Ангелы Опустошения Керуак Джек

93

Мы усаживаемся на бордюр а Рафаэль заваливается садясь по-турецки прямо на дорогу лицом к нам и начинает говорить и жестикулировать в воздухе теми руками – Некоторые из нас сидят скрестив ноги – Долгую речь произносит он в которой слышится пьяное торжество, мы все пьяны, но в ней еще все равно есть это птичье-чистое Рафаэлево торжество но вот подходят легавые, и подтягивается патрульный крейсер. Я поднимаюсь и говорю

–  Пошли, мы слишком шумим,  – и все идут за мной следом но фараоны наезжают и хотят узнать кто мы такие.

–  Мы только что вышли вон с той большой вечеринки вон там.

–  Так вы слишком сильно шумели – Нам три звонка от соседей поступило.

–  Уже уходим,  – говорю я и поворачиваюсь идти, а кроме этого полицейские теперь начинают врубаться в большого бородатого Ирвина Авраама и в спасенного благородного на вид Дэвида и в сумасшедшего горделивого художника а затем они видят Лазаря с Саймоном и приходят к выводу что это будет чересчур для их участка, а так конечно и оказалось бы – Я хочу научить своих бхикку избегать властей, как написано в Дао, это единственный путь – Это единственная прямая линия, насквозь —

Теперь мы владеем миром, мы покупаем вина на Маркет-стрит и все ввосьмером запрыгиваем в автобусы и пьем там сзади и слезаем и идем крича вниз по самым серединам улиц с большими долгими разговорами – Забираемся на холм и длинной тропой и вверх до травяного тротуара на вершине с которой открывается панорама огней Фриско – Сидим в траве и пьем вино – Все болтаем – Затем до фатеры этого мужика, в дом со двором, большой хай-фай электромагнитный пу-бах здоровенный фонограф и они с гулом запускают здоровенные номера, органные мессы – Левеск-художник падает а думает что его ударил Саймон, и плача приходит нам пожаловаться – Я начинаю плакать из-за того что Саймон кого-то ударил, все это пьяно и сентиментально, Дэвид в конце концов уходит – Но Лазарь «это видал», видел как Левеск упал и ударился, и на следующее утро оказывается что никто никого не бил – Вечерок отчасти глуповатый но полный торжества которое наверняка было пьяным торжеством.

Утром Левеск приходит с тетрадкой и я говорю ему

–  Никто тебя не бил!

–  Ну я рад слышать это!  – ревет он – Я как-то раз сказал «Ты должно быть мой брат который умер в 1926 году и был великим художником и рисовальщиком в девять лет, ты когда родился?» но теперь понимаю что они вовсе не одно и то же лицо – если так, то Карма исказила. Левеск искренен с большими голубыми глазами и очень хочет помочь и очень смиренный но и он тоже вдруг может обезуметь прямо на глазах и бешено заплясать по улице что пугает меня. К тому же он смеется «Муии хи хи ха ха» и нависает за спиной…

Я изучаю его тетрадку, сижу на веранде разглядывая город, провожу спокойный день, набрасываю вместе с ним картинки (один набросок который я делаю это спящий Рафаэль, Левеск говорит «О это Рафаэль-от-пояса в самый раз»)  – Потом мы с Лазарем моросим призраками ему в тетрадку нашими суматошными мультяшными карандашами. Я бы хотел увидеть их снова, особенно странные бродящие призрачные линии Лазаря, которые тот рисует с ослепительно озадаченной улыбкой… Затем ей-богу мы покупаем свиные отбивные, весь магазинный запас, мы с Рафаэлем обсуждаем Джеймса Дина перед стендом кинотеатра,

–  Что за некрофилия!  – вопит он, имея в виду что девчонки обожают покойного актера но то чем актер не является, то что актер есть – Готовим на кухне свиные отбивные и уже стемнело. Предпринимаем короткую прогулку вверх по той же самой странной тропе через пустырь с утесной травой, пока мы спускаемся снова Рафаэль шагает сквозь лунную ночь в точности как опиетрубочный китаец, руки у него глубоко в рукавах а голова склонена и он идет дальше и дальше, по-настоящему темный и странный и согбенный под горестными соображениями, взгляд его поднимается и прочесывает окрестность, он выглядит потерянным как маленький Ричард Бартелмесс[76] в старой картине о лондонских опиекурильщиках под фонарями, по сути Рафаэль заходит как раз под фонарь и переходит к другой темноте – руки в рукавах он выглядит угрюмо и сицилийски, Левеск говорит мне

–  О как бы я хотел написать его когда он идет вот так.

–  Нарисуй сначала карандашом,  – говорю я, потому что весь день безуспешно рисовал его тушью —

Мы входим и я иду спать, в свой спальник, окна открыты к прохладным звездам – И сплю я со своим крестиком.

94

Наутро «Я и Рафаэль и Саймон» уходим сквозь жаркое утро сквозь большие цементные фабрики и чугунолитейные заводы и депо, мне хочется идти и показывать им разное – Сначала они стонут но потом начинают интересоваться большими электромагнитами которыми поднимают кучи прессованного металлолома и сваливают их в саморазгружающиеся вагоны, блэм, «просто выпуская сок рубильником, питание обрубается, масса падает», объясняю я им.

–  А масса равна энергии – а масса плюс энергия равняется пустота.

–  Ага но ты только погляди на эту ч-чер-то-ву штукенцию,  – говорит Саймон, раскрыв рот.

–  Здорово!  – вопит Рафаэль стуча по мне кулаком.

Мы шагаем дальше – Мы собираемся посмотреть на железнодорожной ли станции Коди – Заходим прямо в раздевалку проводников и я даже вижу приходили мне сюда письма или нет, с того времени два года назад когда я и сам был тормозным кондуктором, затем дергаем оттуда увидеться с Коди на Пляже – в кофейне – Остаток пути едем автобусом – Рафаэль захватывает заднее сиденье и говорит громко, маньяк он хочет чтоб его слышал весь автобус, если ему хочется поговорить – Между тем у Саймона банан только что купленный и ему хочется знать у нас такие же или больше.

–  Больше,  – отвечает Рафаэль.

–  Больше?  – вопит Саймон.

–  Ну да.

Саймон принимает эту информацию с полным серьезным соображением и пересоображением, я вижу как он шевелит губами и подсчитывает —

Ну конечно же Коди там, на дороге, толкает свою малолитражку на 40 милях в час на крутую горку, вписывается задом в щель на стоянке и выпрыгивает – дверца широко распахнута он высовывает широкую смеющуюся красную рожу верещит что-то нам парням на улице и одновременно отгоняет налетающих автомобилистов —

Мы несемся на квадрат к одной красивой девчонке, прекрасная квартирка, у девчонки короткая стрижка, она в постели, под одеялами, она болеет, у нее большие грустные глаза, она просит чтобы я включил погромче Синатру на проигрывателе, у нее там весь альбом вертится – Да, нам можно взять ее машину – Рафаэль хочет перевезти свое барахло, от Сони, на новую квартиру с гулянкой где была органная музыка и Левеск плакал, о’кей, машина Коди слишком маленькая – А потом мы схиляем на скачки —

–  Нет на скачки в моей машине нельзя!  – кричит она —

–  Ладно —

–  Мы вернемся,  – Мы все окружаем ее восхищаясь, немного сидим, у нас даже есть долгие молчания в которые она тогда поворачивается и давай на нас смотреть и в конце концов обращается к нам:

–  Вы что чуваки задумали – в общем,  – чихает – Ух,  – говорит она,  – Расслабьтесь – В том смысле, что знаете?  – Типа, знаете? —

Ага, мы все соглашаемся но не можем все одновременно влезть поэтому отчаливаем на скачки но переезд Рафаэля отнимает у нас все время и в конце концов Коди начинает соображать что мы снова опоздаем к первому заезду —

–  Я опять пропущу ежедневный двойной?  – неистово орет он – показывая свой раскрытый рот и зубы – он в самом деле по-серьезу.

Рафаэль выуживает все свои носки и шмотки а Соня говорит:

–  Слушай, я не хочу чтобы все эти старые кошки знали про мою жизнь – Я живу, видишь —

–  Это клево,  – говорю я, а самому себе: совершенно серьезная девчоночка серьезно влюбленная – У нее уже есть новый мальчик именно это она и хочет сказать – Мы с Саймоном поднимаем большие альбомы пластинок и книги и сносим их вниз к машине где дуется Коди —

–  Эй Коди,  – говорю я,  – поднимись поглядеть на симпатичную девчонку —

Ему не хочется – в конце концов я говорю

–  Нам нужны твои мускулы чтоб все это перетащить,  – и тогда он идет но когда мы уже всё уладили и опять сидим в машине готовые ехать, и Рафаэль говорит

–  Фу! ну всё!  – Коди произносит:

–  Хмф, мускулатура

Нам надо доехать до новой квартиры, и там я впервые замечаю прекрасное пианино. Хозяин, Эрман, еще даже не вставал. Левеск тоже здесь живет. Рафаэль по крайней мере оставит тут пожитки. Уже слишком поздно и для второго заезда поэтому мне наконец удается убедить Коди не ездить на скачки вовсе а поехать в следующий раз, завтра проверить результаты (позже выясняется что он бы продулся) и просто покайфовать денек ничем особым не занимаясь.

Поэтому он вытаскивает доску и играет в шахматы с Рафаэлем чтобы расколотить того в отместку – Его злость уже поумерилась с той точки когда он пихал Рафаэля локтями разворачивая машину так что Рафаэль вопил

–  Эй зачем ты меня бьешь? Почему ж ты не думаешь —

–  Он бьет тебя потому что обижен что ты наколол его и заставил перевозить его барахло а он теперь опоздал на бега. Он тебя карает!  – добавляю я, пожимая плечами – Теперь Коди, услыхав что мы так разговариваем, кажется явно доволен и они разыгрывают большие злые шахматные партии, где Коди вопит

–  Попался!  – пока я проигрываю большие громкие пластинки, Онеггера, а Рафаэль крутит Баха – Мы только придуриваемся, а на самом деле я гоняю за двумя картонками пива.

Тем временем хозяин, Эрман, который спал у себя в комнате, выходит, немного наблюдает за нами и возвращается в постель – Ему до фонаря, ему хватает той музыки что ревет для него – Это пластинки Рафаэля, Реквиемы, Вагнер, я прыгаю и запускаю Телониуса Монка —

–  Это смешно!  – вопит Рафаэль изучая свою безнадежную шахматную позицию – Затем позже: – Поумрей ты не даешь мне закончить эндшпиль, ты стягиваешь все шахи с доски, поставь их обратно, чё —

А Коди срывает фигуры с доски и снова швыряет их так быстро что я вдруг спрашиваю себя а не Мелвиллов ли он Шулер[77] играющий в баснословно скрытные честные шахматы.

95

Потом Коди уходит в ванную и бреется, а Рафаэль тяжело опускается за пианино положив один палец на клавиши.

Ударяет одну ноту затем две и снова одну —

Наконец он принимается играть мелодию, прекрасную мелодию никем не слыханную прежде – хоть Коди, с бритвой у подбородка, и заявил что это «Остров Капри»[78] – Рафаэль пускается раскладывать задумчивые пальцы по аккордам – довольно скоро у него весь сонатный этюд выходит так изумительно что получаются связки и рефрены, возвращается к рефренам со свежими новыми темами, поразительно как неожиданно он выплямкивает совершенный нотный плач возобновляя свою Песнь Итальянской Птицы Любви – Синатра, Марио Ланца, Карузо, все поют эту птичье-чистую ноту виолончельной печали какая видна у грустных Мадонн – их притягательность – у Рафаэля притягательность как у Шопена, мягкие понимающие пальцы с разумением возложенные на клавиатуру, я отворачиваюсь от окна возле которого стою и неотрывно гляжу на играющего Рафаэля думая. «Это его первая соната» – Я замечаю что все тихонько слушают, Коди в ванной а старина Джон Эрман в постели, уставясь в потолок – Рафаэль играет на одних белых клавишах, как будто в предыдущей жизни возможно (помимо Шопена) он мог быть неизвестным органистом в звоннице игравшим на древнем готическом органе без минорных нот – Поскольку он делает все что ему хочется со своими мажорными (белыми) нотами и извлекает неописуемо прекрасные мелодии которые неуклонно становятся более трагичными и разбивают сердце, он чистая птица певчая, он сам это сказал, «Я чувствую себя птичкой певчей», и сказал он это так сияюще. Наконец у окна пока я слушаю, каждая нота совершенна и впервые в его жизни он за пианино перед серьезными слушателями вроде преподавателя музыки в спальне, становится так грустно, песни слишком прекрасны, чисты как и его высказывания, показывают что рот у него так же чист как и рука – его язык так же чист как и рука так что рука его знает куда идти за песней – Трубадур, Трубадур Раннего Возрождения, играет на гитаре для дам, а они от этого плачут – Я от него тоже плачу… слезы наворачиваются мне на глаза когда я его слышу.

И я думаю «Как же давно это было я стоял у окна, когда был учителем музыки в Пьерлуиджи и открыл нового гения в музыке», у меня в самом деле бывают такие грандиозные мысли – означает что в предыдущем перерождении я был мной а Рафаэль новым гениальным пианистом – за занавесями всей Италии плакала роза, и луна освещала птицу любви.

Затем я представляю себе как он играет вот так, со свечами, как Шопен, даже как Либерачи, бандам женщин вроде Розы, заставляя их плакать – Я воображаю себе это, зарождение спонтанного виртуоза-композитора, чьи работы записываются на магнитофон, потом переписываются нотами, и он следовательно «пишет» первые свободные мелодии и гармонии мира, которые должны быть древней нетронутой музыкой – Я вижу, по сути, он возможно музыкант даже более великий чем поэт а поэт он великий. Потом я думаю: «Значит Шопен получил своего Урсо, и теперь поэт дует как по пианино так и по языку» – Я рассказываю все это Рафаэлю, который едва ли не верит мне – Он играет еще одну мелодию все равно такую же прекрасную что и первая. И так я понимаю что он может делать это всякий раз.

Сегодня тот вечер когда нас должны фотографировать для журнала поэтому Рафаэль вопит на меня

–  Не причесывайся – пускай волосы останутся непричесанными!

96

И пока я стою у окна, отставив одну ногу как Парижский Денди, я осознаю великость Рафаэля – величие его чистоты, и чистоту его уважения ко мне – и того что позволил мне носить Крест. Это его девушка Соня только что спросила:

–  Ты разве больше не носишь Крест?  – и таким гадским тоном что как бы указала: носил усталый крестик пока жил со мною?  –

–  Не причесывайся,  – говорит мне Рафаэль, и у него нет денег,  – Я не верю в деньги.  – Человек на кровати в спальне едва его знает, а он въехал такой, и играет на пианино – Преподаватель музыки и впрямь соглашается как я вижу на следующий день, когда Рафаэль начинает играть в совершенстве, после более медленного начала чем прежде из-за моего возможно скоропалительного упоминания о его музыкальном таланте – его музыкальном гении – затем Эрман выходит из своей больничной палаты и разгуливает в банном халате, и когда Рафаэль извлекает совершенно чистую мелодическую ноту, я смотрю на Эрмана а тот смотрит на меня и мы оба похоже киваем в согласии – Потом он стоит несколько минут наблюдая за Рафаэлем.

Между теми двумя сонатами нас все-таки сфотали и мы все напились поскольку кто ж будет оставаться трезвым ради фотографирования и ради того чтобы называться «Пылающе-Прохладными Поэтами» – Мы с Эрвином поставили Рафаэля между собой, как я предложил, как я сказал «Рафаэль самый низенький, должен стоять в середине» и вот так рука об руку все втроем мы позировали перед миром Американской Литературы, кто-то сказал когда затвор щелкнул: «Ну и троица!» типа как про одного из этих Миллионно-Долларовых Игроков – Вот он я левый крайний, быстрый, блестящий бегун, базовый, автор длинных подач, некоторые из-за собственного плеча, по сути я стенобой вроде Пита Рейзера и весь избит, я Тай Кобб, я бью и убегаю и краду и хлопаю по этим базам с искренней яростью, они зовут меня Персиком – Но я чокнут, никому никогда моя личность не нравилась, я отнюдь не Малыш Рут Возлюбленный – Центровой Рафаэль светловолосый Димадж который может разыгрывать безупречный мяч не показывая что он старается или напрягается, такой вот Рафаэль – правый игрок серьезный Лу Гериг, Ирвин, который делает длинные подачи с левой руки по окнам Бронкса на Харем-Ривер – Позже мы позируем с величайшим кэтчером всех времен Беном Фейганом, кривоногие старина Мики Кокрэн вот он кто, Хэнк Гауди, он без проблем надевает и снимает свои щитки и маску между иннингами —

Я хотел добраться до его колледжа в Беркли, где есть маленький дворик и дерево под которым я спал Осенними звездными ночами, листья осыпались на меня во сне – В этом коттедже у нас с Беном был большой борцовский поединок закончившийся тем что я всадил в руку занозу а он повредил себе спину, два громадных топочущих носорога мы боролись прикола ради, как я последний раз делал в Нью-Йорке в мансарде с Бобом Кримом, после чего он за столом разыгрывал Французское Кино, с беретами и диалогом – Бен Фейган с красным серьезным лицом, голубыми глазами и в больших очках, который был Наблюдателем на старой доброй Закваске за год до меня и тоже знал горы – «Проснись!  – вопит он, буддист,  – Не наступи на трубкозуба!» Трубкозуб это муравьед – «Будда говорит: – не перегибайся назад». Я говорю Бену Фейгану: «Почему солнце сияет сквозь листву?» – «Это ты виноват» – Я говорю: «Каково значение того что ты намедитировал что твоя крыша слетела?» – «Это значит что лошадь рыгает в Китае а корова мычит в Японии».  – Он садится и медитирует с большими надрывными вздохами – У меня было видение он сидел в пустом пространстве вот так же, только склоняясь вперед с широкой улыбкой – Он пишет большие поэмы о том как превращается в 32-футового Гиганта из золота – Он очень странный – Он столп силы – Мир станет лучше из-за него – Мир должен стать лучше – И это потребует усилий —

Я предпринимаю усилие и говорю: «Ай кончай Коди тебе должен понравиться Рафаэль» – и поэтому притащу Рафаэля к нему домой на выходные. Я буду покупать пиво для всех хоть и выпью большую часть сам – Значит куплю еще – Пока не разорюсь – Карты правду говорят – Мы, Мы? Я не знаю что делать – Но мы все одно и то же – Теперь я это вижу, мы все одно и то же и всё выйдет отлично если мы только оставим друг друга в покое – Перестанем ненавидеть – Перестанем не доверять – Какой смысл, печальный красильщик?

Разве ты не собираешься умирать?

Тогда зачем покушаться на своего друга и врага —

Мы все друзья и враги, прекратим же, перестанем драться, проснемся, все это сон, на самом деле это не золотая земля делает нам больно когда вы думаете что именно золотая земля делает нам больно, это всего лишь золотая вечность блаженной безопасности – Благословите маленькую мушку – Не убивайте больше – Не работайте на бойнях – Можно выращивать зелень и изобретать синтетические фабрики в конце концов управляемые атомной энергией которая будет выплевывать нам буханки хлеба и невыносимо вкусные химические отбивные и сливочное масло в банках – почему бы и нет?  – одежда наша будет носиться вечно, изумительный пластик – у нас будет совершенная медицина и лекарства которые пронесут нас сквозь всё кроме смерти – и мы все согласимся что смерть есть наша награда.

Может кто-нибудь встать и согласиться со мной? Тогда хорошо, вам нужно у меня на службе только благословить и усесться.

97

И вот мы выходим и напиваемся и врубаемся в сей-шак в «Погребке» где Брю Мур дует на тенор-саксофоне, держа его мундштуком в уголке рта, его щека раздута круглым мячиком как у Гарри Джеймса[79] и Диззи Гиллеспи, и играет он совершенно прелестную гармонию к любой мелодии которая приходит им на ум – Он мало внимания обращает на кого бы то ни было, пьет свое пиво, нагружается и взгляд у него тяжелеет но он ни разу не пропускает ни такта ни ноты, потому что музыка это его сердце, и в музыке он обрел то чистое послание которое надо передать миру – Беда лишь в том, что они не понимают.

Например: я сижу на краю эстрады у самых ног Брю, лицом к бару, но склонив голову к пиву, из скромности разумеется, однако вижу они его не слышат – Там и блондинки и брюнетки со своими мужчинами и они строят глазки другим мужчинам и чуть-не-драки бурлят в атмосфере – Войны будут развязаны из-за женских глаз – и перестанет хватать гармонии – Брю дует прямо на них, «Рождение блюза»,[80] даун-джазово и когда подходит его очередь вступить в мелодию он выдает изумительно прекрасную новую идею провозглашающую славу грядущего мира, пианино гулко лязгает аккордом понимания (блондин Билл), святой барабанщик со взором обращенным к небесам отбивает такт и рассылает ангельские ритмы которые привязывают всех к работе – Разумеется бас копит силу и под пальцем который весь зудит перед щипком и под другим пальцем что скользит по струнам чтоб извлечь звук в точном гармоническом ключе – Разумеется музыканты в зале слушают, орды цветных ребятишек с темными лицами сияющими в сумраке, белки глаз круглые и искренние, держа в руках стаканы лишь ради того чтобы попасть сюда и услышать – То что они хотят слушать правду гармонии предвещает что-то хорошее в людях – Брю однако должен пронести свое послание в нескольких рефренах-главах, его идеи всё больше устают чем вначале, он и впрямь сдается когда нужно – кроме этого ему хочется сыграть новую мелодию – Я именно это и делаю, постукиваю ему по ботинку засвидетельствовать что он прав – Между отделениями он сидит рядом со мной и Гией и много не говорит и делает вид что притворяется что вообще много сказать не может – Он скажет это в свою дудку —

Но даже Небесный червь времени выедает внутренности у Брю, так же как и у меня, как и у вас, и так трудно жить в мире где стареешь и умираешь, зачем быть дис-гармоничным?

98

Давайте будем как Дэвид Д’Анджели, давайте молиться стоя на коленях каждый сам по себе – Давайте скажем «О Мыслитель всего этого, будь добр» – Давайте умилостивим Его, или это, чтобы оно было добрым в тех своих мыслях – От Него требуется только думать добрые мысли, Господи, и мир спасен – А каждый из нас и есть Бог – Что ж еще? И что еще если мы молимся стоя на коленях в уединенности?

Я сказал свой мир и покой.

У Мэла мы тоже побывали (Мэл Именователь, Мэл Дэмлетт), после сейшна, и вот он в своей аккуратной матерчатой шапочке и аккуратной спортивной рубашечке и в клетчатом жилете – но бедняжку Малышку жену его прет по «Миллтаунам»,[81] и она вся изводится когда он выходит с нами выпить – Это я сказал Мэлу за год до этого, услышав что он спорит и ссорится с Малышкой, «Целуй ее живот, просто люби ее, не сражайся» – И это действовало целый год – Мэл всего-навсего работает доставщиком телеграмм в «Западном Союзе», гуляет по улицам Сан-Франциско с тихими глазами – Мэл вежливо идет со мною теперь туда где у меня в выброшенном ящике из-под китайской бакалеи запрятана бутылка, и мы немного чествуемся как встарь – Он больше не пьет но я говорю ему «Эти несколько глотков пускай тебя не беспокоят» – О Мэл был еще тот любитель! Мы валялись на полу, радио на всю катушку, пока Малышка была на работе, с Робом Доннелли мы валялись там холодным туманным днем и просыпались только взять еще пузырь – еще квинту «токая» – чтоб выпить ее под новый взрыв разговоров, потом все втроем засыпали на полу снова – Худший запой что у меня был – три дня такого и ты больше не жилец – И в этом нет нужды

Господи будь милостив. Господи будь добр как бы Тебя ни звали, будь добр – благословляй и наблюдай.

Следи за теми мыслями, Господи!

Все у нас этим и закончилось, пьяные, фотки наши сняты, и спали у Саймона а наутро были Ирвин и Рафаэль и я теперь уже неразрывно сплетенные в своих литературных судьбах – Считая что это важная вещь —

Я стоял на голове в ванной чтобы подлечить ноги, после всего пиенья-куренья, а Рафаэль открывает окошко ванной и вопит

–  Смотрите! он стоит на голове!  – и все несутся позыбать, включая Лазаря, и я говорю

–  Ох бля.

Поэтому Ирвин позже в тот же день говорит Пенни «Ох иди постой на голове на перекрестке» когда та спросила его «Ох что же мне делать в этом безумном городе с вами безумными парнями» – Ответ достаточно законный но детишкам не следует ссориться. Потому что мир охвачен пламенем – глаз в огне, то что он видит в огне, самое видение глазом в огне – это лишь означает что все кончится чистой энергией и даже не ею. Это будет блаженственно.

Честное слово.

Я знаю потому что вы знаете.

К Эрману, наверх, на этот странный холм, мы отправились, и Рафаэль сыграл нам свою вторую сонату для Ирвина, который не совсем понял – Но Ирвину нужно понять так много про сердце, про то что сердце говорит, что у него нет времени понимать гармонию – Мелодию-то он понимает, и климактические Реквиемы которыми дирижирует для меня, как бородатый Леонард Бернстайн, в громадных рукопростертых финалах – На самом деле я говорю «Ирвин, из тебя выйдет хороший дирижер!» – Но когда Бетховен вслушивался в свет и на горизонте его городка был виден маленький крест, его костистая скорбная голова понимала гармонию, божественный гармоничный мир, и никогда не было никакой нужды дирижировать Симфонией Бетховена – Или дирижировать его пальцами по сонатам —

Но все это разные формы одного и того же.

Я знаю что непростительно перебивать историю таким вот трепом – но я должен снять его со своей груди иначе умру – Умру я безнадежно —

И хотя умирать безнадежно не есть в самом деле умирать безнадежно, и это всего лишь золотая вечность, это не по-доброму.

Бедолага Эрман к этому времени пластом лежит от лихорадки, я выхожу и вызываю ему врача, который говорит:

–  Мы ничего не можем сделать – скажите ему чтоб пил побольше соков и отдыхал.

А Рафаэль вопит:

–  Эрман ты еще должен показать мне музыку, как играть на пианино!

–  Как только полегчает

Печальный день – На улице убывающего дикого солнца Левеск-художник выделывает тот безумный лысоголовый танец который меня так напугал, будто танцевал сам дьявол – Как эти художники могут такое принять? Он вопит какие-то насмешки кажется – Троица, Ирвин, Рафф, я, отправляется этой одинокой тропой —

–  Я чую дохлого кота,  – говорит Ирвин —

–  Я чую дохлого славного китайца,  – говорит Рафаэль, как и прежде подобрав руки в рукава широко шагая в сумерках вниз по отвесной тропе —

–  Я чую дохлую розу,  – говорю я —

–  Я чую сладкое старье,  – говорит Ирвин —

–  Я чую Власть,  – говорит Рафаэль —

–  Я чую печаль,  – говорю я —

–  Я чую холодную розовую лососину,  – добавляю я —

–  Я чую одинокую сладкогоречь паслена,  – говорит Ирвин —

Бедняга Ирвин – Я смотрю на него – Мы знаем друг друга пятнадцать лет и не отрывали друг от друга тревожных взглядов в пустоте, теперь это подходит к концу – будет темно – мы должны быть мужественными – не мытьем так катаньем мы выберемся на счастливое солнышко своих мыслей. Через неделю все это будет забыто. К чему умирать?

Мы грустно заходим в дом с билетом в оперу, данным нам Эрманом который не сможет пойти, велим Лазарю принарядиться к своему первому в жизни вечеру в опере – Мы завязываем ему галстук, выбираем ему рубашку – Мы причесываем его —

–  Чё я там буду делать?  – спрашивает он —

–  Просто врубайся в людей и в музыку – будет Верди, давай я тебе всё расскажу про Верди?  – вопит Рафаэль и объясняет, заканчивая объяснение длинным пассажем про Римскую империю,  – Ты должен знать историю! Ты должен читать книжки! Я скажу тебе какие книжки читать!

Саймон тоже там, нормалёк, мы все берем такси до оперы и высаживаем там Лазаря и едем дальше увидеться в баре с Маклиром – Патрик Маклир поэт, наш «недруг», согласился встретиться с нами в баре – Мы высаживаем Лазаря среди голубей и людей, внутри огни, оперный клуб, отдельный шкафчик в гардеробе, ложи, драпировки, маски, будут давать оперу Верди – Лазарь увидит все это погруженным в гром – Бедный пацан, он боится входить туда один – Он волнуется что скажут о нем люди —

–  Может с девчонками познакомишься!  – подталкивает Саймон и в натуре толкает его.  – Иди, развлекайся, ну же. Целуй их и щипай их и мечтай об их любви.

–  Ладно,  – соглашается Лазарь и мы видим как он скачет в оперу в своем сборном костюме, галстук развевается – целая жизнь для «Симпатяги» (как звала его учительница в школе) жизнь скачек в оперы смерти – оперы надежды – чтобы ждать – наблюдать – Целая жизнь снов о потерянной луне.

Мы едем дальше – таксист вежливый негр который с искренним интересом слушает что Рафаэль вещает ему о поэзии —

–  Ты должен почитать поэзию! Ты должен врубиться в красоту и истину! Неужели ты не знаешь о красоте и истине? Это Китс сказал, красота это истина а истина это красота[82] а ты прекрасный человек, ты должен знать такие вещи.

–  Где ж мне взять таких книжек – в библиотеке наверно…

–  Конечно! Или походи по книжным на Северном Пляже, купи брошюрок со стихами, почитай что говорят мучимые и голодные о мучимых и голодных.

–  Это мучимый и голодный мир,  – признает он с разумением. Я в темных очках, рюкзак у меня уже весь упакован и я готов прыгнуть на товарняк в понедельник, я слушаю внимательно. Хорошо. Мы пролетаем синими улицами разговаривая искренне, как граждане Афин, Рафаэль это Сократ, он покажет, таксист Алкивиад, он купит, Ирвин Зевс наблюдающий, Саймон Ахилл понежневший повсюду. Я Приам, сокрушаюсь по своему сожженному городу и убитому сыну и по пустой растрате истории. Я не Тимон Афинский, я Крез я кричу правду на горящих похоронных дрогах.

–  Ладно,  – соглашается таксист,  – Буду читать поэзию,  – и приятно желает нам спокойной ночи и отсчитывает сдачу и мы бежим в бар, к темным столикам в глубине, как в задних комнатах Дублина, и тут Рафаэль ошарашивает меня обрушившись на Маклира:

–  Маклир! ты не знаешь об истине и красоте! Ты пишешь стихи а ведь ты шарлатан! Ты живешь жестокой бессердечной жизнью буржуазного предпринимателя!

–  Что?

–  Это все равно что убивать Октавиана сломанной скамейкой! Ты гадкий сенатор!

–  К чему ты все это говоришь —

–  Потому что ты меня ненавидишь и думаешь что я говно!

–  Ты никудышный макаронник из Нью-Йорка, Рафаэль,  – ору я и улыбаюсь, чтобы показать «Ну теперь-то мы знаем единственное больное место Рафаэля, хватит спорить».

Но стриженный под машинку Маклир все равно не желает мириться с оскорблением или с тем что его обставили в беседе и наносит ответный удар и говорит:

–  А кроме этого никто из вас ничего в языке не смыслит – кроме Джека.

Ну ладно тогда раз уж я смыслю в языке давайте не будем им пользоваться для ссор.

Рафаэль произносит свою обличительную Демосфенову речь слегка прищелкивая кончиками пальцев в воздухе, но он то и дело вынужден улыбаться чтобы осознать – и Маклир улыбается – что все это недоразумение основанное на тайных напрягах поэтов в штанах, в отличие от поэтов в тогах, вроде Гомера который слепо пел себе и его не перебивали и не редактировали и не отвергали слушатели раз и навсегда – Хулиганье в передней части бара привлекают вопли и качество разговора, «Паэзья» и мы чуть было не ввязываемся в драку когда уходим но я клянусь самому себе «Если придется драться с крестом чтобы защитить его то я буду драться но О лучше я уйду и пусть это всё сдует», что и происходит, слава богу мы выбираемся на улицу без помех —

Но тут Саймон разочаровывает меня тем что мочится прямо посреди улицы на виду у целых кварталов народу, до такой степени что один человек подходит и спрашивает

–  Зачем ты это делаешь?

–  Затем что мне надо было пописять,  – отвечает Саймон – Я спешу дальше со своим мешком, они хохоча идут следом – в кафетерии куда мы заходим выпить кофе Рафаэль вместо этого разражается большой громкой речью обращаясь ко всей аудитории и естественно обслуживать нас не хотят – Это всё опять про поэзию и правду но они считают же что это безумная анархия (и если судить по нашему виду)  – Я со своим крестом, с рюкзаком – Ирвин с бородой – Саймон с его сумасшедшим взглядом – Что бы Рафаэль ни сделал, Саймон будет пялиться в экстазе – Он ничего больше не замечает, люди в ужасе, «Они должны познать красоту», решительно говорит Саймон самому себе.

А в автобусе Рафаэль обращается к целому автобусу, уа, уа, пространная речь на сей раз о политике.

–  Голосуйте за Стивенсона!  – вопит он (бог весть по какой причине),  – голосуйте за красоту! Голосуйте за истину! Защищайте свои права!

Когда мы слазим, автобус останавливается, мои пивные бутылки которые мы опустошили громко перекатываются по полу в хвосте автобуса, негр-водитель обращается к нам с речью прежде чем открыть нам дверь:

–  И не вздумайте больше пить пиво у меня в автобусе… У нас простых людей и так хлопот в этом мире достаточно, а вы еще прибавляете,  – говорит он Рафаэлю, что не совсем правда если не считать того что вот прямо сейчас да, однако ни один пассажир не возмутился, это просто спектакль такой автобусный —

–  Это мертвый автобус едущий к смерти!  – говорит Рафаэль на улице.  – И шофер это знает и не хочет ничего менять!

Мы несемся на встречу с Коди на станции – На беднягу Коди, зашедшего в станционный бар позвонить, полностью облаченного в свою униформу, наваливается и хлопает по спине и воет банда чокнутых поэтов – Коди смотрит на меня как бы вопрошая: «Неужели ты не можешь их утихомирить?»

–  Что я могу сделать?  – говорю я.  – Только посоветовать доброту.

«О доброта будь она проклята!» вопит мир. «Пускай у нас будет порядок!» Как только порядок восстанавливается, выполняются заказы – Я говорю

–  Пусть у нас будет прощение везде – постарайтесь изо всех сил как только можете – простите – забудьте – Да, молитесь опустившись на колени о силе прощать и забывать – тогда все станет снежными Небесами.

Коди ненавистна одна мысль посадить Рафаэля и всю банду на поезд – Говорит мне

–  Причешись хоть, я скажу кондуктору кто ты,  – (бывший проводник)  – Поэтому я причесываюсь ради Коди. Ради ощущения порядка. Сойдет и так. Я лишь хочу проездом, Господи, к Тебе – Лучше я буду в Твоих объятьях чем в объятьях Клеопатры… до той ночи пока эти объятья не станут едиными.

Поэтому мы прощаемся с Саймоном и Ирвином, поезд вытягивается на юг в темноту – На самом деле это первый отрезок моего трехтысячемильного путешествия в Мексику и я покидаю Сан-Франциско.

99

Рафаэль, по наущению Коди, выбалтывает все об истине и красоте блондиночке, которая сходит в Миллбрэ не оставив нам адреса, потом засыпает на своем сиденье – Мы пыхтим по рельсам в ночь.

Вон идет старый тормозной кондуктор Коди со своей лампой в темноте – У него особый маленький фонарь которым пользуются все кондукторы и проводники и стрелочники их многие употребляют (таков жаргон, браток) вместо здоровенных громоздких штатных – Он помещается в карман синей тужурки, но ради вот этого маневра, который они сейчас производят, я спускаюсь на землю посмотреть пока Рафаэль спит потерявшимся деткой на пассажирском сиденье (дым, товарные дворы, это как старые сны о том как ты с отцом в железнодорожном поезде в большом городе полном львов)  – Коди рысью подбегает к паровозу и отсоединяет ему воздушные шланги затем подает сигнал «Полный ход» и они дизелюют к стрелке таща цветочный вагон на утро, на воскресное утро – Коди выпрыгивает и перебрасывает стрелку, в его работе я вижу яростную и истовую искренность в движениях, он хочет чтобы люди работающие с ним полностью были бы в нем уверены, и это потому что он верит в Бога (Господи благослови его – )  – машинист с кочегаром следят как его огонек встряхивается в темноте когда он спрыгивает с передней подножки и мчится к стрелке, да все по мелкому гравию который подворачивается у тебя под башмаками, он отпирает и перекидывает стрелку старой главной ветки и вот они выезжают на домашний ( – ) путь – у пути есть особое имя – что совершенно логично для всех железнодорожников и не значит ровным счетом ничего для всех остальных – но это их работа – а Коди Чемпион Тормозных Кондукторов на этой железной дороге – Я крючился на Обисповском Обломе под настилом вагона, уж я-то знаю – Проводники которые все беспокойно наблюдают и поглядывают на свои часы будут знать что Коди зря тратить время не станет и не облажается на главной, он выводит свой цветочный вагон и тот доставит Бодхисаттву к Папе в цветах – его маленькие детки перевернутся и вздохнут в своих колыбельках – Поскольку Коди родом из той земли где позволяют детям плакать[83] —

–  Проездом!  – говорит он помахивая большой ладонью,  – Посторонись, абрикосовое дерево!  – Бегом он возвращается к своей подножке и мы отчаливаем на сцепку – Я наблюдаю, в холодной смутно пахнущей фруктами ночи – звезды разбивают тебе сердце, чего они здесь?  – Вон там стоит холм с неясными огоньками улочек —

Мы сцепляемся, Коди вытирает и сушит руки в туалете пассажирского вагона и говорит мне

–  Парень разве ты не знаешь что я направляюсь на Иннисфри![84] Да сэр с теми лошадками я наконец научусь улыбаться снова. Чувак я просто буду улыбаться все время таким богатым я буду – Не веришь? Ты разве не видел что на днях случилось?

–  Ну да но это не важно.

–  Что не важно, день-ги?  – Он оскаливается вопя на меня, злой на своего брата что тот такой Иннисвободный —

–  Ладно, станешь ты миллионером. Не надо мне яхты с блондинками и шампанским, подай мне избушку в лесах. Хижину на Пике Опустошения.

–  И возможность,  – похлопывая меня, выпрыгнув,  – разыгрывать систему на те деньги которые я буду посылать тебе «Западным Союзом» как только мы будем готовы расширить наш бизнес на всю страну – Ты закроешь нью-йоркские бега, я буду держаться рельсов здесь и закрывать эти бега и отправим Старого Соню Рафаэля пусть сплавает на Тропические Парковые Острова – он может закрыть Флориду – а Ирвин Новый Орлеан —

–  А Марлон Брандо Санта-Аниту,  – говорю я —

–  А Марл пральна и вся банда —

–  Саймон в Сетабустопосском Парке в Сардинной России.

–  Семопальная Россия для Лазаря поэтому дорогой мой мальчик все это у нас в мешке намертво глухой крепкоголовый верняк,  – бья себе кулаком в ладонь,  – вот только мне надо спинку формы почистить, вот щетка, смахни у меня пылинки со спины будь добр?

И я гордо, как старый новоорлеанский проводник спального вагона из кино в старых поездах, начисто счищаю с его спины пылинки —

–  Прекрасно, мальчик мой,  – говорит Коди, кладя «Беговой формуляр» аккуратно в боковой карман форменки, и вот мы маршируем к Саннивейлу,  – вот он там старый Саннивейл,  – говорит Коди выглядывая пока мы с лязгом въезжаем на станцию, и он выходит выкрикивая «Саннивейл» пассажирам, дважды, и некоторые зевают и поднимаются – Саннивейл где мы с Коди вместе работали, а проводник сказал что он слишком много болтает хоть Коди только и показал мне как не надо забираться на подножку дизеля – (Если будешь забираться не с той стороны то тебя затянет под колеса, иногда в темноте этого не замечают) (Стоишь в темноте на путях и ничего не увидишь потому что низкая платформа подкрадывается к тебе словно змея)  – Поэтому-то Коди и есть Проводник Небесного Поезда, и нам всем он компостирует билеты поскольку мы все были хорошими ягнятками и верили в розочки и лампы и в глаза луны —

100

Но он злится на меня за то что я притащил к нему домой Рафаэля на выходные, хоть ему и наплевать, но он прикидывает что Эвелин тот не понравится, или то – Мы сходим с поезда в Сан-Хосе, будим Рафаэля и забираемся в его новую семейную машину, универсал-«рэмблер», и вперед, он зол, он швыряет автомобиль злобными выкрутасами однако шины не издают ни звука, он научился этому старому трюку раньше – «Ну ладно», кажется хочет сказать он, «приедем на фатеру и завалимся спать. И», произносит он громко, «вы парни вдвоем наслаждайтесь завтра Большим Футболом Профессионалов – „Упаковщики“ против „Львов“, я вернусь к шести и отвезу вас на заре в понедельник к первому обратному поезду – к тому на котором сам работаю, видите чтоб вам не пришлось волноваться о посадке – Ну ребятки, вот и хаза», свернув на узкий проселок, потом на другой, в проезд и к гаражу —

–  Вот мой отпадный Испанский Особняк и первым делом спать.

–  Я где сплю?  – спрашивает Рафаэль.

–  Ты спишь на диване в гостиной,  – говорю я,  – а я буду ночевать на травке в своем спальнике. У меня там уже есть свое местечко на заднем дворе.

Ну ладно, вылезаем и я иду на зады громадного двора посреди кустов и расстилаю свой мешок, из рюкзака, на росистой травке, и звезды холодны – Но этот звездный воздух бьет мне в голову и когда я забираюсь к себе в мешок это как молитва – Спать вот что как молитва, но под звездами, если просыпаешься среди ночи, часа в 3, то видишь в каком большом прекрасном Небесном Млечнопутном зале спишь, облачно-молочном с сотнями тысяч мириад вселенных и даже больше, количество неимоверно молочно, никакая Машина Унивак[85] с мозгопромытым разумом не сможет измерить протяженность нашей награды того что мы способны заглядывать туда —

А сон восхитителен под звездами, пусть земля и бугриста ты приспосабливаешь к ней свои члены и ощущаешь земную сырость но она лишь убаюкивает, во всех нас есть Индеец Палеолита – Кроманьонец или Гримальдийский Человек, который спал на земле, естественно, и зачастую под открытым небом, и глядел на звезды лежа на спине и пытался вычислить дипанкарово их количество или худу-улагу их тайну туманившуюся там – Без сомнения, он спрашивал «Почему?» «Почему, имя?» – Одинокие губы людей Палеолита под звездами, ночь кочевника – треск его костра —

Да-да, и звон его тетивы —

Купидон Пусти в меня Стрелу, я просто сплю вон там, крепко – Когда проснусь уже заря, и серо, и морозно, а я лишь зарываюсь обратно и сплю дальше – В доме Рафаэль переживает еще один опыт сновидения. Коди другой, Эвелин еще один, трое детей еще более иной, и даже песик – Все это осенит нежный рай тем не менее.

101

Я просыпаюсь под два восхитительных голоска пары маленьких девчушек и мальчугана:

–  Проснись Джек, завтрак готов.  – Они как бы выпевают «завтрак готов» поскольку им велели но затем отправляются на минутку поисследовать мои кусты потом вообще уходят и я встаю и бросаю вещмешок прямо там в соломенной траве Осени и захожу в дом умыться – Рафаэль проснулся и размышляет в кресле в углу – Эвелин вся такая сияющая блондинка поутру. Мы ухмыляемся друг другу и болтаем – Как я и думал она говорит

–  А чего ты в кухне на кушетке не спал?  – а я отвечаю

–  О я люблю спать у вас во дворе, у меня там всегда такие хорошие сны —

Она говорит

–  Что ж хорошо если людям в наше время еще хорошие сны снятся.

Она приносит мне кофе.

–  Рафаэль о чем задумался?

–  Я задумался о твоих хороших снах,  – произносит он отсутствующе грызя ноготь.