая планомерная работа, деятельность заместителя Гитлера по НСДАП начала приносить плоды…
Геринг же, сам того не зная, приобрел в борьбе против Бормана потенциально весьма влиятельного и предприимчивого союзника. Им оказался министр вооружения и боеприпасов Альберт Шпеер, сформировавший вместе с Мильхом, Геббельсом, Функом и Леем нечто вроде альянса, который намеревался покончить с исключительным влиянием в вопросах внутренней политики, которое оказывали на Гитлера Борман и Ламмерс. Шпеер и компания замыслили оживить Совет по обороне рейха, который целых три года находился в застое по вине своего председателя Германа Геринга. Если бы Совет возобновил работу и стал бы пользоваться всеми полномочиями, которыми был наделен в 1939 году, включая издание указов, то политическая власть и организационные вопросы перешли бы в твердые руки компетентных людей, а фюрер мог бы продолжать изображать выдающегося стратега в своем бункере в Восточной Пруссии.
Все это выглядело перспективно. Оставалось лишь убедить председателя Имперского совета по делам обороны Германа Геринга поддержать эту инициативу… «Поскольку Геббельс и Геринг были в натянутых отношениях после инцидента с рестораном “Хорхер”, – вспоминал Альберт Шпеер, – группа попросила меня переговорить с Герингом. […] Как сообщил мне Мильх, Геринг, обиженный тяжелыми упреками Гитлера за руководство люфтваффе, удалился в длительный отпуск в свою летнюю резиденцию в Оберзальцберге. Он сразу же изъявил готовность принять меня на следующий день, 28 февраля 1943 года. Наша многочасовая беседа прошла в дружеской, непринужденной обстановке. Но я был озадачен […] его ярко-красным маникюром и припудренным лицом, в то время как огромная рубиновая брошь на зеленом бархатном домашнем халате уже давно меня не удивляла. Геринг спокойно выслушал […] наше предложение. Время от времени он доставал из кармана драгоценные камни без оправы и медленно пересыпал их из одной ладони в другую. Казалось, он был рад, что мы вспомнили о нем. Он также прекрасно понимал, какие опасности таят в себе тенденции, связанные с возвышением Бормана, и высказал согласие с нашими планами. Только против Геббельса он был настроен весьма резко из-за эпизода с рестораном Хорхера».
Это называется «быть злопамятным»… Но Шпеер обладал определенными дипломатическими способностями, и Геринг согласился увидеться с Геббельсом на следующий день. Они втроем разработали общую стратегию. Геринг настолько воодушевился, что сообщники даже запереживали! Первые шаги должны были предпринять Шпеер и Геббельс, которых 8 марта 1943 года ожидало длительное совещание с Гитлером. Но они не смогли упомянуть о своем плане реанимации Совета по обороне рейха. Дело в том, что фюрер начинал нервничать при одном лишь упоминании фамилии Геринга. Поэтому два сообщника предпочли промолчать. Но уже в апреле им представился новый удобный случай. Альберт Шпеер рассказывал: «Уже давно число рабочих, которых Заукель, по его уверению, поставил промышленности и о которых регулярно в хвастливой форме сообщал Гитлеру, не соответствовало действительности. На самом деле предприятиям не хватало несколько сотен тысяч рабочих рук. Поэтому я предложил нашей коалиции объединить усилия для того, чтобы вынудить Заукеля, этот передовой пост Бормана, дать истинные цифровые сводки».
Короче говоря, «коалиция» решила нанести удар по Борману, полностью дискредитировав его холуя Заукеля. Это должно было произойти 12 апреля 1943 года в выстроенном по инициативе Гитлера большом доме в баварском стиле под Берхтесгаденом, откуда Ламмерс и его малый штаб управляли делами имперской канцелярии, когда фюрер месяцами жил в Оберзальцберге. Сюда, в зал заседаний, Ламмерс пригласил Шпеера, Геринга, Геббельса и Мильха с Заукелем. «Перед совещанием мы с Мильхом еще раз разъяснили Герингу наши требования, – вспоминал Шпеер. – Он, потирая руки, проговорил: “Я для вас приведу это дело в порядок!” Но нас ждал неприятный сюрприз: в зале заседаний кроме нас появились также Гиммлер, Борман и Кейтель. Плюс к этому у нашего союзника Геббельса на подъезде к Берхтесгадену случился приступ почечной колики, и он […] оказался в специальной передвижной амбулатории. […] Это заседание стало концом нашего союза. Заукель поставил под сомнение наши заявки на 2,1 миллиона работников для всех отраслей производства, указал на то, что благодаря его успешной работе удовлетворены все потребности, и возмутился, когда я обвинил его в намеренном искажении цифр. Мы с Мильхом ожидали, что теперь Геринг потребует от Заукеля объяснений и заставит его изменить политику использования рабочей силы. Вместо этого, к нашему ужасу, Геринг накинулся с нападками на Мильха и тем самым, косвенно, на меня. Неслыханно, сказал он, чтобы Мильх создавал такие трудности. Наш славный товарищ по партии Заукель приложил немало усилий и достиг положительных результатов… Он, во всяком случае, испытывает обязанность поблагодарить его, Мильх же не желает оценить по достоинству успехи Заукеля… Казалось, что Геринг ошибочно поставил не ту пластинку. В ходе продолжительного обсуждения проблемы нехватки рабочей силы каждый из министров, не обладая профессиональными знаниями, старался по-своему объяснить расхождение реальных цифр с официальными данными. Гиммлер совершенно спокойным тоном предположил, что сотни тысяч рабочих, вероятно не вошедших в итоговую статистику, просто умерли. Это заседание оказалось полным провалом: никто так и не прояснил вопрос о дефиците рабочей силы, да и наша замышлявшаяся с широким размахом война против Бормана потерпела фиаско. […] Спустя несколько дней после заседания Мильх высказал предположение, что Геринг изменил свою позицию из-за того, что гестапо получило доказательство его наркотической зависимости. Он и раньше советовал мне обратить внимание на его зрачки. […] Вероятно, наша попытка использовать Геринга против Бормана была обречена на неудачу и по финансовым причинам: Борман […] сделал Герингу подарок в шесть миллионов марок из фонда “Пожертвования Адольфу Гитлеру”…»
Есть ли лучший способ нейтрализовать противников, чем скомпрометировать их, играя на их природной жадности? Мартин Борман в этом деле был специалистом… На самом же деле рейхсляйтеру Борману не было никакой необходимости изобретать нечто особенное, чтобы умалить авторитет Геринга в глазах фюрера: вот уже много месяцев этим занимались советские летчики… Мы помним о взрыве ярости Гитлера при известии о бомбардировке Кёльна 31 мая 1942 года. А с тех пор ситуация в небе над Германией значительно ухудшилась. Двадцать седьмого января 1943 года американские бомбардировщики Б-17[501] впервые совершили дневной налет без сопровождения истребителей. Следующей ночью Королевские ВВС осуществили массированную бомбардировку Гамбурга. Первого марта 250 четырехмоторных самолетов сбросили 600 тонн бомб на Берлин. Третьего марта бомбардировке снова подвергся Гамбург, а 5 марта авиация союзников разрушила город Эссен с его военными заводами…[502] А рано утром 8 марта 1943 года, когда в ставке под Растенбургом Геббельс и Шпеер беседовали у горящего камина с благодушно настроенным Гитлером, поступило сообщение о мощном авиационном налете на Нюрнберг. Гитлер взорвался. Он приказал немедленно разбудить и направить к нему Боденшаца, главного адъютанта Геринга. И устроил генералу ужасный разнос вместо «некомпетентного рейхсмаршала».
А тот в это время уже десятый день отдыхал в Риме, что лишь усилило ярость фюрера. Когда 9 марта бомбардировке подвергся Мюнхен, а 11 марта – Штутгарт, Гитлер не стерпел и приказал Герингу немедленно вернуться.
Он задал нешуточную взбучку рейхсмаршалу, но она не возымела действия, потому что в начале апреля вновь последовали бомбардировки Дуйсбурга, Берлина[503] и Эссена. В мае германские города подверглись еще более массированным налетам американских тяжеловооруженных бомбардировщиков Б-17 днем и английских «Веллингтонов» ночью. Пострадали Дортмунд, Бохум, Вупперталь и Дюссельдорф. А самолетам «Москито» даже удалось с низкой высоты разбомбить завод Цейса по производству оптики в Йене… И всякий раз эти бомбардировки наносили урон промышленному производству и приводили к многочисленным жертвам среди гражданского населения. Система ночной противовоздушной обороны Германии – состоявшая из наблюдательных зон, оборудованных радиолокационными станциями и прожекторами, «линия Каммхубера», по всей длине которой от датской границы до французского побережья были расположены зенитные батареи и аэродромы для ночных истребителей, – оказалась не в состоянии остановить поток летящих на Германию бомбардировщиков. Поэтому немецким летчикам постоянно приходилось создавать новые тактические приемы. Так, оберст-лейтенант Херрман разработал защитную тактику для одномоторных ночных истребителей. Суть ее заключалась в том, что вместо перехвата вражеских бомбардировщиков на пути к цели и от цели при пересечении оборонительной линии ночные истребители стали противодействовать им над самой целью. В свете огня прожекторов и осветительных бомб бомбардировщики были видны так, что их можно было атаковать без помощи радаров. Эта тактика получила наименование «Дикий кабан».
После каждой новой бомбежки фюрер негодовал, а Геринг неловко оправдывался. «Гитлер разговаривает со мной, как с глупым ребенком», – пожаловался как-то рейхсмаршал фон Белову. Пусть так, но это никак не влияло на ситуацию, потому что союзники нападали днем и ночью, задействуя крупные соединения хорошо вооруженных и оснащенных современными радарами бомбардировщиков, в то время как немцы могли противопоставить им лишь слабую зенитную артиллерию и очень малое число истребителей. Все дело было в том, что в немецком планировании по-прежнему царила неразбериха. Мессершмитт требовал разрешить ему производить вместо Ме-109 новый самолет Ме-209, хотя характеристики его уступали возможностям существующих истребителей. ФВ-190 и Ме-109 были прекрасными самолетами, но их из цехов сразу же отправляли на Восточный фронт. К тому же новые самолеты союзников начали превосходить ФВ-190 и Ме-109, а главное, они производились в недостаточном количестве. В частности, по причине нехватки в авиастроении квалифицированных рабочих и инженеров, которых забирали на фронт или переводили на танковые заводы[504]. Мильх энергично возражал против этого, и ему даже удалось убедить Геринга поддержать его. Но сделать они ничего не могли: так распорядился Гитлер…
В общем, ознакомившись с вопросом пошире, можно констатировать: главным источником такой неразберихи был сам фюрер. Грубо вмешиваясь в стратегию развития люфтваффе, он назначал на руководящие должности офицеров, не советуясь с рейхсмаршалом или со статс-секретарем, лично определял, какие задачи являются первостепенными для авиационной промышленности. Так, на другой день после поражения под Сталинградом он сказал Мильху: «Мне нужны транспортные самолеты, транспортные самолеты и еще раз транспортные самолеты!» Но после отхода с Кавказа и перегруппировки войск в Крыму он также захотел отдать приоритет строительству гидросамолетов. При каждой новой бомбардировке союзников он требовал усилить ПВО, а также направить все силы на создание бомбардировщиков, способных достичь любой точки Британских островов. Дело в том, что Гитлер оставался упрямым приверженцем политики возмездия, полагая, что достаточно мощные бомбардировки Британских островов вынудят союзников прекратить воздушные налеты на рейх. Мы помним, однако, что лучшие проекты четырехмоторных самолетов, разработанных фирмами «Юнкерс» и «Дорнье», были заморожены в 1937 году, а созданный позже Хе-170, мягко говоря, разочаровал. Но после этого Гитлер потребовал, чтобы каждый новый тип самолета был бомбардировщиком. А любой новый истребитель должен был иметь возможность нести бомбы. А это ставило перед производителями совершенно неразрешимые технические проблемы…
Уже 5 марта 1943 года Мильх, взявший в обыкновение видеться с фюрером с глазу на глаз, попытался четко обрисовать ему ситуацию: авиационным налетам союзников на рейх могут противостоять только истребители, причем в большом количестве. Поэтому следует выпускать 5000 таких самолетов в месяц[505]. По крайней мере в 1943 году следует оставаться в обороне, чтобы накопить средства и силы для возобновления наступления в 1944 году. А лучше задуматься об окончании войны. «Мой фюрер, – сказал Мильх, – Сталинград был самой крупной неудачей в истории нашего народа и нашей армии. Вы должны сделать что-то радикальное, чтобы вывести Германию из этой войны. Пока еще не поздно…» Естественно, это смелое предложение Гитлер пропустил мимо ушей. А Мильх продолжил говорить о том, что было гораздо ближе к его сфере деятельности: он предложил реорганизовать структуру управления люфтваффе и отобрать руководство авиацией у Геринга, а взамен назначить рейхсмаршала, к примеру, главнокомандующим Восточным фронтом. «Но когда Геринг прибудет на место, – добавил Мильх, – вам потребуется начертить на карте линию, которую он не должен будет пересекать без вашего разрешения. В противном случае он быстро вернется в Париж за своими безделушками».
В силу очевидных практических, политических, психологических, иерархических и других причин Гитлер проигнорировал и этот совет, и Геринг остался шефом люфтваффе, хорошо это было или плохо. Как всегда, это было плохо: когда фюрер сделал ему выговор, Геринг решил отчитать своих генералов и промышленников. Двадцать второго февраля он заявил им: позор, что до сих пор не налажен выпуск новых типов самолетов, что никто не в состоянии создать современный четырехмоторный самолет; и нетерпимо, что союзники безнаказанно бомбят города, фабрики и порты Германии. Восемнадцатого марта Мессершмитту, Хейнкелю и Дорнье пришлось выслушать в Каринхалле полуторачасовую проповедь. «Минимум того, что можно требовать, – закричал он, обращаясь к Мессершмитту, – это чтобы пилоты взлетали и садились на ваших самолетах, не рискуя при этом сломать себе шею!» Хейнкелю он сказал: «Вы пообещали мне создать тяжелый бомбардировщик Хе-177. […] В ходе боевых испытаний потери оказались катастрофичными, и вовсе не по вине врага! Ну, господин Хейнкель, что вы на это скажете? И сколько ваших машин превратилось в дым? Половина!» Потом продолжал: «Мы словно тешимся слабостью инженерной мысли врага, неуклюжестью их “ящиков с четырьмя моторами”… Господа, я буду счастлив, если вы сумеете хотя бы скопировать один из этих ящиков с четырьмя моторами! Работайте! И поскорее! Дайте мне хотя бы один самолет, которым я мог бы гордиться! […] Меня приводит в отчаяние то, что они могут сбрасывать свои бомбы через облака и поражать бочку с огурцами на железнодорожной станции, в то время как наши летчики даже не могут найти Лондон! […] Каким бы ни было оборудование наших самолетов, враг все равно нас опережает! Мы воспринимаем это как волю небес, а когда я нервничаю из-за этого, мне говорят, что виной всему недостаток рабочей силы… Господа, вовсе не рабочей силы вам не хватает, вам не хватает мозгов!»
Но Эрхард Мильх в тот день заметил, что рейхсмаршал моментами терял уверенность в тоне, что он постоянно путал типы самолетов и что взгляд его иногда становился стеклянным… Мы уже знаем, что Мильх обращал внимание Шпеера на возраставшую зависимость рейхсмаршала от морфия. «Геринг был в плохом состоянии, – записал позже генерал Коллер. – Мы знали, что он принимает слишком много пилюль». Генерал Вальтер Шелленберг, начальник занимавшегося контрразведкой VI отдела РСХА, отмечал: «Геринг, казалось, потерял всякий интерес к крупным военным событиям. Многие приписывали это возрастающей зависимости от морфия». Несомненно, оба генерала были правы, и это подтверждает свидетельство генерала авиации Фёрстера. «Я заметил, – писал он, – что, когда обсуждение затягивалось, а действие морфия заканчивалось, рейхсмаршал засыпал во время совещания». И все это подтвердил министр по делам вооружений Альберт Шпеер, рассказавший о значимом совещании, проходившем в мае 1943 года под председательством всемогущего комиссара четырехлетнего плана. «Геринг […] предложил мне пригласить в Оберзальцберг на совещание руководителей сталелитейной промышленности. […] Он вошел, пребывая в повышенно-радостном настроении, с заметно сузившимися зрачками, и произнес перед ошарашенными специалистами доклад на тему производства стали, произведя впечатление своими познаниями о доменных печах и обработке железной руды. Затем последовали общие места: надо выпускать больше продукции, не бояться нововведений […] прочее в том же духе. После двух часов словесного фонтанирования речь Геринга стала замедляться, а лицо принимало все более отсутствующее выражение. В конце концов он внезапно опустил голову на стол и заснул. Мы решили, что разумнее всего не замечать рейхсмаршала в его великолепном мундире, чтобы не заставлять его испытывать смущение, и продолжили обсуждение наших проблем, пока он, проснувшись, не закрыл совещание».
Пробуждение оказалось трудным: с 10 по 13 мая 1943 года войска американцев и англичан вынудили сдаться в плен 250 000 немецких и итальянских солдат и офицеров, блокированных в Тунисе; при этом союзники завладели 25 танками и 1000 орудий. Фон Арним, Роммель и фон Белов несколько месяцев просили разрешения у Гитлера эвакуировать войска из Туниса, но, как и в России, тот запрещал всякое отступление в Северной Африке. И поэтому потерпел поражение, пусть менее громкое, чем под Сталинградом, но столь же дорого стоящее, потому что после овладения всей Северной Африкой уже ничто не мешало союзникам высадиться в Италии… Что касается люфтваффе, оно в последний момент сумело вывезти своих людей из Туниса, но при этом потеряло много самолетов. А дивизия «Герман Геринг» попала в плен почти в полном составе. Эта новость заставила рейхсмаршала уединиться в Фельденштейне, чтобы набраться сил и избежать яростного гнева обожаемого фюрера…
Тем временем война продолжала рваться в небо Германии, и не замечать этого было невозможно. Семнадцатого мая двадцати британским бомбардировщикам удалось разрушить плотину на образованном на реке Мёне водохранилище Мёнезее, обеспечивавшем водой промышленные предприятия Рурского бассейна. Это привело к затоплению долины, выходу из строя электростанций и заметному замедлению темпов производства металлургической промышленности[506]. Геринг даже не подумал выехать на место: он предпочел прогуливаться по баварскому лесу, сдерживая негодование. И размышляя над новыми тактическими приемами, которые можно было бы противопоставить армадам Б-17, «Веллингтонов» и «Москито», а также о повышении эффективности бомбардировок Англии и нападениях на арсеналы Урала.
Но 25 мая луч солнца все-таки проник под мрачные своды Фельденштейна: в тот день генерал Галланд представил Герингу доклад о летных испытаниях истребителя Ме-262. «Он летит так быстро, словно его подталкивает ангел!» – воскликнул Галланд. Действительно, развивая скорость 900 км/ч[507], этот первый в мире боевой самолет с реактивным двигателем летал намного быстрее всех своих современников, так что Галланд сделал вывод: «Это почти невероятное техническое превосходство позволит нам компенсировать нехватку самолетов и вернуть господство в воздухе над территорией рейха, а потом и на всех фронтах». И порекомендовал рейхсмаршалу свернуть программу производства Ме-209 и выпускать только реактивные самолеты. Видя энтузиазм Галланда – и уже имея положительный отзыв Мильха, – Геринг согласился со своим генералом. Как всегда, оставалось лишь уговорить Гитлера…
Но в тот момент у фюрера были другие заботы. Его адъютант фон Белов вспоминал: «Вернувшись [из отпуска] в Бергхоф, я доложил Гитлеру о своем прибытии. […] Он сразу заговорил о главном – непрекращающихся бомбежках англичан: они уже разрушили Рур, и невозможно предположить, когда это прекратится. Люфтваффе же, вместо того чтобы противостоять врагам, ведет себя так, словно их нет вообще. Затем фюрер перешел к Сицилии, которая его сильно беспокоила, так как он не испытывал ни малейшего доверия к итальянцам, а немецких войск для защиты острова явно не хватало. Он сказал, что находившимся на Сицилии войскам должно помочь люфтваффе. […] Если люфтваффе не удастся решительно противодействовать американцам при их высадке на Сицилию, то не останется никакой надежды сохранить весь Апеннинский полуостров. […] Я позволил себе однажды сказать фюреру, что думаю о силах нашего люфтваффе, и прибавил, что по вооружению ему уже никогда не сравняться с британцами, американцами и русскими. Он сослался на Геринга, который, как и он сам, способен сделать возможным невозможное. Я сказал: “Этого уже не произойдет. Не хватает самолетов конструкции 1941–1942 годов. Люфтваффе живет за счет старых типов самолетов, с которыми вступило в войну в 1939 году”. Фюрер на это ничего не ответил, но я заметил, что он снова доверяет Герингу»[508].
Разумеется, все было относительно: Гитлер, продолжая опираться на Ешоннека, распорядился переправить несколько эскадрилий в Грецию, не посоветовавшись с Герингом[509]. Потом приказал люфтваффе передать некоторое количество Ме-109 итальянцам, «исходя из политических соображений», провел совещание с инженерами-самолетостроителями, желая разобраться, почему в отрасли царит хаос, и назначил фон Рихтгофена командующим 2-м воздушным флотом в Италии[510]. Рейхсмаршал же после возвращения из продолжительного отпуска явно не владел ситуацией, и ввести его в курс дела взялся… министр пропаганды! «Я рассказал ему, как обстоят дела с воздушной войной, – записал Геббельс в дневнике 26 июня. – Все, что я сказал, оказалось для него откровением. Он пожаловался на то, что фюрер слишком часто упрекает его».
Хотя главнокомандующий этого явно не знал, но люфтваффе со времен Сталинграда действовало героически: зимой и весной 1943 года оно обеспечило снабжение плацдарма на Кубани, поддерживая при этом отходы и контрнаступления частей вермахта на линии Донца и Миуса, вокруг Харькова и Белгорода, до тех пор, пока фронт не стабилизировался из-за распутицы. Но с того момента Гитлер только и думал о том, чтобы перехватить инициативу, нанеся мощный «опережающий удар» в районе Курской дуги. В своей новой директиве от 15 апреля 1943 года он объявил: «Я решил, как только позволит погода, провести операцию “Цитадель” как первое наступление в этом году. […] Цель наступления состоит в том, чтобы путем максимально сосредоточенного, решительного и быстрого удара из районов Белгорода и южнее Орла окружить вражескую группировку, находящуюся в районе Курска, и уничтожить ее концентрическим наступлением». Таким образом, речь шла о начале летнего наступления с маневра, который фон Манштейну не удалось осуществить в конце марта, а именно: окружить и уничтожить советские войска Центрального и Воронежского фронтов на Курской дуге, проведя наступления по сходящимся направлениям с севера из района Орла и с юга из района Харькова. В результате этого наступательного маневра 9-я армия генерала Моделя и 4-я танковая армия генерала Гота должны были соединиться восточнее Курска и замкнуть в кольцо окружения около миллиона советских солдат и офицеров.
Гитлер ставил все на это наступление, в котором должны были участвовать 700 000 человек, 1600 танков, 600 самоходных артиллерийских установок и 1800 самолетов 4-го и 6-го воздушных флотов. В связи с этим они получили большое подкрепление из того, что можно было им дать из Германии и из оккупированных территорий. Конечно, советские войска значительно превосходили немцев численностью: на этом участке были сосредоточены 1,3 миллиона человек в составе пяти фронтов на западе, в центре и на востоке Курской дуги при поддержке 3200 танков, 2900 самолетов и 20 000 орудий. Но Гитлер, как всегда, рассчитывал свести на нет численный перевес русских «отчаянной волей немцев к победе», качественным превосходством их новых танков «Тигр» и «Пантера» и, конечно, внезапностью нападения. Как всегда, он не предполагал, что и противник мог быть охвачен отчаянной волей к победе, забыл, что русские тоже повысили боеспособность своих танковых соединений[511]. А главное, он заблуждался насчет фактора внезапности…
По мнению большинства немецких генералов, следовало начать операцию «Цитадель» еще в мае, пока советские войска не успели перегруппироваться и восполнить понесенные весной потери. Но Гитлер не желал начинать наступление без новых танков – «тигров», «пантер» и «фердинандов», которые еще не прибыли, и опасался высадки на Сицилии или на Балканах союзников сразу же после их победы в Тунисе. И он пропустил май, затем июнь, не чувствуя всей опасности промедления. Дело в том, что уже в конце апреля русским были известны основные положения готовившейся операции, если судить по тому, что они в то же время мобилизовали местное население на рытье сети траншей и сооружение укреплений вокруг Курска. С мая по июнь на Курской дуге перед немецкими позициями были оборудованы три главных пояса обороны с минными полями, глубокими проволочными заграждениями, противотанковыми препятствиями и фланкирующими сооружениями – 3700 километров оборонительных линий шириной 40 километров. А в тылу и на широком фронте расположились крупные резервы, спешно переброшенные с северо-запада и с юго-востока. Русским даже хватило времени на то, чтобы продолжить новую железнодорожную ветку для переброски на запад боеприпасов и подкреплений…
И только в начале июля 1943 года Гитлер решился отдать приказ о наступлении. Вернувшись 1 июля в Растенбург, он собрал в ставке генералитет, чтобы, как всегда, произнести перед военачальниками пафосную речь. Присутствовавший на совещании генерал танковых войск Отто фон Кнобельсдорф позже написал: «Герман Геринг сидел рядом с фюрером, и казалось, что он слабел каждые четверть часа, пока окончательно не впадал в прострацию. Время от времени он глотал кучу пилюль, и тогда на некоторое время взбадривался». Побывавший 3 июля в Растенбурге фон Рихтгофен записал в своем дневнике: «Фюрер и рейхсмаршал оценивают перспективы войны весьма оптимистично». Оптимизм Гитлера объяснялся фанатизмом и самоуверенностью, а оптимизм рейхсмаршала – покорностью и морфием…
Операция «Цитадель» началась на рассвете 5 июля. После двух дней боев 1000 танков 9-й немецкой армии прорвали первую линию советской обороны и 8 июля вклинились во вторую линию. Но, продвинувшись на 10 километров, на следующий день были остановлены на высотах под Ольховаткой и даже вынуждены были отойти в результате мощной контратаки противника. Наступавшие с юга 1500 танков и самоходных орудий 4-й танковой армии за два дня прорвали две первые полосы обороны, продвинулись на глубину 30 километров, нанеся серьезный урон русским. Но затем вынуждены были замедлить продвижение в результате местных контратак русских. Двенадцатого июля немцы вышли к поселку Прохоровка, находившемуся на третьей линии обороны русских. Там им в лоб ударила 5-я гвардейская танковая армия русских. Развернувшееся под Прохоровкой танковое сражение продлилось тридцать шесть часов.
Южнее и севернее Курска танковые бои сопровождались ожесточенными воздушными сражениями. Вначале советские бомбардировщики совершили массовый налет на немецкие аэродромы под Харьковом и под Орлом, но были перехвачены и рассеяны истребителями объединенных 4-го и 6-го воздушных флотов. Затем люфтваффе совершило 37 000 боевых вылетов, при этом против советских танков действовали пять эскадрилий, составленных из новых штурмовиков «Хеншель-129». Между тем немецким самолетам ФВ-190 и Ме-109 пришлось иметь дело с новыми советскими истребителями Ла-5Ф и Як-3[512], имевшими сходные летно-технические характеристики. В ходе боев советские ВВС, постоянно получая подкрепления, начали брать верх. Штурмовики Ил-2 наносили немецким танкам такой же урон, как и «Хеншели-129» советским бронемашинам. Но главное, русские самолеты нападали на немецкие транспортные колонны, которые подвозили к линии фронта горючее и боеприпасы. Это оказалась правильная тактика, позволявшая неоднократно вынуждать передовые танковые части немцев останавливаться. Немецкие же летчики явно не стремились делать то же самое. Наконец, из-за того, что рейхсмаршал и Гитлер отдавали разные приказы начальнику Генерального штаба люфтваффе Ешоннеку, существенно осложнялось управление действиями немецкой авиации на Курской дуге…
Читать бесплатно другие книги:
