Герман Геринг: Второй человек Третьего рейха Керсоди Франсуа

Геринг: Полагаю, что во время морозной зимы 1941/42 года немецкие солдаты вынуждены были кое-где отбирать у населения меховую обувь, валенки и козьи шкуры. Это вполне возможно, но что касается остального, там не было частной собственности, и следовательно, она не могла быть конфискована».

Адвокат перешел к еще более щекотливой теме.

«Штамер: Что значил для люфтваффе подземный рабочий лагерь “Дора”, о котором упомянул французский обвинитель?

Геринг: Я тут уже несколько раз слышу о лагере “Дора”. Конечно же я знал, что существовали подземные заводы около Нордхаузена, хотя сам там ни разу не бывал. Мне ничего неизвестно об условиях труда в этом лагере. Хотя описание их тяжести кажется мне преувеличенным[703]. […] Зато фактом является то, что я забирал из концентрационных лагерей заключенных, чтобы использовать их в авиационной промышленности. […] И сейчас, с учетом того, что теперь об этом знаю, мне кажется, что для них же было лучше работать и жить на авиационных заводах, чем в концентрационных лагерях. Само собой разумеется, им приходилось работать, к тому же в военной промышленности. Но то, что работа приводила к гибели людей, это для меня новость. Возможно, кое-где труд был изнуряющим. Но в моих интересах было заставить людей работать и что-то производить, а не расстреливать их».

Логика безупречная, но факты говорят о другом: рабочий лагерь «Дора» был филиалом концлагеря Бухенвальд и располагался в 6 километрах от Нордхаузена. Там на глубине 1500 метров в галереях и казематах тысячи политзаключенных работали день и ночь на производстве «Фау-1» и «Фау-2». Кислоты, выхлопные газы, пыль и пары аммиака подтачивали здоровье заключенных, а плохое обращение и усталость довершали дело: в лагере «Дора» погибли 36 000 человек[704].

Следует также упомянуть об одной из самых тяжелых статей обвинения.

«Штамер: В марте 1944 года 75 офицеров ВВС Великобритании бежали из концентрационного лагеря люфтваффе “Люфт III”. Пятьдесят из них после поимки были расстреляны службой безопасности. Не вы ли отдали приказ о расстреле, и если нет, то были ли вы осведомлены о том, что готовилось?

Геринг: Когда эти 75 из 80 офицеров британской авиации попытались бежать в третьей декаде марта, я был в отпуске, это можно проверить. О побеге я узнал через день или два после этого. […] Я пошел к Гиммлеру, который подтвердил факт расстрела, не назвав точное число расстрелянных. При этом он сказал, что получил приказ непосредственно от фюрера. […] Я лично поговорил об этом с фюрером и объяснил ему, почему считал этот приказ совершенно неправильным, а также то, как расстрел британских военнопленных мог отразиться на моих летчиках, участвующих в боях на Западе. Фюрер ответил мне довольно резко (тогда у нас уже были натянутые отношения), что воюющие против России летчики готовы к тому, что их убьют на месте в случае аварийной посадки. И что воюющие на Западе летчики не должны иметь привилегий в этом плане. На это я сказал, что здесь нет никакой связи».

Пусть так, но Геринг невольно проявил податливость своего характера и отсутствие душевной смелости, когда добавил: «После чего я велел своему начальнику штаба отправить в ОКВ мое требование вывести эти лагеря из нашего подчинения. Я не желал иметь дело с военнопленными, в случае если подобное повторится».

Мало того, этот Понтий Пилат современности попытался изобразить себя рыцарем, рассказав о своем постоянном неприятии официального снисходительного отношения к актам линчевания летчиков западных союзников[705], заметив потом, что, будучи «высшим юридическим лицом люфтваффе», он всегда отказывал в помиловании немецким летчикам, повинным в убийствах и изнасилованиях. И всегда щадил женщин, независимо от их вины. И закончил свою речь, как он сказал, словами Черчилля: «В борьбе не на жизнь, а на смерть нет места понятию “законность”»[706].

Шестнадцатого марта Геринг снова говорил, но на этот раз его опрашивали адвокаты других подсудимых. Отвечая на вопрос защитника Кейтеля доктора Нельте, он четко и обстоятельно обрисовал шефа ОКВ.

«Геринг: В случае возникновения конфликта между фюрером и мной или другими главнокомандующими, начальника штаба Верховного главнокомандования вооруженными силами, если можно так выразиться, топтали ногами с обеих сторон. Он оказывался зажатым между личностями намного более сильными, чем он сам. […] Его работа, вне всякого сомнения, была трудной и неблагодарной. Я помню, как он однажды пришел ко мне и спросил, не мог ли я поспособствовать его отправке на фронт. Будучи генерал-фельдмаршалом, он выразил готовность командовать дивизией, лишь бы только сбежать из Берлина. […]

Нельте: […] Вы знали, что фельдмаршала Кейтеля часто упрекали в том, что он не мог отстоять свое мнение перед Гитлером?

Геринг: В этом его упрекали многие командующие группами армий и командующие армиями. Им это не составляло труда, потому что они находились вдали от фюрера. Мне известно, что после поражения многие генералы заявляли, что Кейтель был образцом послушания. На этот счет я могу сказать только одно: хотелось бы мне взглянуть на того, кто может сегодня похвастаться тем, что был непослушен»[707].

После сорока пяти минут, посвященных Кейтелю, Геринг в тот день ответил на вопросы адвокатов Розенберга, Функа, фон Шираха, Дёница, Йодля, фон Папена и Зейсс-Инкварта. Его показания, которые он давал по памяти, озадачили слушателей: Геринг помнил мельчайшие детали, называл имена, даты, цитировал технические документы, объяснял сложные схемы управления и рассказывал о разговорах, имевших место восемь лет назад…

Вечером того дня капитан Гилберт написал в своем дневнике: «Геринг очень устал за три дня слушаний. Почти закончив свою защиту, он хмуро думал о своей судьбе и размышлял о той роли, какую ему суждено занять в истории. Гуманные соображения стояли у него поперек горла, и он цинично отгонял их, поскольку они могли поставить под угрозу его будущее величие. Он с горечью утверждал, что империя Чингисхана, Римская империя и даже Британская империя создавались без принятия в расчет гуманистских принципов, и все же эти три империи заняли особое место в истории человечества. Я сказал на это, что в двадцатом веке мир стал слишком цивилизованным, чтобы считать войну и убийство признаками величия. Он поморщился, хмыкнул и отверг эту мысль, посчитав ее отражением субъективного идеализма американца, который мог позволить себе питать подобные иллюзии после того, как Америка завоевала себе огромное жизненное пространство ценой революций, массовых убийств и войн. Ему явно не хотелось, чтобы соображения плаксивой сентиментальности омрачили его пышное вступление в Валгаллу».

На самом же деле, несмотря на браваду на публике и в тюрьме, Геринг все еще надеялся на то, что ему удастся избежать смертной казни[708]. Возможно, он даже сравнивал себя с Гитлером, одержавшим победу над своими обвинителями в 1924 году, хотя не мог не сознавать, что находится в совершенно ином положении. Во всяком случае, в течение следующих дней он сильно засомневался, что все могли решить его показания… Действительно, до этого ему приходилось отвечать на вопросы участливых адвокатов, которые никогда не ставили под сомнение его слова. Но теперь ему предстояло иметь дело с обвинителями, которые безжалостно и тщательно перепроверят все его показания, предъявят сотни обвинительных документов и не преминут воспользоваться малейшими слабостями в его системе защиты. Кроме того, первым его должен был допрашивать самый опасный оппонент, Роберт Х. Джексон, бывший глава Министерства юстиции и судья Верховного суда США. Свой допрос он начал утром 18 марта.

И первый же его вопрос оказался весьма неожиданным

«Джексон: Возможно, вы осознаете то, что вы единственный оставшийся в живых человек, который может полностью рассказать нам о действительных целях нацистской партии и о работе руководства внутри партии?

Геринг: Да, я это ясно осознаю.

Джексон: Вы с самого начала вместе с теми, которые сотрудничали с вами, намеревались свергнуть и затем действительно свергли Веймарскую республику?

Геринг: Что касается лично меня, то это было моим твердым решением.

Джексон: А придя к власти, вы немедленно уничтожили парламентарное правительство в Германии?

Геринг: Оно больше не было нам нужно. […]

Джексон: Вы установили “принцип одного вождя”, который вы же сами характеризовали как систему, в которой власть принадлежит только верхушке, нисходит вниз и навязана народу, не так ли?

Геринг: Чтобы избежать недоразумений, я хотел бы еще раз коротко пояснить, какой мне представляется эта концепция…»

Это задало тон допросу. И он стал больше походить на лекцию по конституционному праву, которую профессор (Геринг) читал весьма посредственному студенту (Джексону), чем на допрос человека, обвиняемого в очень многих преступлениях. На самом же деле было совершенно непонятно, куда Джексон клонил, тем более что он постоянно задавал вопросы, на которые подсудимый уже отвечал. И поэтому Геринг даже позволил себе некую ироничность, постепенно беря верх над своим обвинителем.

«Джексон: Могу лишь повторить свой вопрос. […] Возникала ли у вас в какой-нибудь момент мысль о необходимости нападения Германии на Советский Союз?[709]

Геринг: Лично я считал, что опасность еще не выросла до такой степени, следовательно, нападение, возможно, еще не было необходимым. Но это было мое личное мнение.

Джексон: Вы в то время были вторым номером в Германии?

Геринг: Это не имеет ничего общего с тем, что я был вторым номером. Существовали два различных взгляда в области стратегии: фюрер, который был первым номером, видел опасность, а я, в качестве второго номера, если вам угодно так выражаться, хотел вести другую стратегию. Если бы мог всякий раз навязывать свое решение, я, возможно, стал бы первым номером. Но поскольку первый номер имел другое мнение, а я был всего лишь вторым номером, его мнение, естественно, брало верх…

Джексон: Однако, руководствуясь “принципом одного вождя”, если я правильно понял, вы не могли никоим образом предупредить немецкий народ, оказать какое-нибудь давление на Гитлера или даже подать в отставку […]?

Геринг: Вы задали сразу несколько вопросов. Я хотел бы ответить на первый…

Джексон: Если хотите, можете отвечать отдельно на каждый вопрос.

Геринг: Полагаю, что первый вопрос подразумевал следующее: мог ли я воспользоваться случаем для того, чтобы предупредить немецкий народ об этой опасности? Такой возможности у меня не было. Мы находились в состоянии войны, а подобное расхождение во мнениях касательно стратегии не могло быть предано огласке во время конфликта. Полагаю, что подобного в истории никогда не случалось. Что касается возможности моей отставки, даже не буду распространяться по этому поводу, потому что шла война, и я как офицер, солдат не имел права задавать себе вопрос о моем согласии или несогласии. Я должен был служить своей стране. Наконец, я не из тех людей, кто может покинуть того, кому однажды присягнул на верность, под тем предлогом, что его мнение не совпадает с моим. […] Я никогда не рассматривал возможность оставить фюрера».

Потом обвинитель стал расспрашивать Геринга о его отношениях с Шахтом, о четырехлетнем плане, о перевооружении армии, о гестапо, об СС, о «Ночи длинных ножей», о покушении 20 июля, об аннексии Австрии и Судетской области. Но все вопросы казались беспорядочными и сложными, к тому же их требовалось переводить на три языка. В предъявленных документах оказалось много ошибок из-за плохого перевода. Джексон не понимал ни слова по-немецки[710], Геринг отвечал на вопросы тоном проповедника, и никто по-прежнему не понимал, чего все-таки хочет добиться судья Джексон. В тех же редких случаях, когда пытался проявить настойчивость, он формулировал вопросы таким любопытным образом, что подсудимый, который старался расположить к себе любителей посмеяться, получал возможность давать дидактические, снисходительные, иронические или издевательские ответы.

«Джексон: Вас также обвиняли в том, что именно вы устроили поджог рейхстага?

Геринг: Это обвинение выдвинули некоторые иностранные газеты. Оно меня не смутило, потому что противоречило фактам. Мне не имело никакого смысла поджигать рейхстаг. […] Впрочем, я не сожалел, что это здание было сожжено, так как с художественной точки зрения оно не представляло ценности. […] Но я очень сожалею, что вынужден был искать новый зал для заседаний рейхстага. И так как не нашел ничего другого, я должен был использовать здание королевской оперы. Между тем мне всегда казалось, что опера значительно важнее, чем рейхстаг[711]».

Было ясно, что первый допрос подсудимого Геринга представителем обвинения явно заканчивается в пользу защиты, и вечером заместитель британского судьи сэр Норман Биркетт отметил: «Геринг проявил на суде такой ум и находчивость, каких от него никто не ожидал. Он обнаружил обширные познания и полное понимание всех документов, изученных им со всей тщательностью. Он прекрасно разбирался во всех вопросах, быстро понял ситуацию и выступал уверенно, сохраняя самообладание. […] Поэтому он твердо удерживал свои позиции, а обвинение не продвинулось вперед ни на дюйм. Во всяком случае, мы не увидели поражения Геринга, как это ожидалось и предсказывалось». Англосаксонская пресса высказалась более категорично. «Геринг положил Джексона на лопатки», – заявила газета «Нью-Йорк пост». «Победил нацист!» – заключила «Дейли экспресс»… Именно этого с самого начала процесса и опасались британские и французские обвинители: суд грозил вылиться в форум пропагандистов нацизма…[712]

Заседание следующего дня обещало стать для обвиняемого Геринга еще более удачным, потому что утром 19 марта свидетелем защиты должен был выступить Биргер Далерус. Шведский предприниматель написал о своих вояжах в 1939 году книгу под названием «Последняя попытка», а доктор Штамер решил воспользоваться текстом и свидетельствами его автора для того, чтобы рассказать суду про все усилия Геринга, направленные на то, чтобы избежать войны. Спокойно и с достоинством отвечая на вопросы адвоката, Далерус обстоятельно рассказал о своих челночных поездках между Лондоном и Берлином со всеми нам уже известными подробностями. И даже сказал: «У меня сложилось впечатление, что Геринг был членом немецкого правительства, наиболее расположенным трудиться в пользу мира».

Но при этом он также рассказал о явно патологических приступах возбуждения фюрера, один из которых наблюдал, когда встретился с Гитлером в имперской канцелярии 1 сентября 1939 года, как раз после того, как тот произнес свою речь в рейхстаге. Далерус казал: «Он [Гитлер] страшно нервничал и был очень взволнован. […] Он заявил, что разобьет Польшу и захватит всю страну. Затем Гитлер окончательно вышел из себя и стал кричать, что, если нужно, они будут воевать год, два и даже десять лет».

Это было вовсе не то, что хотела услышать защита, но картина стала еще более мрачной, когда Далерус рассказал о своей встрече с Герингом и Гитлером 26 сентября 1939 года. В частности, свидетель сказал: «Он [Гитлер] решительно заявил, что не собирался вообще обсуждать вопрос о Польше. Польша оккупирована, и этот вопрос более не касается Великобритании. После этого я понял, что его цель заключалась в том, чтобы внести раскол между Польшей и Великобританией и, с согласия Великобритании, иметь возможность оккупировать Польшу без риска войны с Великобританией и Францией». Отвечая же на последний вопрос Штамера об еще одной встрече с Герингом в июле 1940 года, Далерус сказал: «Геринг предложил в июле 1940 года, чтобы Его Величество король Швеции попытался предложить различным державам переговоры о мире».

После этого к микрофону подошел заместитель Главного обвинителя от Великобритании сэр Дэвид Максуэлл-Файф, истинный джентльмен и опытнейший юрист. Он указал на неточности в показаниях свидетеля в первом же своем вопросе.

«Максуэлл-Файф: Скажите, правильно ли я понял ваш последний ответ? Сказали ли вы: “Я тогда понял – это было 26 сентября, – что его, то есть Геринга, цель заключалась в том, чтобы внести раскол между Польшей и Великобританией и оккупировать с согласия Великобритании”? Это правильно?

Далерус: Да, это правильно, но я хотел сказать, что это было целью германского правительства, включая Геринга.

Максуэлл-Файф: Сейчас я хочу, чтобы вы объяснили трибуналу, почему вы в то время не поняли сущности этой цели».

Далерус несколько путано давал объяснения, а потом королевский прокурор пустил в ход тяжелую артиллерию.

«Максуэлл-Файф: Он [Геринг] вам не сказал, – не так ли? – что […] 22 августа в Оберзальцбурге Гитлер сказал ему и другим германским руководителям, что он, то есть Гитлер, весной решил, что неминуемо должен возникнуть конфликт с Польшей. Он вам не сказал – не так ли?

Далерус: Мне никогда ничего не сообщалось о политических намерениях ни 11 апреля, ни 23 мая, ни 22 августа.

Максуэлл-Файф: Вы сказали нам, что никогда не слышали о плане “Вайс”, который был разработан в апреле. Он никогда вам не говорил, что в этот день Гитлер сказал ему, что вопрос о Данциге не является предметом спора и что, по словам Гитлера, речь идет “о расширении нашего жизненного пространства на Востоке”? И я думаю, что он вам также не сказал о том, что в тот день Гитлер заявил: “Наша задача заключается в том, чтобы изолировать Польшу. Успех этой изоляции будет иметь решающее значение”. Он никогда не говорил вам об изоляции Польши?

Далерус: Никогда ничего подобного он не упоминал. […]

Максуэлл-Файф: Сказал ли он вам, что было принято решение напасть на Польшу утром 26 августа?

Далерус: Нет, он совершенно ничего не говорил об этом. […]

Максуэлл-Файф: Говорил ли когда-либо вам Геринг, почему осуществление плана нападения было перенесено с 26 на 31 августа?

Далерус: Нет, он никогда ничего не упоминал ни о плане нападения, ни о том, что он был изменен.

[…]

Максуэлл-Файф: Геринг не говорил вам, когда вас посылали в Лондон, что желательно было лишь устранить британское вмешательство?

Далерус: Вовсе нет». Прокурор Его Величества решил подойти с другой стороны и зачитал несколько фрагментов из книги Далеруса, которую уже успели перевести на английский язык. Начал он со страницы 47[713], где говорилось о встрече с Гитлером 27 августа: «Он [Гитлер] резко вскочил на ноги и, снова придя в возбужденное состояние, принялся ходить из стороны в сторону и говорить самому себе, что Германия несокрушима и что она в состоянии разгромить своих врагов в ходе молниеносной войны. Потом вдруг остановился посреди комнаты, уставившись в одну точку, и отрывисто прибавил: “Если будет война, я построю подводные лодки, подводные лодки, подводные лодки!..” Он говорил все более неразборчиво, и его уже невозможно было понять. Потом он пришел в себя, повысил голос и, как бы обращаясь к большой аудитории, прокричал: “Я буду строить самолеты, самолеты, самолеты, я уничтожу своих врагов!”». Затем обвинитель перешел на страницу 53: «С самого начала нашего разговора его манера общения с Герингом мне не понравилась. Он мог выражать свою волю к доминированию, но то, что он требовал от Геринга столь низкой покорности, как в тот самый момент, показалось мне совершенно отвратительным». Сэр Дэвид Максуэлл-Файф перешел на страницу 76: «В ходе нашей встречи в октябре того же года Геринг сказал мне, что Риббентроп попытался устроить крушение моего самолета». И в конце, обратившись к странице 100 с описанием событий 1 сентября, вечера того дня, когда совершилось нападение на Польшу и когда Далерус встретился с Герингом, зачитал: «Для него, то есть для Геринга, все было предусмотрено планом, который ничто не могло нарушить. Наконец, он вызвал статс-секретарей Кёрнера и Грицбаха, беседовал с ними долго и преподнес каждому почетный меч[714], который, как он надеялся, они должны были со славой пронести через войну. Казалось, что все эти люди находились в каком-то безумном состоянии опьянения». Получив у Далеруса подтверждение, что это его слова, сэр Дэвид Максуэлл-Файф закрыл книгу и неспешно произнес: «Таким образом, из трех главных руководителей Германии канцлер был ненормальный, рейхсмаршал […] находился в состоянии безумного опьянения и, согласно показаниям подсудимого Геринга, министр иностранных дел был убийцей, который хотел устроить вам авиакатастрофу?» Далерус ничего на это не сказал, но кивнул головой в знак согласия…

Сосредоточившись на словах обвинителя и свидетеля, лица, которые вели протокол, не обратили внимания на то, что в это время происходило на скамье подсудимых. Во время последних ответов на вопросы, подтвердивших явно ненормальное поведение фюрера и рабскую покорность ему его верного паладина, Геринг перестал себя сдерживать. «Он возмущенно ерзал на стуле и дергал провод своих наушников, едва не порвав его, – вспоминал Гилберт. – Офицеру охраны пришлось вмешаться: он вырвал провод из его рук и потребовал успокоиться».

Тем временем обвинитель Максуэлл-Файф, обращаясь к Далерусу, сказал: «Я прошу сказать, основываясь на фактах, которые я вам назвал и с которыми вы согласились, составили ли свое мнение о том, что цель германского правительства, включая Геринга, заключалась в том, чтобы расколоть Польшу и Великобританию и оккупировать Польшу с согласия Великобритании?»

Адвокат Геринга возразил против этого вопроса, сказав, что он «заходит слишком далеко», «относится ко всему правительству в целом и к определенному числу лиц», и добавил: «Кроме того, это высказывание – оценочное заключение, а не факт, о котором должен рассказывать свидетель». Председатель трибунала посчитал, что «этот вопрос вполне допустим», и Далерус ответил: «В то время я думал, что смогу сделать что-нибудь для того, чтобы предотвратить новую войну. […] Но если бы я знал то, что знаю сегодня, то я понял бы, что мои усилия никак не могли оказаться успешными».

Трудно было представить более компрометирующее заявление свидетеля защиты, и никакого словоблудия Штамера и Геринга не хватило, чтобы бывший рейхсмаршал вновь предстал в образе миротворца. Как всегда делал в затруднительных ситуациях, Геринг уцепился за мелкие неточности перевода и за тривиальную подробность. «Обвинитель сэр Максуэлл-Файф процитировал субъективные толкования, каких много в этой книге, – сказал он. – Так, я якобы театрально вручил мечи своим подчиненным, чтобы те со славой пронесли их через войну. Одним получателем почетного меча автор книги назвал моего статс-секретарь Кёрнера, который не был кадровым военным. Я мог бы одновременно подарить ему авторучку, потому что в его обязанности входила подготовка проектов указов, касающихся выполнения четырехлетнего плана».

Но его юмор никто не оценил, и Геринг понял, что проиграл этот раунд поединка, и это его явно огорчило. Но день еще не закончился. И во второй половине дня, когда к допросу вновь приступил судья Роберт Х. Джексон, оказалось, что подсудимый сохранил боевитость и живость ума.

«Джексон: Давая показания, вы сказали, что оккупация Рейнской области не была спланирована заранее.

Геринг: Я сказал иначе: спланирована буквально накануне.

Джексон: За сколько времени до ее начала?

Геринг: Насколько я помню, за две-три недели, не больше.

Джексон: Хорошо. Теперь я обращаю ваше внимание на черновики протокола второго совещания рабочего комитета Совета обороны рейха, документ ЕС-405, решение от 26 июня 1935 года, где есть такая запись: “[…] Учитывая, что в настоящее время следует любой ценой избегать всяких осложнений международной обстановки, все необходимые подготовительные мероприятия следует проводить срочно и в большой тайне. […] Они, в частности, […] включают в себя подготовку к освобождению Рейна”…

Геринг: О, нет, тут вы глубоко ошибаетесь: изначально эта фраза звучала так: “подготовка к очистке Рейна”. Это чисто техническое мероприятие, не имеющее абсолютно никакого отношения к освобождению Рейнской области. Это означает, что в случае подготовки к мобилизации баржи, буксиры и прочие подобные суда не препятствовали передвижению по Рейну военных грузов. […] Речь шла не о Рейнской области, а о реке Рейн.

Джексон: Хорошо, но вся подготовка к мобилизации подразумевала в дальнейшем оккупацию Рейнской области, не так ли?

Геринг: Нет, это не совсем точно. Если бы Германия оказалась вовлеченной в войну против кого-либо, скажем против Востока, тогда мобилизационные меры были бы приняты в целях безопасности всего рейха, включая демилитаризованную Рейнскую область. А не с целью оккупации или освобождения Рейнской области.

Джексон: Вы хотите сказать, что эта подготовка не преследовала военные цели?

Геринг: Это была общая подготовка к мобилизации, как она проводится во всех странах. Она не подразумевала в дальнейшем оккупацию Рейнской области».

Судья Джексон явно оказался в затруднении: Геринг не попал в его ловушку, и стратегия обвинения медленно разваливалась. Надо было постараться спасти лицо.

«Джексон: Но подготовку к мобилизации потребовалось провести совершенно незаметно для иностранных держав?

Геринг: Не помню, чтобы я где-то прочитал заранее объявление о том, что Соединенные Штаты начинают подготовку к мобилизации…

(Смех в зале)».

Джексону, и без того уже терявшему самообладание, эта ирония показалась чрезмерной. Он внезапно разозлился, сбросил свои наушники на стол. Он сжал кулаки, так что побелели пальцы, и продолжил говорить с отчаянием в голосе.

«Джексон: Уважаемый суд, я хочу заметить, что этот подсудимый не желает сотрудничать, как и в ходе допроса, так что…

(Подсудимый произнес несколько слов, которые не внесены в протокол.)

…так что совершенно бессмысленно терять время, если мы не можем получить внятные ответы на наши вопросы…

(Подсудимый произнес несколько слов, которые не внесены в протокол.)

[…] Мне кажется, подсудимый перед судом и на скамье подсудимых ведет себя надменно и презрительно по отношению к трибуналу, который судит его так, как никогда еще не судили ни одной живой души – впрочем, как и мертвой… Я прошу суд […] обязать подсудимого записывать свои пояснения. А также принудить его соблюдать порядок ответов на мои вопросы, дав его адвокату возможность впоследствии представить его пояснения.

Председатель: Я уже объяснил общие правила, которые должен соблюдать подсудимый, как и все остальные… А теперь, вероятно, следует закрыть заседание».

Потеряв выдержку из-за выходок Геринга, судья Джексон практически ничего не выиграл. Точно так же, как и сам Геринг за тринадцать лет до Нюрнбергского процесса, вспылив во время суда над Димитровым. Поэтому подсудимый вернулся на место с высоко поднятой головой и с улыбкой на лице. Накануне он выиграл первую схватку, потом проиграл вторую после полудня и только что одержал победу в третьей… Когда он сел на место, остальные подсудимые принялись пожимать Герингу руку, а одна впечатленная им американская журналистка отправила в редакцию своего издания телеграмму такого содержания: «Геринг выиграл подачу»[715]. Другие журналисты телеграфировали: «Геринг контратакует». По возвращении в камеру этот великий скромник сказал Вернеру Броссу: «Еще немного, и Джексон не сможет выносить даже мой взгляд. Он до меня не дотягивает». Потом последовали новые замечания о победе, и впоследствии пораженный этим Бросс записал в своем дневнике: «Он считал этот допрос чем-то вроде воздушного боя».

Используя «авиационную» аналогию, можно сказать, что Геринг не вышел из зоны турбулентности, потому что 20 марта заседание суда возобновилось, и обвинитель Джексон вновь пошел в атаку, вооружившись несколькими толстыми папками с документами. Начал он с той, где были документы, касающиеся преследования евреев. Джексон зачитал десяток законов и декретов, подписанных или завизированных Герингом в период с 1935 по 1941 год. Начиная с печально известных Нюрнбергских законов и заканчивая зловещим декретом от 31 июля 1941 года, где говорилось об «окончательном решении еврейского вопроса». Упомянул обвинитель и вышедший после «Хрустальной ночи» декрет, которым нацисты обязали еврейскую общину выплатить контрибуцию в размере 1 миллиарда марок на покрытие расходов страховых кампаний. В этой связи обвинитель долго зачитывал рабочие записи совещания, состоявшегося 12 ноября 1938 года в Министерстве авиации, и, естественно, процитировал ужасные слова Геринга, адресованные Гейдриху: «Лучше бы вы убили двести евреев, вместо того чтобы уничтожить столько материальных ценностей!» Потом перешел к допросу.

«Джексон: Действительно ли вы так говорили? Геринг: Это было сказано в запальчивости. […] Я не придавал этому значения. Это стало следствием внезапного возбуждения из-за всех этих событий, уничтожения стольких материальных ценностей и связанных с этим трудностей. Конечно, если вы хотите вспомнить все слова, которые я произнес за последние двадцать пять лет, то я мог бы сам привести примеры еще более резких высказываний. […]

Джексон: В конце того совещания вы сказали: “В наказание за их ужасные преступления все немецкие евреи обязаны выплатить штраф в размере миллиарда марок… Эти мерзавцы долго после этого не посмеют пойти на новое преступление. Кстати, хочу добавить, что мне лично не хотелось бы быть евреем в Германии!” Так вы сказали?

Геринг: Да, именно так.

Джексон: А над этим вы не хотите пошутить?» Продолжение допроса оказалось не менее компрометирующим. Джексон предъявил ряд документов, показывавших, с каким размахом во Франции «команда Розенберга» конфисковывала произведения искусства для Геринга. Среди многих эпизодов обвинитель напомнил о «двадцати пяти вагонах конфискованного из коллекций Ротшильда, Зелигмана и других евреев имущества, включая картины, мебель, ковры, драгоценности и элементы декора». Затем поднял вопрос о полученных рейхсмаршалом взятках, начиная с 7 миллионов марок, которые передал ему производитель сигарет «Реемтсма» в обмен на обещание списать его задолженность по налогам. Потом Джексон заговорил о депортации русских рабочих в Германию, о том, что 24 сентября 1942 года Геринг предложил для борьбы с советскими партизанами сформировать специальные отряды «егерей» и разрешить им «убивать, жечь и насиловать». И наконец, о предложении фюреру убивать на месте английские и американские экипажи самолетов, которые принимали участие в налетах на немецкие города или на пассажирские поезда во время их следования.

От всех этих обвинений Геринг отбивался с большим трудом, часто прибегая к техническим или терминологическим уловкам: большинство привезенных из Франции произведений искусства на самом деле были куплены. «Принудительный труд» следует называть «обязательным». Он лично никогда не приказывал жечь деревни, расстреливать заложников или насиловать женщин. В декрете от 31 июля 1941 года следует читать «тотальное решение», а не «окончательное решение». В протокол совещания, проходившего 15 и 16 мая 1944 года, где говорится о его предложении убивать летчиков союзников, вкралась ошибка именно в этом пункте, хотя в остальном все правильно…

Положение подсудимого еще более ухудшилось, когда 21 марта Джексона сменил сэр Максуэлл-Файф. Заместитель Главного обвинителя от Великобритании начал с того, что опроверг доводы Геринга, казавшиеся наиболее прочными, в частности то, что он якобы слишком поздно узнал о побеге пленных британских летчиков из стационарного лагеря люфтваффе «Люфт III» и не смог помешать расстрелу пятидесяти из них в конце марта 1944 года, так как в то время находился в отпуске. Сэр Максуэлл-Файф сообщил, что расстрелы производились в период с 25 марта по 13 апреля, так что у Геринга имелось достаточно времени, чтобы обо всем узнать и прекратить казни. «Вы прекрасно понимаете, – продолжал обвинитель, – что то, о чем я сейчас говорю, было известно не только ОКВ, гестапо и криминальной полиции. Об этом знал ваш начальник оперативного управления генерал Форстер, который сказал генералу Грошу, что доложил об этом маршалу Мильху. […] Может быть, уговорить Гитлера отменить это решение было невозможно, как вы утверждаете, но я хочу, чтобы вы поняли: если все упомянутые мною офицеры были осведомлены о расстрелах, значит, вы тоже об этом знали. Но вы ничего не сделали, чтобы спасти летчиков от расстрела, следовательно, вы косвенно стали соучастником этой гнусной череды убийств».

Миротворческие поползновения Геринга, уже изрядно дискредитированные в ходе допроса Далеруса, снова были поставлены под сомнение, как и взгляды нацистских вождей на нейтралитет Голландии и Бельгии.

«Максуэлл-Файф: Разве не очевидно, что вы всегда знали, как заявил Гитлер 22 августа, что Англия и Франция не станут нарушать нейтралитет Голландии, а вы были готовы сделать это сразу же, когда этого потребуют ваши стратегические и тактические интересы? Разве это не абсолютно ясно?

Геринг: Не совсем так. Мы готовы были это сделать только тогда, когда это стало бы политически необходимым. И если бы к тому времени располагали сведениями о политической позиции британцев относительно нейтралитета Голландии и Бельгии.

Максуэлл-Файф: Ваше “не совсем так” очень похоже на согласие».

Но самое худшее ожидало Геринга впереди. Обрисовав роль люфтваффе в агрессии Германии против Югославии, предъявив документы о борьбе с партизанами в СССР, обличающие Геринга, обвинитель перешел к весьма болезненному вопросу о концентрационных лагерях.

«Максуэлл-Файф: Вы хотите убедить суд в том, что, будучи в 1943 году вторым лицом германского рейха, ничего не знали о концентрационных лагерях?

Геринг: Я ничего не знал о том, что там происходило, и о тех методах, которые там практиковались, после того как перестал за них отвечать.

Максуэлл-Файф: Позвольте вам напомнить факты, которые уже были представлены суду: только в одном Аушвице были уничтожены 4 миллиона человек. Вы это помните?

Геринг: Об этом я услышал здесь, но считаю, что это никак не было доказано… Я имею в виду цифру…

Максуэлл-Файф: Допустим, эта цифра […] верна на пятьдесят процентов, и тогда число жертв составило 2,5 миллиона человек. Не хотите ли вы сказать суду, что министр рейха с вашими полномочиями мог не знать, что там происходило?

Геринг: Я продолжаю это утверждать, потому что эти факты от меня скрывались. Добавлю также, что, по моему мнению, фюрер тоже не знал о размахе того, что там происходило».

Это удивительное утверждение проделало в обороне новую брешь, и обвинение сразу же воспользовалось ею после возобновления заседания трибунала во второй половине дня.

«Максуэлл-Файф: Мне помнится, вы заявили суду, что до самого конца ваша преданность фюреру была непоколебима. Так?

Геринг: Именно так.

Максуэлл-Файф: И вы пытаетесь оправдать и прославить Гитлера даже после того, как он отдал приказ казнить пятьдесят молодых офицеров авиации в лагере люфтваффе “Люфт III”?

Геринг: Я не пытаюсь ни оправдать фюрера Адольфа Гитлера, ни прославить его. Я просто хочу подчеркнуть, что сохранил верность присяге не только в радости, но и в беде, когда это делать намного труднее. […]

Максуэлл-Файф: В любом случае Гитлер должен был прекрасно знать, что происходило в концентрационных лагерях, о том, как там относились к евреям и рабочим, не так ли?

Геринг: […] Не думаю, чтобы его об этом информировали.

Максуэлл-Файф: Вы хотите сказать, что в Германии об этом знали только Гиммлер и, возможно, Кальтенбруннер?»

Тут обвинитель зачитал отрывок из протокола совещания Гитлера, Риббентропа и регента Венгерского королевства Хорти, которое состоялось 17 апреля 1943 года. Тогда Гитлер, в частности, сказал: «[Польские] Евреи, которые не могут работать, должны погибнуть. С ними надо обращаться, как с бациллами туберкулеза». А Риббентроп добавил: «Евреев следует уничтожить или поместить в концентрационные лагеря. Другого решения нет».

«Максуэлл-Файф: Вы слышали то, что я прочел? Это происходило в апреле 1943 года. Вы продолжаете утверждать, что ни Гитлер, ни вы не знали о политике уничтожения евреев?

Геринг: Чтобы подправить документ…

Максуэлл-Файф: Пожалуйста, ответьте на мой вопрос!

Вы по-прежнему утверждаете, что ни Гитлер, ни вы не знали о политике уничтожения евреев?

Геринг: Что касается Гитлера, я уже сказал, что не думаю, что он об этом знал. Что же касается меня лично, я сказал, что не знал даже приблизительно, какие масштабы это имело.

Максуэлл-Файф: Вы не знали о масштабах политики, направленной на уничтожение евреев, но знали, что она проводилась?

Геринг: Нет, это была политика эмиграции, а не уничтожения. Я был в курсе лишь отдельных случаев.

Максуэлл-Файф: Благодарю вас». Неодобрительные шепотки в зале показали, что доверие к показаниям Геринга сильно пошатнулось. В этот момент слово взял Главный обвинитель от СССР Руденко. Вначале он расспросил подсудимого о ближайших сотрудниках Гитлера в различных областях, затем о подготовке к нападению на СССР и перешел к целям войны Германии против Советского Союза, подразумевавшим захват огромных советских территорий. В связи с последним вопросом Руденко напомнил о предъявленном ранее трибуналу документе 221-Л, являвшемся протоколом состоявшегося 16 июля 1941 года совещания у Гитлера, на котором присутствовали Геринг, Борман, Кейтель, Риббентроп и другие. В ходе этого совещания Гитлер определил целью войны против СССР захват советских территорий до Урала, присоединении к империи Прибалтики, Крыма, Кавказа, волжских районов, подчинение Германии Украины, Белоруссии и других областей. «Вы помните это совещание?» – обратился советский обвинитель к Герингу. Тот ответил, что помнит этот записанный Борманом протокол, что присутствовал на этом совещании, а потом, попросив копию протокола, подчеркнул, что «не разделял эти безграничные предположения».

«Геринг: Дословно здесь сказано следующее: “В ответ на это, то есть в ответ на длительное обсуждение этих вопросов, рейхсмаршал подчеркнул важнейшие моменты, которые в настоящий момент могли быть для нас определяющими, а именно – обеспечение продовольствием в той мере, в какой это необходимо для экономики, а также обеспечение безопасности путей сообщения”. Я хотел свести все эти речи к действительно практическим вещам.

[…] Если бы вы владели немецким языком, то вы поняли бы весь смысл этого выступления из предложения: “В ответ на это рейхсмаршал подчеркнул…”, – это значит, что я тогда не сказал, что протестую против аннексии Крыма или против аннексии прибалтийских стран. Я не имел никаких оснований для этого. Если бы мы победили…

Руденко: То вы бы это осуществили?

Геринг: …то после окончания войны это бы последовало так или иначе, независимо от того, использовали мы бы аннексию или нет. Но в тот момент мы еще не кончили войны и еще не победили. Вследствие этого я лично ограничился лишь практическими вещами.

Руденко: Понимаю. Следовательно, вы считали, что аннексия этих территорий должна была произойти позднее. Как вы сами сказали, аннексия последовала бы после окончания войны. Значит, принципиальных возражений вы не высказали?

Геринг: Нет, просто, будучи старым охотником, я следовал правилу, согласно которому не следует делить шкуру неубитого медведя.

Руденко: Ясно. А шкура медведя должна была быть поделена только после того, как вы окончательно захватили бы эти территории. Правильно?

Геринг: То, что произошло бы с этой шкурой, могло точно решиться только после того, как медведь был бы убит.

Руденко: К счастью, этого не произошло.

Геринг: К счастью для вас». Последовала пауза. Потом обвинитель Руденко предъявил документ СССР-170 – протокол состоявшегося 6 августа 1942 года совещания Геринга с рейхскомиссарами оккупированных территорий и с представителями военного командования. И обратил внимание подсудимого на отрывок, который красноречиво говорил о стиле его тогдашнего руководства: «Вы посланы сюда не за тем, чтобы работать на благо вверенных вам народов, а для того, чтобы выжать из этих территорий максимум возможного». Геринг явно смутился и опять посетовал на плохой перевод, сказав, что следует читать «извлечь максимум возможного», а не «выжать максимум возможного». Когда речь зашла о 2 миллионах мужчин и женщин, насильственно угнанных в Германию на рабский труд, Геринг возразил: «Не в рабство, а для работы привозили их в Германию». Но ему пришлось подтвердить, что на том же совещании он сказал: «Я намереваюсь грабить, и именно эффективно». Тут на ошибочный перевод сослаться было нельзя…

При возобновлении заседания утром 22 марта Руденко не смог заставить Геринга признаться в том, что тот знал о казнях непокорных гражданских лиц, расстрелах заложников и о жестоком обращении с советскими военнопленными в концлагерях. Подсудимый к тому же подчеркнул, что «ВВС не имели никаких лагерей, в которых содержались бы советские военнопленные». Затем Руденко быстро перешел к вопросу немецких злодеяний в Польше, но допрос закончился жестоким столкновением, когда был поднят главный вопрос о личной ответственности Германа Геринга.

«Руденко: Если вы считали возможным для себя сотрудничать с Гитлером, считаете ли вы себя, как второго человека в Германии, ответственным за организованные в государственных масштабах убийства миллионов ни в чем не повинных людей, даже независимо от осведомленности об этих фактах? Ответьте коротко: “да” или “нет”.

Геринг: Нет, так как я ничего не знал о них и не приказывал их проводить.

Руденко: Я еще раз подчеркиваю – даже независимо от осведомленности об этих фактах?

Геринг: Если я действительно не знаю о них, я не могу за них отвечать.

Руденко: Вы обязаны были знать эти факты.

Геринг: В каком смысле обязан: либо я знаю факты, либо я их не знаю. Вы можете меня в лучшем случае спросить, был ли я легкомысленным, так как не попытался что-нибудь узнать о них.

Руденко: Вам лучше знать себя. Миллионы немцев знали о творившихся преступлениях, а вы не знали.

Геринг: Я не согласен с тем, что миллионы немцев знали об этом: это ничем не подтверждено.

Руденко: Еще два вопроса. Вы заявили на суде, что гитлеровское правительство привело Германию к расцвету. Вы и сейчас уверены, что это так?

Геринг: Катастрофа наступила только после проигранной войны.

Руденко: В результате которой вы привели Германию к военному и политическому поражению. У меня больше нет вопросов».

После этого французский обвинитель Огюст Шампетье де Риб попросил сделать краткое заявление. Он, в частности, сказал: «Французское обвинение согласовало с американским обвинителем, судьей Джексоном, и с английским обвинителем, сэром Файфом, вопрос о том, чтобы ими были заданы подсудимому Герингу вопросы, имеющие отношение к делу. Эти вопросы были заданы. Мы заслушали ответы подсудимого на эти вопросы». И закончил так: «Французское обвинение полагает, что ни в малейшей степени не были поколеблены те бесспорные обвинения, которые были нами выдвинуты. Поэтому у меня не имеется новых вопросов, которые я хотел бы задать подсудимому». Геринг, огорченный тем, что приходится покинуть сцену, снова заговорил, но его быстро оборвали.

«Председатель: Трибунал не желает слушать вашу речь…

Геринг: […] Я сделал все, чтобы избежать войны, но после того, как она началась, моим долгом было сделать все возможное, чтобы Германия одержала победу…

Председатель: Это мы уже не раз слышали и снова слышать не желаем. […] Подсудимый может сесть на место».

Корреспондент газеты «Дейли экспресс» тут же телеграфировал в редакцию: «Обвинители загнали бывшего маршала в угол. Когда лорд Лоренс закончил заседание, смертельно-бледное лицо Геринга было покрыто потом, а руки его дрожали. Он вернулся на скамью подсудимых в состоянии крайнего измождения». Вполне возможно, но «обвиняемый № 1», обладая практически безграничным самомнением, скорее остался довольным собой, когда закончились пять долгих дней слушаний. Именно это и отметил Густав Гилберт, навестив его в камере вечером того же дня, 22 марта.

«Он явно ждал аплодисментов за свое выступление.

– Ну, я был не так уж плох, не правда ли? – спросил он у меня уже третий раз.

– Нет, этого сказать нельзя.

– Не забывайте, что против меня здесь выступают самые лучшие юридические силы Англии, Америки, России, Франции со всем их юридическим аппаратом. А я совсем один![716]

Он не мог удержаться от самовосхваления и один раз сделал краткую паузу, чтобы подчеркнуть это. […] Да, он был очень доволен местом, которое намеревался занять в истории.

– Могу даже поспорить, что и обвинители пришли к заключению, что я выглядел очень неплохо, не так ли? Вы что-нибудь подобное слышали?

Он ждал моего согласия с тем, что восхищение им его противников подтверждает факт его средневекового героизма. Я только пожал плечами».

Как и следовало ожидать, этот прирожденный актер весьма высоко оценил свою игру! Моменты замешательства, путаницы в показаниях и явная беспомощность перед морем обличающих документов стерлись из его памяти. Там осталось место только для воспоминаний о собственных риторических успехах и слабостях противников. И потом, его имя почти неделю не сходило с первых полос газет всего мира, он получил письма поддержки изо всех уголков оккупированной Германии[717]. Ему даже удалось произвести впечатление на других подсудимых[718]. Им он сказал без ложной скромности: «Если вы сделаете хотя бы половину того, что совершил я, успех будет гарантирован!»

На следующий день Гилберт навестил Эмму и Эдду Геринг в их маленьком лесном домике в Закдиллинге. И увидел, что они очень рады обретенной свободе, несмотря на более чем скромные условия проживания. Но Эмма при этом была сильно удручена. Гилберт вспоминал:

«– Одному Господу известно, чем муж пожертвовал из верности фюреру, – вздохнула Эмма. – Он потерял здоровье, состояние и первую жену из-за путча 1923 года. Он всегда поддерживал Гитлера. Он помог ему прийти к власти. А в благодарность за все – приказ об аресте и убийстве. И не только его, но и ребенка!

– Меня удивляет, – сказал я, – что он и сегодня упорно говорит о своей верности, несмотря на то что всему миру известно, что Гитлер был убийцей. Не связано ли это с его клятвой верности?

– Конечно, конечно же, – ответила она, заламывая руки. – О, если бы я только могла поговорить с ним хотя бы пять минут! Всего пять минут!

– Все, что я могу предположить, – продолжал я, – что он говорит это только для того, чтобы бросить вызов иностранному суду.

– Так и есть, так и есть! Так стыдно наблюдать за тем, как многие немцы говорят, что они никогда не поддерживали Гитлера, что их вынудили вступить в партию. Это такое отвратительное лицемерие! А он хочет показать, что не желает выворачивать одежду наизнанку, как предатель.

– Даже если при этом предстает в невыгодном свете. Он даже сейчас оправдывает политику Гитлера. Есть ли предел верности нибелунга? Его долг перед немецким народом и перед самим собой состоит в том, чтобы рассказать о виновности фюрера.

– Конечно! Немецкий народ должен это знать! [Герман] ненавидел Гитлера за то, что тот натворил. Но он так фанатичен в вопросе верности. Это единственное, в чем расходились наши мнения. Ведь Гитлер мог убить моего ребенка! [В глазах ее вспыхнула злость.] […] Вы же знаете мужа, он не отравлен ненавистью. Он всегда старался только наслаждаться жизнью и давал другим возможность ею насладиться. Гитлер – другое дело. […] Он с самого начала был другим. А в конце стал совершенно безумным».

Гилберт уехал, полный решимости попытаться оказать влияние на Геринга. На следующий день, 24 марта, он пришел к нему в камеру, передал ему письмо Эммы и открытку от дочери. А потом рассказал о своей поездке в Закдиллинг.

«– Мы долго говорили о вашей преданности Гитлеру и о том, как он приказал арестовать и расстрелять вас и Эдду…

– О, не думаю, что Гитлер сам отдал такой приказ, – ответил Геринг. – Это устроил свинья Борман. […]

– Ваша жена была в отчаянии, говоря о вашей слепой преданности фюреру после всех этих испытаний и приказов о расстреле. Она сказала, что очень хотела бы поговорить с вами хотя бы пять минут.

– Да, знаю. [Он снисходительно улыбнулся.] Она во многом может повлиять на меня, но когда речь идет о моем кодексе чести, ничто не может заставить меня ему изменить. […] В жизни мужчины очень важны основные принципы, к женщинам это не относится».

И Гилберт сделал вывод: «Я получил ответ на мой вопрос: понятие Геринга о эгоистично-средневековых ценностях касалось его “рыцарского” отношения к женщинам и скрывало его самовлюбленность за маской снисходительного покровительства, закрытого для жизненных ценностей женщин».

Таким оказалось заключение психолога. А историк мог бы напомнить верному паладину фюрера о том, что средневековое рыцарство умерло не менее пяти веков назад…

XVII

Катастрофа

Пройдет еще пять месяцев до того дня, когда Герману Герингу вновь дадут возможность выступить перед трибуналом. Все это время ему придется просто выслушивать показания других подсудимых и их свидетелей, вопросы их обвинителей и речи их адвокатов. Для неисправимого фанфарона это время стало периодом тяжелых испытаний по многим причинам: его угнетало состояние узника, на него давила бездеятельность, он скучал по семье, не мог спокойно переносить отлучение от авансцены и утихомирить стремление командовать. Поэтому он вскоре стал поочередно критиком, помощником и цензором для двадцати других подсудимых. И продолжал играть главную роль в спектакле, который устраивал перед своими охранниками, адвокатами и редкими посетителями.

Среди них появилось новое лицо: его стал навещать сменивший майора Келли психиатр Леон Голденсон. Тот приходил к Герингу уже в течение нескольких недель и делал записи, начинавшиеся с 15 марта 1946 года. «Настроение Германа Геринга, – написал Голденсон в тот день, – постоянно меняется. Чаще всего он весел, но иногда бывает очень мрачным. Он ведет себя по-детски и всегда старается играть на публику. Его тюремная одежда очень грязна, да и камера не чище. […] Любой адресованный ему общий вопрос относительно судебного процесса вызывает бурную реакцию: “Этот чертов суд – сплошная глупость. Почему они не дают мне взять на себя всю ответственность и освободить от этого мелюзгу – Функа, Фриче, Кальтенбруннера? Я даже никогда не слышал о большинстве из них до того, как попал в эту тюрьму! Я не боюсь опасности. Я отправлял солдат и летчиков на смерть в бой против врага – так почему я должен испытывать страх? Как я уже сказал суду, только я несу ответственность за все официальные действия правительства, но не желаю отвечать за программы уничтожения”». Когда Голденсон спросил у него, осуждает ли он фюрера за то, что тот отдал приказ его расстрелять, Геринг ответил просто: «Нет, потому что в последние часы жизни на него оказывали давление. Если бы я увиделся с ним лично, все было бы иначе».

Как бы там ни было, но влияние бывшего рейхсмаршала продолжало ощущаться в ходе судебного процесса. Даже не имея возможности разговаривать с другими нацистскими функционерами во время обеда и на прогулках, он смог уговорить Рудольфа Гесса отказаться давать показания 24 марта. Потому что показания Гесса, умственное состояние которого вызывало опасения у Геринга, могло повредить имиджу покойного фюрера – или нанести ущерб интересам его здравствующего преемника… Следующим должен был давать показания Риббентроп, однако тот притворился больным, и Геринг победно заявил психологу Гилберту: «Ну! Я все же могу защищать всех! […] Хотя не могу поделиться с ними моей твердостью и моей отвагой. И даже не могу дать им пинка под зад, чтобы расшевелить их! Ха-ха-ха!» Эрнст Боле[719], свидетель защиты Гесса, в ходе допроса отрицал, что его организация занималась шпионской деятельностью, но от этих показаний не оставил камня на камне помощник Главного обвинителя от Великобритании Гриффит-Джонс. Геринг так прокомментировал этот эпизод: «Уж я-то справился бы с этим англичанином! Я бы ему сказал: “Конечно, у нас были шпионы за границей – и что с того?” Так или иначе, я сказал Гессу, что свидетелей допрашивают обвинители второго эшелона, а не крупные шишки!» Ну конечно же, ведь «крупные шишки» призваны допрашивать только главных обвиняемых, в списке которых он занимает первую строчку… Когда же Риббентроп все-таки начал давать показания 29 марта, Геринг с презрением великого профессионала изрек: «Скука смертная! Я сказал ему, что если он хотел закончить этот нескончаемый номер, ему следовало сделать его интересным. Как это сделал я!»[720] Да уж, гордость Германа Геринга действительно не имела меры…

Но вскоре ему пришлось ее умерить: 6 апреля в ходе допроса фельдмаршала Кейтеля обнаружилось, что шеф ОКВ передал прокурору письмо, в котором он назвал Гитлера «ответственным за все террористические и незаконные действия». Это стало очередной пробоиной в едином фронте, созданном Герингом для поддержания «легенды Гитлера». Следующая брешь образовалась спустя девять дней после этого, когда бывший оберштурмбанфюрер СС Рудольф Гесс, вызванный в качестве свидетеля по делу Кальтенбруннера, признался в том, что в концлагере Освенцим было истреблено 2,5 миллиона евреев[721]. Он точно указал, каким именно было его личное участие в этом злодеянии, и заявил, что все осуществлялось по приказу фюрера. Наконец, 18 апреля адвокат Гитлера и Ганса Франка, бывшего генерал-губернатора оккупированной немцами Польши, сделал еще шире брешь в обороне Геринга, когда по поводу истребления евреев сказал суду: «В отличие от людей из окружения фюрера, которые ничего об этих вещах не знали, я должен сказать, что мы, будучи более независимыми, многое знали из радиопередач противника и прессы стран-противников и нейтральных государств».

Но это было ничто в сравнении с показаниями Ганса Бернда Гизевиуса, которого допрашивал Панненбекер, адвокат бывшего министра внутренних дел Фрика. Член тайной оппозиции Гитлеру, Гизевиус много повидал в тридцатых годах и даже выпустил книгу под названием «До горького конца». Он начал отвечать на вопросы Панненбекера после полудня 24 апреля. Для подсудимого Геринга его показания стали катастрофическими по многим причинам: этот бывший сотрудник гестапо и Министерства внутренних дел описал первые месяцы после установления нацистского режима и роль Геринга в руководстве политической полицией Пруссии, о которой он сказал, что она «защищала преступников», и которую назвал «разбойничьей пещерой». Потом Гизевиус рассказал о «Колумбиа-Хауз», собственной тюрьме гестапо, и о деятельности Рудольфа Дильса, которому подчинялась политическая полиция. А также о выдающемся криминалисте Артуре Нёбе, который, будучи вызван в тайную государственную полицию и увидев, что там творится, «пережил внутренний переворот». «В то время в августе 1933 года Нёбе получил от подсудимого Геринга задание убить Грегора Штрассера […] в “автомобильной катастрофе” или на охоте», – продолжал Гизевиус. Когда же адвокат Фрика попросил его вкратце описать обстановку, которая предшествовала «так называемому путчу Рёма», Гизевиус ответил: «Никогда не было путча Рёма. 30 июня 1934 года был лишь путч Геринга и Гиммлера». И осветил эту мрачную главу.

А тем временем на правом конце скамьи подсудимых Геринг дергал ногами, что-то шептал и делал протестующие жесты. Гизевиус же внезапно начал рассказывать о ссоре адвокатов Геринга и Шахта, произошедшей до начала судебного заседания. Оказывается, доктор Штамер подошел в адвокатской комнате к доктору Диксу, защитнику Шахта, прервал разговор последнего с Гизевиусом и объявил, что Герингу безразлично, будет или не будет Гизевиус предъявлять какие-либо обвинения ему самому. Геринг озабочен другим: совсем недавно в Нюрнбергской тюрьме умер бывший германский военный министр Бломберг, и из уважения к памяти старого солдата очень не хотелось бы, чтобы перед общественным мнением раскрылась одна весьма неприятная страница его жизни. Геринг верит в порядочность Шахта и его адвоката и надеется, что они не будут использовать в этих целях свидетеля Гизевиуса. В противном случае Геринг выложит все о Шахте: он знает о нем многое такое, что ему было бы неприятно услышать в суде. «По сути, – повышая голос, продолжает Гизевиус, – все это связано не с женитьбой фон Бломберга, а с той ролью, которую сыграл в ней подсудимый Геринг. Мне прекрасно известно, почему Геринг не хочет, чтобы я говорил об этом деле. Считаю, что это был его самый недостойный поступок. И что он прячется за фасад рыцарства, утверждая, что хочет просто защитить память покойного. Но на самом деле он хочет помешать мне дать показания по очень важному делу. А именно по делу Фрика».

По залу прокатилась волна негодования, и председателю суда Лоренсу даже пришлось повысить голос, чтобы восстановить тишину. И Гизевиус возобновил свой рассказ о попытках поставить гестапо «на легальный, законный путь» при содействии Фрика и Далюге. Но наступило время обеденного перерыва, и председатель закрыл заседание.

Во время перерыва некоторые подсудимые громко выразили свое возмущение. Генерал Йодль воскликнул: «Вот свинство, которое грязнее всех других! Это позор для честных людей, которые сами позволили вовлечь себя в это свинство». Фрик, Шпеер и Фриче откровенно высказали свое удовлетворение, а Шахт сказал Гилберту: «Что вы думаете об этом грязном деле с запугиванием? Это ведь прямое доказательство его нечестности». Легко догадаться, о ком шла речь, и Гилберт записал в дневник: «С другого конца скамьи подсудимых Геринг бросил на нас яростный взгляд. Потом назвал свидетеля предателем, которого в глаза не видел до этого[722]. И добавил: “Я ни разу не слышал фамилии этого свидетеля. Он нагло лжет! Фрик старается напялить на меня шляпу, которая сшита для него!”».

После возобновления заседания Гизевиус, продолжив рассказ о своем расследовании преступной деятельности гестапо, сказал, что встретился с Шахтом, когда собирал улики против Гиммлера и Гейдриха. В то время (в 1935 году) Шахт еще верил в непогрешимость Гитлера и Геринга, хотя он, Гизевиус, больше не питал никаких иллюзий на этот счет. Свидетель рассказывал: «Шахт считал Геринга человеком сильным и консервативным, которого следовало использовать, чтобы прекратить террор со стороны гестапо и государства. Я сказал ему, что Геринг – самый худший из всех, потому что он использует маску консерватора, принадлежащего к среднему классу. Я попросил Шахта не отводить Герингу никакого места в его экономической политике, так как это могло плохо закончиться. В пользу Шахта можно сказать многое, но только не то, что он хороший психолог. Лишь в 1936 году он стал замечать, что Геринг вовсе не поддерживает его в борьбе с нацистской партией, а, наоборот, поддерживает радикальные элементы партии в борьбе против Шахта. […] И тогда он осознал, что, как и Гиммлер, Геринг крайне опасный человек».

Когда заседание закончилось, Геринг поднялся и попытался выступить перед подсудимыми и адвокатами. Он начал противодействовать охранникам, которые вынуждали его покинуть скамью подсудимых, и тем пришлось применить силу, чтобы препроводить его в лифт. Миру начало открываться его истинное лицо, а этого он не мог допустить…

Двадцать пятого апреля продолжился допрос свидетелей. Гизевиус долго говорил о ссоре Геринга с Гиммлером и Гейдрихом в ходе махинации, приведшей к устранению с постов высших армейских командиров фон Бломберга и фон Фрика в начале 1938 года. Он рассказал об его интригах, подтолкнувших фон Бломберга к женитьбе на проститутке, о его последующих шагах по дискредитации фон Бломберга перед фюрером, о его участии в нелепом заговоре с целью обвинения фон Фрика в гомосексуализме. Наконец, обо всех его маневрах ради замятия дела, когда возникла опасность того, что оно может обернуться против его зачинщиков. Все это явно не красило человека, который так пекся о своем имидже, и каждый уже понял, почему Геринг попытался заставить Гизевиуса молчать… А тот уже нарисовал портрет бессовестного проходимца, который только и делал, что коллекционировал должности и копил богатства: «Больше всего Геринга занимали его транзакции и коллекции произведений искусства в Каринхалле. И поэтому он редко принимал участие в важных совещаниях. […] Браухич, например, считал, что можно было установить переходный режим с Герингом во главе. Но наша группа всегда старалась не приближаться к этому человеку, даже на час».

Допрос свидетеля обвинителем Джексоном привел к новым неприятным для Геринга откровениям. В частности, относительно поджога рейхстага. Гизевиус рассказал, что «у Геббельса первого возникла мысль о поджоге рейхстага», что Геринг был проинформирован о всех деталях плана и что большинство из десяти членов СА, которые осуществили поджог, было убито под предлогом участия в путче Рёма… После этого Гизевиус вернулся к убийствам, последовавшим за «Ночью длинных ножей», делом, все подробности которого он узнал в течение дня 30 июня 1934 года из непрерывно поступавших в Министерство внутренних дел радиограмм, а также из сообщения Нёбе. И сказал, что «в ходе этой чистки» были лишены жизни «около 150 или 200 человек».

Так что 25 апреля закончилось для Геринга столь же плохо, как и предыдущий день. Но он не прекратил хорохориться. «Это всего лишь разносчик сенсаций, – заявил он, имея в виду Гизевиуса. – Он вспоминает все слухи, которые ходили десять лет назад!» А попытка запугивания свидетеля вызвала однозначно негативную реакцию со стороны подсудимых из числа кадровых военных. Дёниц сказал Рёдеру: «Со стороны Геринга было глупо говорить своему адвокату подобное». А Кейтель добавил: «Он должен был знать, что все это вскроется». Хотя бывшие вояки осудили скорее тактику бывшего рейхсмаршала, а не этику его поступка…

На следующий день Гизевиус, которого снова допрашивал судья Джексон, вновь заговорил о штурмовиках, о концентрационных лагерях, о малодушии генералов и о пороках рейхсмаршала. Поскольку 25 апреля он неоднократно ссылался на Герберта Геринга, обвинитель спросил, в каком родстве тот находился с подсудимым Герингом. Гизевиус ответил так: «Герберт Геринг был двоюродным братом подсудимого Геринга. Я знал его в течение многих лет, и Герберт так же, как и его остальные братья и сестры, заранее предупреждал меня о том несчастье, которое разразится над Германией, если когда-нибудь такой человек, как его кузен Герман Геринг, займет хотя бы самый незначительный ответственный пост. Они говорили мне о многих личных качествах подсудимого Геринга, с которыми мы затем сами смогли познакомиться, начиная с его тщеславия, его страсти к роскоши, его безответственности, его беспринципности, которая не имела границ».

Когда Гизевиус около полудня 26 апреля покинул место свидетеля, стало понятно, что образ Германа Геринга значительно помрачнел. Даже в глазах других подсудимых, что было для него самым неприятным итогом. Во время обеденного перерыва он старался не показываться никому на глаза и избегал встречаться взглядом с остальными подсудимыми, которые тоже старались его не замечать. Действительно, Шахт, Шпеер, Фриче, Франк и фон Папен с самого начала процесса относились к Герингу враждебно, но теперь он потерял большую часть своего влияния на Риббентропа и Розенберга, а Дёниц, Кейтель, Йодль, Рёдер явно дистанцировались от него. И даже покорный фон Ширах, трепещущий Заукель и застенчивый Функ начали относиться к нему более сдержанно. В конечном счете какие советы по организации защиты мог давать им настолько дискредитированный человек, как Геринг? Да, оставались еще Кальтенбруннер, Штрейхер и Гесс, но первый ни о чем не беспокоился, второго презирали все без исключения, а третий явно свихнулся…

Допрос патологического антисемита Юлиуса Штрейхера был очень непродолжительным, потому что все его письменные показания служили таким же тяжким обвинением, как и его устные заявления на суде. Затем трибунал заслушал бывшего рейхсминистра экономики Ялмара Шахта, который прекрасно знал Германа Геринга. Но Шахт сам был обвиняемым, и он старался прежде всего доказать необоснованность выдвинутых против него обвинений, в частности обвинения в финансировании агрессивной политики Гитлера. Стремясь сделать это как можно лучше, он изобразил себя последовательным противником нацистской партии и сказал, что осуждал Гитлера и упорно противился его политике перевооружения армии. Однако Шахт переборщил, и другие подсудимые, прекрасно зная суть дела, восприняли его слова весьма негативно. В ходе слушаний 30 апреля и 1 мая бывшие военные открыто проявляли свое неодобрение и давали положительные оценки поведению Геринга, который по крайней мере открыто говорил о своих поступках и о своих убеждениях. Геринг не замедлил воспользоваться этим изменением равновесия весов. Во время заседаний он громко фыркал, обращался к соседям и выкрикивал: «Какая наглость!», «Слушайте, он же врет!» Во время перерыва он сказал сидевшим перед скамьей подсудимых адвокатам: «Шахт врет! Врет! Врет! Я сам слышал, что, когда Гитлер сказал, что нам нужно больше денег на перевооружение, Шахт ответил: “Да, нам нужна великая армия, великий флот и великая авиация”».

Действительно, допрос Шахта обвинителем Джексоном в течение двух следующих дней позволил установить, что этот великий противник нацизма до ухода из Министерства экономики внес очень большой вклад в программу перевооружения германской армии. Что, получив золотой значок НСДАП с изображением свастики, он сказал, что это «величайшая честь, которая может быть оказана Третьей империей», и одевал этот значок в официальных случаях. Что с 1937 по 1942 год он ежегодно вносил в фонд нацистской партии тысячу рейхсмарок. Что он произнес торжественную речь по случаю дня рождения фюрера 21 апреля 1937 года[723]. И что он был инициатором некоторых антисемитских мероприятий, о которых «забыл» упомянуть в своих показаниях[724].

Выслушав все это, Геринг расхохотался. Но его веселость испарилась на следующий день: 3 мая утром обвинитель Джексон зачитал большой отрывок из протокола предварительного допроса Шахта, который провел пять месяцев назад майор Тили. Тогда Шахт сказал: «Я никогда не выполнял приказы Геринга и никогда не стал бы этого делать, потому что он полный профан в вопросах экономики. […] Я не мог не считать его существом, лишенным всякой морали, и преступником. Хотя он обладал некоторой веселостью характера, которую использовал с выгодой для себя, чтобы повысить свою популярность, он самый эгоцентричный человек, какого только можно представить. Приход к политической власти был для него лишь средством достижения личного обогащения и жизни в роскоши. Успехи других вызывали у него зависть, его жадность не имела границ. Его страсть к драгоценностям, золоту и предметам роскоши была невероятной. Он не знал чувства товарищества. У него были только полезные ему приятели. […] Геринг не обладал никакими знаниями в тех областях, в каких член правительства должен разбираться. Он совсем не разбирался в экономике. Для исполнения всех связанных с экономикой полномочий, которыми Гитлер наделил его осенью 1936 года, он не имел ни малейших познаний, хотя и сумел создать огромный административный аппарат и злоупотреблял своим положением верховного руководителя экономикой».

Это был весьма точный портрет высокопоставленного дилетанта, каким и был Геринг. Но еще более ощутимый удар горделивому сибариту предстояло испытать чуть позже, когда он услышал следующие слова Шахта: «Он выглядел настолько театрально, что его можно было сравнить разве что с Нероном. Одна женщина, приглашенная на чай его второй женой, рассказала, что он вышел к ним в одеяниях, напоминавших римскую тогу, в сандалиях, украшенных драгоценными камнями, с множеством перстней с бриллиантами на пальцах, весь увешанный драгоценностями, да еще и с накрашенным лицом и помадой на губах».

В зале раздался хохот, а Геринг заерзал на скамье и проворчал: «Это не то место, где стоит говорить о подобных вещах. […] Не понимаю, зачем они все это оглашают… Это могло бы подождать!» Между тем допрос продолжился, и около полудня Шахт сделал важное признание.

«Шахт: В 1938 году я еще не думал о том, чтобы устранить Гитлера. Но сознаюсь, что затем сказал, что, если по-другому не получается, придется его убить.

Джексон: Вы имели в виду “мне придется его убить” или кто-то другой должен был его убить?

Шахт: Если бы мне представился случай, я убил бы его собственноручно».

При этих словах Геринг выпрямил спину, бросил на Шахта убийственный взгляд, потом схватился руками за голову. Геринг был явно сражен этим признанием в заговоре против фюрера и не услышал продолжение, которое несколько смутило обвинителя.

«Джексон: Хорошо, но какими бы ни были ваши действия, о них никто ничего не знал, поэтому в иностранных досье во Франции, которые, по вашим словам, были тщательно изучены гестапо, не нашлось отражения этих действий, не так ли?

Шахт: Да, я не мог объявить об этом в газетах заранее». Вечером того дня капитан Гилберт пришел в камеру к Герингу, желая оценить действие произведенных днем залпов. «Геринг пожаловался на мигрень, – вспоминал психолог, – попросил через меня у немецкого врача таблетки. Он выглядел рассеянным и убитым, причиной мигрени явно был Шахт. “Вот болван! Он, видно, надеется спасти свою шкуру, оговорив меня, – но вы же видели, куда это его завело! Что я делаю в своем доме, никого, кроме меня, не касается. Не думал, что такой умный человек оказался настолько глуп, чтобы до такого опуститься. Кстати, я никогда не крашу губы…”».

Однако какими бы тяжелыми ни были депрессия и головная боль, ум этого человека продолжал работать. «Подумав хорошенько, – писал дальше Гилберт, – он решил, что свидетельства Шахта и Гизевиуса дают ему прекрасную возможность создать новую легенду об ударе ножом в спину для объяснения войны и поражения: “Теперь я понимаю, почему поляки так вызывающе отнеслись к нашим требованиям в 1939 году. Эти предатели сказали им, что если они будут сопротивляться, в Германии произойдет революция. Если бы их не подбадривали, мы, возможно, смогли бы решить это дело мирно между собой, и тогда войны не было бы”. Сдвинув брови и расширив ноздри, он с презрением высказался по поводу планов Шахта устранить Гитлера и предотвратить войну и сказал, что лучше было бы умереть, чем способствовать поражению собственной страны. Мы беседовали еще некоторое время, но Геринг упорно уходил от разговора о скандалах, связанных с фон Бломбергом и фон Фриком, а также с его попыткой оказать давление на свидетеля Гизевиуса».

Между тем Геринг, огорченный накапливавшимися откровениями о его проделках в прошлом и нынешних интригах, начал ради развлечения интересоваться событиями в мире. Особенно его привлекали новости, касавшиеся усиления напряженности между Востоком и Западом. Одиннадцатого мая он сказал молодому адвокату Вернеру Броссу: «Либо западные державы постараются объединить экономику трех зон оккупации и создать для населения терпимые условия жизни, либо массы посчитают коммунизм наименьшим злом, и тогда останется только один выход: создание немецкой социалистической республики. […] Война против Советского Союза станет неизбежной, если западные державы попытаются объединить три зоны оккупации и создать буферное государство для сдерживания СССР. В этом случае им понадобится достаточно сильная личность, которая сможет объединить вокруг себя всех немцев. И тогда они вспомнят обо мне! Но меня, к несчастью, уже не будет на этом свете…» Так, несмотря на все, что произошло, Геринг все еще продолжал считать себя мессией!

Страницы: «« « 23456789 » »»