Ангелы Опустошения Керуак Джек

89

Ах как озеро снов, все изменилось – мы забираемся в машинку и возвращаемся и завидев маленький покрасневший город на этом белом Тихом океане, я вспоминаю как выглядела Гора Джека в высокогорных сумерках когда красная изморось покрывала высочайшую стену скал пока солнце не садилось полностью, и все же немножко еще оставалось из-за высоты и кривизны земли, а вон на поводке ведут песика через все полосы движения и я говорю

–  Щеночки Мексики так счастливы —

–  пока я живу и дышу и я не удержал не остался ничего не сделал, я просто упустил свою систему и играл на других лошадей и недостаточно и потерял пять тысяч долларов в прошлом году – неужели ты не видишь во что я вляпался ради этого?

–  Заметано!  – вопит Рафаэль.  – Сделаем вместе! Ты и я! Ты возвратишь а я разовью!  – И Рафаэль одаряет меня одной из своих редких несмелых ухмылок.  – Но я теперь тебя вижу, я теперь тебя знаю, Поумрей, ты искренен – ты в натуре хочешь выиграть – я тебе верю – я знаю что ты современный пугающий брат Иисуса Христа, я просто не хочу зависать не на тех ставках, это как зависать не на той поэзии, не на тех людях, не на той стороне!

–  Всё на той стороне,  – говорю я.

–  Возможно но я не хочу разбиваться – я не хочу быть никаким Падшим Ангелом чувак,  – говорит он, пронзительно горестный и серьезный.  – Ты! Дулуоз! Я тебя вижу ты думаешь пойти по трущобам нажраться с бичами, фу, мне никогда даже в голову такое не приходило, зачем навлекать на себя напасти?  – Не трожь собаку – Я хочу делать деньги, я не хочу говорить Ох Ах я потерял дорогу, Ох Ах Золотко Медок я потерял дорогу, я свою дорогу еще не потерял – и вообще попрошу Архангела чтоб дал мне выиграть. Чу!  – Ясный Вестник слышит меня! Я слышу его трубу! Эй Коди слышишь та та тара тара кошак с длинным тромбоном перед началом каждого заезда. Врубаешься?

Они с Коди в полном согласии по поводу всего, я вдруг понимаю что преуспел в своем ожидании что между ними все уладится и они будут друзьями – Так и случилось – Теперь в обоих очень мало следов сомнения – Что же касается меня, то я в возбужденном состоянии поскольку два месяца просидел в темнице на семи ветрах и всем теперь доволен и проникнут, мой снежный взгляд на световые частицы что пронизывают всю сущность вещей, проездом, я ощущаю Стену Пустоты – Естественно совершенно в моих интересах видеть что Коди и Рафаэль рады друг другу, все это относится к тому ничто которое есть всё, у меня нет причин обращать в шутку отсутствие приговора вынесенного Вещам Отсутствующим Судьей который выстроил мир не строя его.

Коди высаживает нас в Чайнатауне весь аж светясь поскорее поехать домой и рассказать жене что выиграл, а мы с Рафаэлем шагаем по Грант-стрит в сумерках, собираясь разойтись в разные стороны как только поглядим фильм ужасов на Маркет-стрит.

–  Я просек что ты имел в виду Джек про Коди на скачках. В самом деле смешно было, в пятницу снова поедем. Слушай! Я пишу по-настоящему великую новую поэму,  – тут вдруг он видит цыплят в корзинах во внутренностях темной китайской лавчонки,  – смотри, смотри, все они умрут!  – Он останавливается посреди улицы.  – Как мог Господь создать такой мир?

–  А загляни внутрь,  – говорю я, на черные ящики полные белого,  – бьющиеся голубки – все маленькие голубки умрут.

–  Я не желаю такого мира от Бога.

–  Я тебя не виню.

–  Я это и имею в виду, я его не желаю – Что за смерть!  – показывая на животных.

(«Все твари дрожат от страха наказания», сказал Будда.)

–  Им рубят шеи над бочонком,  – говорю я, пропуская некоторые звуки что типично для беглого французского, Саймон тоже так делает поскольку русский, мы оба немножко заикаемся – Рафаэль же никогда не заикается —

Он лишь распахивает пасть и выдувает

–  Все это маленькие голубки умрут глаза у меня давно бы раскрылись. Мне все равно это не нравится, мне плевать – О Джек,  – внезапно лицо по-настоящему кривится оттого что он видит этих птиц, стоя на тротуаре темной улицы перед лавкой, не знаю было ли уже так раньше чтобы кто-то чуть не плакал перед чайнатаунскими витринами с битой птицей, кто ж еще мог так поступить только какой-нибудь молчаливый святой вроде Дэвида Д’Анджели (еще появится)  – и гримаса Рафаэля заставляет и меня тоже быстренько пустить слезу, я вижу, я страдаю, мы все страдаем, люди умирают у тебя на руках, этого не вынести и все же надо продолжать как будто бы ничего не происходит, правильно? правильно, читатели?

Бедный Рафаэль, видевший как отец его умер в образах вервия, в суматохе своего старого дома, «У нас в погребе на шпагатах красный перец сушился, моя мама прислонилась к печи, моя сестра рехнулась» (сам так описывал)  – Луна сияет на его молодость и вот эта Смерть Голубок глядит ему прямо в лицо, как вы и я, но милый Рафаэль это уж слишком – Он всего лишь дитё, я вижу как он отпадает и спит среди нас, оставьте малыша в покое, я старый охранник нежной банды – Рафаэль будет спать в руне ангелов и вся эта черная смерть вместо того чтобы быть вещью прошлого я предрекаю станет пробелом – Не вздыхать, Рафаэль, не плакать?  – поэт обязан плакать —

–  Им зверюшкам этим шеи птицы отчикают,  – говорит он —

–  Птицы с длинными острыми ножами что сияют в полуденном солнце.

–  Ага

–  А старый Цинь Твинь Тонь он живет вон там наверху в той квартирке и курил опий мира – опии Персии – у него есть только матрас на полу, переносное радио «Трэвлер», да все его труды под матрасом – Про это сан-францисская «Кроникл» писала как про жалкие гнусные лачуги

–  Ах Дулуоз, ты безумен

(Чуть раньше в тот день Рафаэль сказал, после того всплеска вздернуторукой речуги, «Джек ты гигант», имея в виду гиганта литературы, хоть еще чуть раньше я говорил Ирвину что чувствую себя облаком оттого, что наблюдал за ними все лето Опустошения, я и сам стал облаком.)

–  Просто я —

–  Я не собираюсь об этом думать, я пошел домой спать. Я не хочу видеть снов про загубленных поросят и мертвых цыплят в бочонке —

–  Ты прав

Мы потихонечку пилим прямиком на Маркет. Там влезаем в кино про чудовищ и сперва врубаемся в картинки на стене.

–  Это никудышняя картина, нам на нее нельзя,  – говорит Рафаэль.  – Нет чудовищ, только лунатик в костюме, я хочу посмотреть чудовищных динозавров и млекопитающих чужих миров. Очень надо платить пятьдесят центов чтоб зырить парней с машинами и панелями – и девку в чудовищной спасательной юбке. Ах, давай свалим. Я иду домой.  – Мы дожидаемся его автобуса и он уезжает. Завтра вечером встретимся с ним на обеде.

Я счастливый иду по Третьей улице, сам не знаю почему – Замечательный был день. Еще более замечательный вечер но я не знаю почему. Тротуар мягок по ходу того как я разворачиваю его из-под себя. Прохожу мимо старых притончиков с музыкальными автоматами куда бывало заходил и крутил в ящике Лестера и пил пиво и трепался с кошаками, «Эй! Чё ты тут делаешь?» «Ток что из Нью-Йорка», выговаривая его Ну-Як, «Из Яблока»![70] «Точно из Яблока» «С Нижнего Города» «С Нижнего Города» «Город Бибопа» «Город Бибопа» «Ага!» – а Лестер играет «В испанском гродке»,[71] ленивые дни что я проводил бывало на Третьей улице сидя в солнечных переулках киряя вино – иногда разговаривал – подваливают все те же самые, старые, самые эксцентричные бродяги в Америке, в длинных белых бородах и драных пальто, неся махонькие грошовые пакетики лимонов – Прохожу мимо своей старой гостиницы, «Камео», где всю ночь стонут трущобные пьяницы, их слышно в темных ковровых вестибюлях – она скрипуча – она конец света где всем плевать – Я писал большие поэмы на стене в которых говорилось: —

глупо – Я не понимаю ночи – Я боюсь людей – Я иду дальше счастливый – Делать больше нечего – Если б я расхаживал по своему горному дворику мне было б так же хреново как идти сейчас по городской улице – Или так же хорошо – Какая разница?

А вон старые часы и неоновые вывески фабрики печатного оборудования которые напоминают мне об отце и я говорю «Бедный Па» в самом деле его чувствуя и вспоминая его прямо вот тут, как если б он мог возникнуть, чтоб повоздействовать – Хоть воздействие в одну сторону или в другую не имеет значения, это лишь история.

Дома Саймона нет а Ирвин в постели предается размышлениям, к тому же тихонько беседуя с Лазарем сидящим на краешке другой кровати. Я вхожу и распахиваю окно пошире в звездную ночь и готовлю свой спальник к ночлегу.

–  Какого черта ты такой грустный, Ирвин?  – спрашиваю я.

–  Я просто думаю что Дональд и Маклир нас терпеть не могут. А Рафаэль терпеть не может меня. И Саймон ему не нравится.

–  Чего б не нравился, еще бы – не пытайся,  – а он перебивает меня громким стоном и руки к потолку со своей взбаламученной постели: —

–  Ох все этот зверь!

В его идее-друзьях имело место зверское разделение, некоторые были близки а некоторые нет, но нечто за пределами моего аполитичного разумения варилось у Ирвина в мозгу. Глаза его темны и тлеют подозрением, и страхами, и молчаливой яростью. Глаза его выпучены чтобы показать это, его губы стиснуты перед решительной Стезей. Он свершит это огромной ценой для своего нежного сердца.

–  Я не желаю всей этой борьбы?  – кричит он.

–  Правильно.

–  Я просто хочу классических ангелов,  – это его постоянная телега, видение всех рука об руку в раю и без всяких трихомудрий.  – Рука об руку и только так!

Мрачные компромиссы марают его воздушное расположение, его Небеса – Он видел Бога Молоха и всех остальных богов включая Бэл-Мардука – Ирвин начинал в Африке, в центре всего, надувая хмурые губы, и проходил мимо к Египту и Вавилону и Злому и основывал империи, первоосновной Черный Семит которого нельзя отделить от Белого Хамита словами или умозаключениями. Он зрел лик Ненависти Молоха в вавилонской ночи. На Юкатане он видел Богов Дождя, темневших у керосиновой лампады в скалах посреди джунглей. Думы уносят его в пространство.

–  Что ж я собираюсь сегодня ночью спать хорошо,  – говорю я.  – Был замечательный день – мы с Рафаэлем только что видели бившихся голубок,  – и я пересказываю ему весь наш день.

–  А еще я немного завидовал что ты облако,  – серьезно говорит Ирвин.

–  Завидовал? Ух ты!  – Гигантское облако вот все что я такое, гигантское облако, склонившееся на один бок всё из паров – угу.

–  Вот бы мне стать гигантским облаком,  – вздыхает Ирвин неимоверно серьезно и все-таки если он надо мною прикалывается ржать по этому поводу не станет, он слишком серьезен и озабочен исходом всего, если это будут гигантские облака то он просто хочет это знать, только и всего.

–  А ты рассказывал Лазарю про зеленые рожи в окне?  – спрашиваю я, но не знаю что именно они там обсуждали и ложусь спать и просыпаюсь на чуть-чуть посреди ночи и вижу как заходит Рафаэль и укладывается на полу, а я переворачиваюсь на другой бок и сплю дальше.

Сладкий отдых!

Наутро Рафаэль на кровати а Ирвин ушел но здесь Саймон, у него выходной,

–  Джек я сегодня с тобой пойду в Буддистскую Академию.  – Я собираюсь сходить туда уже несколько дней, упомянул про это Саймону.

–  Ага но тебе там может быть скучно. Я схожу один.

–  Не-а, я останусь с тобой – Хочу приумножить красоту мира —

–  Как это произойдет?

–  Просто-напросто тем что я буду делать то же что и ты, помогать тебе, и научусь всему про красоту и вырасту сильным в красоте.  – Совершенно серьезно.

–  Чудесно, Саймон. Ладно, хорошо, пойдем – Пойдем пешком —

–  Нет! Нет! Вон автобус! Видишь?  – показывая в сторону, подпрыгивая, пританцовывая, пытаясь подражать Коди.

–  Ладно ладно поехали автобусом.

Рафаэлю надо куда-то в другое место, поэтому мы едим и причесываемся (и отчаливаем) но перед этим я стою в ванной на голове три минуты чтобы расслабить себе нервы и исцелить свои вены печали и все переживаю как бы кто-нибудь не вломился в ванную и не сшиб меня на раковину… в ванне у Лазаря замочены здоровенные рубахи.

90

Часто случается так что у меня затем следует приступ экстаза такой как был когда я шел домой по Третьей улице, день отчаянья, вследствие чего не могу оценить по-настоящему великолепного нового дня который только начался, тоже солнечный с голубыми небесами, с добросердечным Саймоном который так и стремится меня обрадовать, я могу оценить это лишь много позже в рефлексии – Мы садимся в автобус до Полка и пешком поднимаемся по Бродвейскому холму среди цветочков и свежего воздуха и Саймон танцует на ходу выбалтывая все свои идеи – Я просекаю всё что он говорит но продолжаю угрюмо твердить ему что это не имеет значения – В конце концов отрезаю

–  Я слишком стар для подобного юного идеализма, я все это видал!  – все сначала мне что опять сквозь это все проходить?

–  Но это настоящее, это истина!  – вопит Саймон.  – Мир это место бесконечного очарованья! Давай всем любовь и тебе сразу вернут ее обратно! Я это видел!

–  Я знаю что это правда но мне скучно

–  Но тебе не может быть скучно, если тебе скучно то нам всем скучно, если нам всем скучно и мы устали то мы всё бросаем, тогда мир падает и умирает!

–  А так и должно быть!

–  Нет! должно быть жизнью!

–  Никакой разницы!

–  Ах, Джеки маленький мой только вот этого мне не надо, жизнь есть жизнь и кровь и тянуть и щекотать,  – (и он начинает щекотать мне бока чтоб доказать это),  – Видишь? ты отскакиваешь, тебе щекотно, тебе жизнь, у тебя в мозгу есть живая красота а в сердце живая радость и в теле живой оргазм, тебе нужно делать только это! Делать! Все любят гулять рука об руку,  – и я вижу что он впрямь разговаривал с Ирвином —

–  Ах паршивый я как же я устал,  – должен признать я —

–  Не надо! Проснись! Будь счастлив! Куда мы теперь идем?

–  На самый верх этого холма в большую Буддистскую Академию, зайдем в подвал к Полу —

Пол – рослый светловолосый буддист который работает уборщиком в Академии, он ухмыляется в цокольном этаже, в ночном клубе «Погребок» когда там джаз он будет стоять закрыв глаза смеясь и подпрыгивая на обеих ногах такой радостный оттого что слышит джз и безумный гон – Затем он медленно зажжет большую серьезную трубку и поднимет большие серьезные глаза сквозь дым и поглядит прямо на тебя и улыбнется вокруг своей трубки, великолепный парень – Множество раз приезжал он в хижину на лошажьей горке и спал в старой заброшенной задней комнате, на спальном мешке, а когда здоровенные банды нас приносили бывало ему вино по утрам он садился и отхлебывал все равно затем шел гулять среди цветов, размышляя, и возвращался к нам с новой идеей – «Как ты говоришь, Джек, для того чтобы воздушный змей достиг бесконечного требуется длинный хвост, я только сейчас вот подумал, я рыба – Я плаваю по бесследному морю – одна вода, никаких дорог, никаких направлений и проспектов – хлопая хвостом однако я двигаюсь дальше – но моя голова кажется ничего общего с моим хвостом не имеет – пока я могу» (он приседает на корточки показать) «хлопать этими спинными плавниками, типа бесцельно, то могу просто двигаться вперед ни о чем не беспокоясь – Все это у меня в хвосте а голова моя это просто мысли – моя голова барахтается в мыслях а хвост юлит и толкает меня вперед» – Долгие объяснения – странный молчаливый серьезный кошак – Я зашел поискать свою потерявшуюся рукопись которая могла оказаться у него в комнате, поскольку я оставлял ее в своих ящиках для всеобщего пользования, а на самом деле даже с инструкцией: Если ты не понимаешь этого Писания, выкинь его. Если ты понимаешь это Писание, выкинь его. Я настаиваю на твоей свободе – и теперь начинаю понимать, что Пол мог как раз это с нею и сделать, и смеюсь от такой мысли и это правильно – Пол был и физиком, и учился на математическом, и изучал инженерное дело, потом стал философом, а теперь он буддист безо всякой философии, «Просто мой рыбий хвост».

–  Видишь?  – говорит Саймон.  – Какой великолепный день? Везде солнце сияет, на улицах хорошенькие девушки, чего ж тебе еще надо? Старина Джек!

–  Ладно Саймон, давай будем ангельскими птичками.

–  Будем просто ангельскими птичками отойди-ка в сторонку мальчик мой ангельскими птичками.

Мы входим в полуподвальную дверь унылого здания и идем к комнате Пола, дверь приоткрыта – Внутри никого – Заходим в кухню, там большая цветная девушка которая говорит что она с Цейлона, в натуре стройная и славненькая, хоть и пухловатая —

–  Ты буддистка?  – спрашивает Саймон.

–  Иначе меня б тут не было – На следующей неделе возвращаюсь на Цейлон.

–  Как же это чудесно!  – Саймон продолжает на меня поглядывать оценил ли я ее – Он хочет ее склеить, пойти в какую-нибудь спальню на верхних этажах этого религиозного университета и трахнуться в постели – Я думаю она это до некоторой степени ощущает и вежливенько так отваливает – Мы идем по вестибюлю и заглядываем в комнату и там на матрасе на полу молодая индуска со своим младенцем и большими шалями и книгами – Она даже не приподнимается пока мы с нею разговариваем —

–  Пол уехал в Чикаго,  – говорит она,  – Поищи у него в комнате манускрипт свой, он может быть там.

–  Ух,  – издает Саймон таращась на нее —

–  А потом можешь пойти спросить у мистера Аумса он у себя в кабинете наверху.

Мы на цыпочках проходим по вестибюлю обратно, едва сдерживаясь чтобы не расхихикаться, забегаем в туалет, причесываемся, треплемся, идем в спальню к Полу и роемся у него в вещах – Он оставил галлонную банку бургундского из которой мы разливаем по нежным японским чайным чашечкам тонюсеньким как просвирки —

–  Чашки смотри не разбей

Я лениво рассиживаю у Пола за столом и валяю ему записку – Пытаюсь придумать маленькие смешные дзенские приколы и таинственные хайку —

–  Вон коврик Пола для медитаций – дождливыми вечерами после того как раскочегарит печку и поест он сидит на нем в темноте и думает.

–  О чем же он думает?

–  О ничём.

–  Пошли наверх посмотрим чё они там делают. Пойдем, Джек, не сдавайся, валяй!

–  Чего валять?

–  Давай дальше, не останавливайся —

Саймон отплясывает свой сумасшедший дурашливый танец «Саймон-в-Мире» руки шепчут и на цыпочках и Оп-ля и исследование чудес что впереди в Арденском лесу[72] – Совсем как я раньше сам делал —

Суровая секретарша хочет узнать кто желает видеть мистера Аумса что ввергает меня в ярость, я же просто хочу поговорить с ним в дверях, я сердито начинаю спускаться по лестнице, Саймон зовет меня обратно, женщина сбита с панталыку. Саймон выплясывает вокруг и все это так как будто его руки распростерты поддерживая и женщину и меня в какой-то тщательно продуманной пьесе – Наконец дверь открывается и оттуда выходит Алекс Аумс в строгом синем костюме, как хеповый кошак такой, во рту сигарета, прищурившись вглядываясь в нас,

–  О вот и ты,  – это мне,  – Ну как дела? Чего не заходишь?  – показывая на кабинет.

–  Нет, нет, я просто узнать хочу, может Пол оставлял у вас рукопись, мою, на время, или может вы знаете —

Саймон переводит взгляд с меня на него озадаченно —

–  Нет. Отнюдь. Ничего. Может быть у него в комнате. Кстати,  – говорит он крайне дружелюбно,  – ты не видал случайно статью в нью-йоркской «Таймс» про Ирвина Гардена – ты в ней не упомянут но там всё про —

–  О да я ее видел.

–  Ну что ж мило было опять с тобой повидаться,  – наконец говорит он и провожает, и Саймон одобрительно кивает, и я говорю,  – Мне тоже, еще увидимся, Алекс,  – и сбегаю вниз по лестнице и снаружи на улице Саймон восклицает:

–  Но почему же ты не подошел к нему не пожал ему руку не похлопал его по спине не закорешился – почему вы разговаривали через весь вестибюль и ты сбежал?

–  Ну а о чем нам было говорить?

–  Но говорить можно было обо всем, о цветах, о деревьях —

Мы несемся по улице споря про это и в конце концов садимся на каменную стенку под деревом в парке, на тротуаре, и подходит какой-то господин с большим пакетом продуктов.

–  Давай расскажем всему миру, начиная с него!  – Эй Мистер! Слуш сюда! смотрите вот этот человек буддист и может рассказать вам все про рай любви и деревьев…  – Человек мечет в нас быстрый взглядик и спешит дальше,  – Вот мы сидим под голубым небом – и никто не желает нас слушать!

–  Да все в порядке, Саймон, они и так знают.

–  Надо было сесть к Алексу Аумсу в кабинет и касаться друг друга коленями сидя в смешливых креслах и болтать о старых временах но ты только пугался —

Я теперь вижу что если буду знаком с Саймоном следующие пять лет мне придется проходить сквозь все это снова, как я уже делал в его возрасте, но я вижу что мне лучше пройти чем нет – Слова которыми мы пользуемся чтобы описать слова – Кроме этого мне бы не хотелось разочаровывать Саймона или набрасывать саван на его юный идеализм – Саймона поддерживает определенная вера в братство людей сколь долго бы оно ни длилось пока иные насущные вопросы не затмят его… или никогда… Я в любом случае чувствую себя глуповато оттого что не могу держаться с ним вровень.

–  Фрукты! Вот что нам нужно!  – выкрикивает он видя фруктовую лавку – Мы покупаем канталупы и виноград и мороженое с фруктами и идем по Бродвейскому Тоннелю вопя громкими голосами чтоб было эхо, жуя виноград и обслюнявливая канталупы а потом выбрасывая их – Выходим прямо на Северный Пляж и направляемся к «Бублик-Лавке» может там сможем найти Коди.

–  Подтянись! Подтянись!  – вопит Саймон у меня за спиной подталкивая меня пока мы быстро шагаем по узенькому тротуару – Я не разбрасываюсь, съедаю все виноградины до единой.

91

Довольно скоро, после кофе, уже подходит время и почти поздно, идти на обед к Розе Мудрой Лазури где нас встретят Ирвин и Рафаэль и Лазарь —

Мы опаздываем, запутываемся в долгих пеших переходах по холмам, я ржу над теми безумными феньками которые запуливает Саймон, типа «Глянь-ка на вон того пса – у него хвост почти что откушен – он подрался и скрежещущие безумные зубы достали его» – «так ему и надо – научится уважать а не драться». И чтобы спросить как пройти, у пары в спортивном «эм-джи».

–  Как нам пройти до э-э э-э как он там называется Тебстертон?

–  О Хепперстон! Да. Прямо четыре квартала направо.

Я так никогда и не понял что означает прямо четыре квартала направо. Я как Рейни, который ходил везде с картой в руках, ему нарисовал ее начальник в его пекарне, «пойдешь на такую-то улицу», Рейни в форме своей фирмы просто вовсе наваливает с работы поскольку все равно не понимает куда они хотят чтоб он сходил – (целая книга про Рейни, Мистера Каритаса, как выражается Дэвид Д’Анджели, которого нам суждено встретить сегодня на дикой вечеринке в богатом доме после поэтических чтений) —

Вот он дом, мы входим, дверь открывает дама, такое славное лицо, мне нравятся такие глаза серьезной женщины которые все тают и становятся спальными глазами даже в среднем возрасте, они обозначают душу возлюбленной – Вот я такой вхожу, Саймон развратил меня или обратил в другую веру, он может – У Коди Проповедника почва из-под ног уходит – Такая милая женщина в элегантных очках, я думаю на тоненькой ленточке закрепленной где-то в головном убранстве, я думаю о серьгах, не могу вспомнить – Очень элегантная леди в роскошном старом особняке в лощеном районе Сан-Франциско, на холмах как толстой резиной покрытых листвой, среди дико разросшихся изгородей с красными цветами и гранитных стен уводящих наверх к паркам заброшенных усадеб Пиратского Берега, превращенных наконец в руины старопиджачных клубов, где шишки ведущих фирм с Монтгомери-стрит греют свои зады перед потрескивающими огнями в больших каминах и напитки им подвозят на колесиках, по коврам – Задувает туманом. Миссис Розе должно быть зябко иногда в молчании своего дома – О, и что же должна она делать по ночам, в своей «яркой ночушке», как сказал бы У. К. Филдз, и садится она в постели вслушиваясь в странный шум снизу потом опадает снова чтобы распланировать свою судьбу свой выношенный план разгрома каждого нового дня – «Распевая разгружая сеновал», вот все что мне слышно – Такая милая и такая опечаленная что приходится вставать поутру к своей канарейке в ярко-желтой кухне и знать что та умрет.  – Напоминает мою тетю Клементину хотя совсем на нее не похожа – «Кого же она мне напоминает?» задаюсь я вопросом – она мне напоминает былую возлюбленную которая была у меня где-то еще – Мы уже проводили вместе приятные вечера, искусно сопровождая их (ее и ее подругу поэтессу Бернис Уэйлен) вниз по лестнице «Места», одной особенно безумной ночью в нем когда какой-то придурок валялся на спине на пианино, сверху, громко и ясно выдувал на трубе дурацкие новоорлеанские риффы – которые я должен был признать были весьма недурны, как парчовые загоны которые случайно подслушаешь на улице – затем мы (Саймон и Ирвин и я) взяли дамочек в дикую джазовую контору с красно-белыми скатертями и с пивом, клево, дикие котятки что свинговали там в ту ночь (и двинулись пейотлем со мною) и один новый кошак из Лас-Вегаса прикинутый вольно и четко, в башмаках типа крутых изукрашенных сандалий что канают только в Лас-Вегасе, в игорных домах, и садится за барабаны и лабает уматнейший бит отбивая своими палочками дроби на тарелках и бас бухает и всё в тему и так изумляет настоящего барабанщика что тот отваливается далеко назад чуть не падая совсем и отбивает этот ритм собственной башкой о сердце басового скрипача – Роза Мудрая Лазурь врубалась во все эти штуки со мною, и были элегантные разговоры в такси (цок цок Джеймс с Вашингтон-сквер), и я совершил одну конечную вещь которую вероятно Роза, а ей 56, так никогда и не забыла: – на коктейле, у нее в доме, провожая ее лучшую подругу в ночь к ее автобусу в 21/2 кварталах отсюда (дом Рафаэлевой Сони совсем рядом), пожилая дама наконец ловит такси – «Ах Джек», снова на вечеринке, «как мило с вашей стороны что вы были столь добры к Миссис Джеймс. Она решительно изумительнейшая личность с которой вы могли бы познакомиться!»

И вот у дверей теперь она нас приветствует:

–  Я так рада что вы смогли прийти!

–  Извините что припоздали – не на тот автобус сели —

–  Я так рада что вы смогли прийти,  – повторяет она, закрывая дверь, поэтому я понимаю что она чувствует что я вгоню ее в невозможную ситуацию, которая возникнет в столовой, или же иронию,  – Так рада что вы пришли,  – произносит она еще раз и я осознаю что это всего-навсего простая логика маленькой девочки, лишь повторяй добрые приятности и дальше и твоя любезность не рассыплется – Она по сути вдохновляет всю вечеринку атмосферой невинности а иначе там всё щетинилось бы враждебными вибрациями. Я вижу как Джеффри Дональд смеется очарованный, поэтому знаю что все в порядке, вхожу и сажусь и о’кей. Саймон усаживается на свое место, с «оо» искреннего уважения на губах. Лазарь тоже там, ухмыляется почти совсем как Мона Лиза, руки по обе стороны от тарелки обозначая этикет, большая салфетка на коленях. Рафаэль совсем сполз развалившись в кресле изредка хватая кусочек ветчины с кончика вилки, элегантные ленивые руки болтаются, кричит, иногда совершенно затихает. Ирвин бородат и серьезен но смеется внутри (от очарованного счастья) так что глаза его не могут не лучиться. Его глаза вращаются с одного лица на другое, большие серьезные карие глаза которые если предпочтешь не отрываясь смотреть на них то он вытаращится на тебя обратно и однажды мы вызвали друг друга на гляделки и пялились минут 20 или 10, я забыл, и его глаза стали под конец лишь еще безумнее, а мои устали – Пророк Глаз —

Дональд изящен в сером костюме, смеется, рядом девушка в дорогой одежде и говорит о Венеции и что там можно посмотреть. Рядом со мною симпатичная девчонка которая недавно поселилась в пустующей комнате у Розы, приехав в Сан-Франциско учиться, вот оно как, и я тогда думаю: «Роза пригласила меня чтобы я с нею познакомился? Или она знала что все поэты и Лазари все равно увяжутся за мной?» Девчонка встает и помогает подавать на стол, Розе, что мне нравится, но она надевает фартук, типа кухаркиного фартука такого и я чуть не попутал, в собственной грубости.

Ах как элегантен и чудесен Дональд, прям Дудка Довольства, сидит рядом с Розой, вставляет уместные замечания ни одного из которых я не помню так тщетно завершены они, типа «Не такой красный как помидор, я надеюсь» или же то как сокрушительно он рассмеялся вдруг когда все остальные проделали то же самое когда я ляпнул свой faux pas,[73] проканавший как шутка, выпалив:

–  Я всегда езжу на товарняках.

–  Кто вообще сейчас ездит товарняками!  – Грегори,  – Я не врубаюсь во всю эту чушь когда ездишь на товарняках и меняешься с бичами бычками – Зачем ты во все это пускаешься, Дулуоз? —

–  В самом деле кроме шуток!

–  Но это же первоклассный товарняк,  – и все фыркают а я гляжу на Ирвина под этот смех и говорю: – В самом деле, Ночной Призрак первоклассный поезд, ни одной остановки всю дорогу,  – что Ирвину и так известно про железную дорогу от Коди и меня – Но хохот неподделен, и я утешаю себя напоминанием, воплощенным в Дао моего воспоминания: «Мудрец вызывающий хохот ценнее колодца». Поэтому я как колодец перемигиваюсь с полным до краев вином небосводом стекла и выливаю графины вина (красного бургундского) себе в стакан. Почти неприлично как я стенаю на это вино – но все остальные начинают мне подражать – По сути же я и дальше наполняю стакан хозяйки затем и свой собственный – В чужом монастыре, как я всегда говорю —

Совершенное развитие вечеринки вращается вокрг темы как мы возглавим революцию. Я вставляю чуток от себя говоря Розе:

–  Я читал о вас в нью-йоркской «Таймс» что вы жизненно важный движущий дух всего поэтического движения в Сан-Франциско – Вот вы значит какая, а?  – и она мне подмигивает. Мне хочется добавить «Ах проказница» но я здесь не острить, сегодня у меня расслабленный вечер, мне нравятся хорошая пища и хорошее вино и хорошая беседа, как то чего нищий лишен.

И вот Рафаэль с Ирвином подхватывают тему:

–  Мы пойдем до конца! Мы разденемся полностью чтоб читать свои стихи!

Они орут это за этим вот вежливым столом и все же все кажется естественным а я гляжу на Розу и вновь она подмигивает. Ах она меня знает – В слава-божную минутку когда она отходит к телефону а остальные надевают в прихожей пальто, за столом одни мы мальчишки, Рафаэль вопит

–  Вот что мы сделаем, нам придется раскрыть им глаза, нам придется разбомбить их! Бомбами! нам придется это сделать, Ирвин, мне жаль – это правда – это все слишком уж правда,  – и вот он встает снимая штаны за кружевной скатертью. Он не медлит с этим вытягивая из штанин колени но это всего лишь шутка и быстренько подвязывается снова когда возвращается Роза.  – Мальчики, теперь надо все мухой! Уже почти пора начинать чтения!

–  Все поедем в разных машинах!  – призывает она.

Я который ржал все это время спешу закончить ветчину, вино, спешу поговорить с девицей продолжающей молча утаскивать тарелки —

–  Мы все будем голыми и журнал «Тайм» не станет нас снимать! Вот где слава-то! Не бойтесь ее!

–  Я вздрочу прямо перед ними!  – вопит Саймон стуча по столу, с большими серьезными глазами как у Ленина.

Лазарь настойчиво тянется вперед со своего стула чтобы все услышать, но в то же время барабанит по стулу или качается. Роза стоит озирая нас прицокивая языком но подмигивает и все нам спускает – вот такая уж она – Все эти сумасшедшие маленькие поэтики жрут и вопят у нее в доме, слава богу что Ронни Тэйкера с собой не прихватили а то он бы вообще со столовым серебром ушел – тоже ведь поэт был —

–  Давайте начнем революцию против меня!  – ору я.

–  Мы начнем революцию против Фомы неверующего! Мы введем райские сады в штатах нашей империи! Мы достанем средний класс обнаженными нагими малышками что будут подрастать бегая по всей земле!

–  Мы будем размахивать штанами с носилок!  – вопит Ирвин.

–  Мы будем подпрыгивать и хватать малышек!  – ору я.

–  Это хорошо,  – говорит Ирвин.

–  Мы облаем всех бешеных псов!  – торжествующе надрывается Рафаэль. Ба-бах по столу.  – Это будет —

–  Мы будем качать малышек у себя на коленках,  – говорит Саймон непосредственно мне.

–  Малышек-пышек, мы будем как смерть, мы упадем на колени чтоб испить из беззвучных потоков. (Рафаэль.)

–  Ух ты

–  Чё это значит?

Рафаэль пожимает плечами. Открывает рот:

–  Мы молоты вобьем им в пасть! Они будут молотами огня! Сами молоты будут в огне! Он будет вбивать и вбивать им во властные мозги!  – То как он произносит мозги проникает нам под самую кожу, смешные раскаты… густые, искренние звуки… «муаззги…»

–  Когда же я смогу стать командиром звездолета?  – спрашивает Лазарь которому от нашей революции ничего больше не надо.

–  Лазарь! Мы снабдим тебя воображаемыми золотыми горлицами вместо мотора! Мы повесим чучело св. Франциска! Мы убьем всех крошек у себя в мозгах! Мы вольем вино в глотки разлагающихся лошадей!!! Мы притащим парашюты на поэтическое чтение!

(Ирвин держится за голову.)

Это лишь избранные примеры того что он говорит на самом деле —

И мы все грузим, типа Ирвин грузит вот таким:

–  Мы будем показывать задницы на экранах Голливуда.

Или я говорю:

–  Мы привлечем внимание гнилой урлы!

Или Саймон:

–  Мы покажем им золотой мозг наших хуев.

То как эти люди разговаривают – Коди говорит:

–  Мы отправимся на Небеса опираясь на руку того кому помогли.

92

Проездом как исчезающая молния, и не беспокойся —

Мы все втискиваемся в две разные машины, Дональд едет впереди, и отъезжаем на поэтическое чтение которое мне будет не по кайфу на самом деле и я его еле выдержу, я уже вбил себе в голову (вино и прочее) выскользнуть в бар и встретиться со всеми потом —

–  Кто этот Меррилл Рэндалл?  – спрашиваю я – поэт который будет читать свою работу.

–  Это такой тонкий элегантный парень в очках в роговой оправе и с миленькими галстучками которого ты встречал в Нью-Йорке в «Ремо» но не запомнил,  – говорит Ирвин.  – Из толпы Харцджона —